к югу. одним индийским летом

      

☘

Это была мама. До Джеммы не дозвониться, жаловалась она, — но к моменту, когда после быстрых переговоров сквозь контурную связь о погоде и самочувствии она попросила передать дочери трубку, Джемма уже скрылась в сырости и темноте номера. «Да, всё нормально, мам. С ней всё хорошо. Я попрошу её перезвонить». В паузе слышался лай гончих где-то на том конце. Прогнозы обратной дороги до Анкориджа были не утешительны: день не успел начаться, а температура резко упала, экипированная аритмичным грибным дождём, чтобы вновь подпрыгнуть к жаркому вечеру. Неумолимо разгоняющийся автомобиль дребезжал по грунтовым проездам, скользил по однополосному шоссе. Некоторое время они — упрямо — ехали по автостраде, пока не справляющиеся с нагрузкой дворники не побудили Джемму завернуть на съезд. Она припарковалась перед случайным пабом, вымахнувшим из катакомб субурбии. Прямая улица открывала обзор на караван тюнинговых ласточек под вывесками, протянутыми от столба к столбу. В воздухонепроницаемую, электрофицированную утробу они ввалились промокшими до ниточки, так что бармен, дежуривший за стойкой, окинув их оценивающим взором, но понимающим кивком, предоставил пару бумажных полотенец. Ещё даже не наступил полдень, и за исключением нескольких угрюмых посетителей теплозащитный паб был почти полностью пуст; состоял он, в основном, из параллельных линий длинных столов. Они приземлились на крайний, неподалёку от одинокого пожилого мужчины, глушащего осознанность стопками травяных настоек всех цветов радуги. Раскалывая гул дождя, гудели на стропилах старые кондиционеры. Марс не стал заказывать алкоголя, но поскольку ассортимент закусок был весьма ограничен, решил довольствоваться кукурузными чипсами, а вот лишь мельком взглянувшая на меню Джемма выбрала коктейль с белым ромом. Правда, в бедламе в сумке ей долго пришлось искать её удостоверение личности. — Вы двое, — послышалось хрипучее от влаги сбоку, — выглядите, как старшеклассники. Не в силах в откачанном воздухе сдержать раздражение, проступившее в голосе, Джемма быстро сказала: — Мы уже закончили школу, сэр. — Студенты… — пробормотал старик, залпом приканчивая стопку. — Что бы им пришлось делать в такое время в таком месте, ну-ка… — Мимо проезжали, — (пускай и не было похоже на то, чтобы их приглашали к диалогу). — Просто пережидаем дождь. Спустя несколько секунд зачем-то она решила добавить: — Направляемся в Анкоридж. — Анкоридж… — протянул мечтательно пожилой, пьяный, сгорбленный мужчина. — Я был в Анкоридже очень, очень давно. Слышал, они переименовали аэропорт в честь умершего сенатора Стивенса. Он погиб в авиакатастрофе! Надо же, как судьба может извернуться. В зародыш разговора вмешался бармен, скучающий за (с десяток раз протёртыми) скалами из бокалов: — Сколько ж лет назад это было, старина Джеффри? — Железнодорожная ветка, — пренебрегая комментариями, продолжал тот, — насколько я понимаю, не перевозит столько туристов, на сколько была рассчитана. А как много жилых комплексов они построили! Раньше строили на результат, на долговечность. Сейчас все стандарты смягчили. А бездомных на улицах не уменьшается, и налоговое бремя для владельцев недвижимости всё возрастает. — Так везде, старина Джефф. Во всех городах Америки. — Всё меньше учеников поступает в школы Анкориджа. То же с занятостью. В моё время начальство неохотно давало выходные из-за нехватки персонала на заводе… а на сегодняшний день, ты посмотри, и опытные инженеры не могут устроиться на работу. Анкоридж — он был когда-то столицей убийств в Америке. Там, где я жил, было много случаев насилия над детьми. Марс начинал терять самообладание. Бармен вынес миску с начос, и он вгрызся в них зубами. Он поднял взгляд на крохотный телевизор под потолком, который в дыму транслировал утренние новости. Репортёрка с подведёнными глазами и зализанным пучком бесстрастно вещала: «Четверо погибли и около девяти получили ранения в результате массовой стрельбы в средней школе Апалачи в штате Джорджия… Уровень воды в Амазонке достиг исторического минимума…» Апокалипсис, которого боялась мама, жил своей жизнью где-то вне агломерации поселений Аляски, постепенно, почти незаметно то приближаясь, то удаляясь. Джемма не обращала внимания на экран, занятая лаймовым мохито и монологом старины Джеффри. Ей, очевидно, было его жаль. Что за человек будет сидеть в баре утром, в будний день, совершенно один, уже значительно опьяневший? Разве что такой старина Джеффри. Когда они уходили, дождавшись окончания ливня, Джемма расплатилась за его настойки. (Марс наблюдал, как медленно она достаёт заначку из обложки своего паспорта. Не то чтобы у неё оставалось много денег после поездки, да и ей по-прежнему нужны были средства на бензин, на ночлег, еду в пути… Тем не менее, помешать ей Марс не решился.)   Вечером того дня на южной стороне Анкор Пойнт Марс и Джемма впервые попробовали травку. Они сидели в машине на грязной дешёвой парковке, борясь с дразнящим своею несбыточностью-непроходимостью головокружением. С красными белками, с тяжестью бытия, с потребностью принять душ и уснуть на непродавленном матрасе. Веерообразный аэрозоль от марихуаны откладывался в волокнах защемлённого мозжечка, словно кадр воспоминания, и масляный вкус медуницы немного сбивал с толку. — У тебя никогда не будет нормальной жизни, если ты будешь бежать и бежать, и бежать, и бежать, и бежать, и бежать, и… — на Джемму снизошла наркотическая мудрость. Зрачки полностью перекрыли её радужку. — Карма всё равно всех настигнет. Карма всех поимеет. Клетка Виши, обтягивающая азимуты разведённых плеч, троилась у Марса перед глазами; трогающие его висок мятные волосы плескались прохладою моря: горького и йодного. Рябили коттеджи в красный кирпич, утопленные в зелени, садовые ромашки, высушенные морские звёзды, ракушки, обточенные штормами… и всё вокруг. Окна забило сильными порывами растлевшего кипячённого сумасшедшее индийское лето. Они тонули в кожаных сидениях, будто в пухлом желе. Начавшийся с кислотно-розового закат постепенно перешёл в выжженный апельсин, словно вспышка наполовину окуренной сигареты. Деньги, оставленные на последнюю ночёвку в мотеле, были потрачены, поэтому спать решили в машине. Хотя мысли были медлительны, кружились, кружились, таяли в остекленевших от усталости, медленно моргающих глазницах Джеммы, идея не дать ей уснуть после, а не до него казалась довольно катарсической; но Марс ничего не мог с собою поделать, уплывая в бессознательное, надолго теряясь в однообразно-ладной перекличке сверчков и стрекоз, которую бесстрастно слушал только бледный и всё выше поднимавшийся лик лунного черепа. Когда Марс проснулся — от духоты и голода, — он обнаружил, что салон пропах травою, вкус которой уже не ощущался совершенно, и чем-то вроде освежителя воздуха, имитирующего море.   Перед отъездом из Анкор Пойнт они ещё раз проветрили головы на пляже национального парка. Река Анкор за проволочным забором была такою же раскалённой, как в первый раз. Еле слышно перекатывала она под вибрирующим южным ветром изумрудные волны, и те шумели вместе с кровью в ушах, нарастая, будто набат. В небольшом магазинчике фиксированных цен недалеко от побережья они купили одну на двоих полулитровую колу без сахара: Джемма не рассказала, с каких пор стала пить подобное, хотя и было нечто чуждое в её одержимости, нарочитой или нет, держаться подальше от нормальной еды, а Марс не стал спрашивать — в последний раз на чёрт знал сколько времени вперёд они могли бы разделить между собою что-нибудь запретно-вредное. Как в детстве. Дорога назад угнетала предчувствием конца и регресса к повседневности, однако воспринималась со вздохами обтекаемого, смутного облегчения. Марс водил ногтями по линиям маркера на потрёпанной карте, пересчитывая крестики и круги. Он, в общем-то, не понимал, в правильную ли сторону они движутся. Они очень, невероятно мало говорили, и он вспоминал времена средней школы, когда проходящая фазу злости и жестокости Джемма могла часами разглагольствовать за столом о мизогинии, Библии, внутренней политике США, о своей лучшей подруге, о стандартах красоты и домашнем труде, об ошибке Евы, о школе, искусстве, вещах, которые люди могли бы делать по-другому, греческой мифологии, современном кинематографе, о том, как важно было всё это и ничего одновременно. А сейчас она просто молчала. Это и называется взрослением? Магматические сполохи горизонта степенно сглаживались в менее стимулирующую плоскость, заменяя калейдоскопную Америку на концентрированную россыпь строгих, упрощённых строений. В тишине в машине, в терпком сосновом аромате, без шума, кроме провисающей клейкой ленты на фаре, хлопающей по бамперу, Марс пробирался в знакомую пустоту праздных раздумий. Прошедшие дни, окрашенные  дорогой, ощущались лишь секундным взрывом в префронтальной коре мозга. Было ужасно обнаружить, насколько он ненавидел тишину, непресыщенный простыми человеческими коммуникациями: для человека, чья жизнь была поглощена комнатным одиночеством большую часть времени, это было кощунственно. — Я всё ещё думаю над твоим предложением, — мягко сказал он, и Джемма будто выдернулась из сна за рулём автомобиля. — Каким предложением? — Поездка по штатам. Мы можем просто сбежать, Джемма, — неожиданно веселея, чуть не восклицал Марс в натянутом энтузиазме. — Мы ведь правда можем просто сбежать, разве нет? — Ну… — У меня нет никаких планов на будущее. Я не поступил в твой университет. У мамы с папой всё хорошо, но мы сможем подрабатывать и помогать им. Ведь есть много простых работ, где у нас даже документов не спросят. Разве это будет не здорово? Разве мы здесь для того, чтобы всю жизнь сидеть на месте и думать о… …смерти? Этого он сказать уже не смог. Его зубы болели, потому что он без конца сжимал и сжимал челюсти. С каждой прокомпостированной молчанием милей он терял способности смотреть прямо, отступать, преуменьшать значение или брать слова назад. В горле пересохло — он не пил чистой воды несколько часов. Застоявшееся, многолетнее желание застряло там, в пробелах между связками, как камешек в подошве. Абсурдное, до ужаса привлекательное… — Ну, да, — едва слышно выдохнула Джемма. — Не думаю, что кто-нибудь станет нас искать, кроме мамы с папой. Не совсем шёпот, дихотомия отрицания и принятия, тихая констатация колебаний воздуха салона, где крайности притуплялись и густо пульсировали вокруг в равновесии, ассимилированные вспышками фонарей-одиночек. — Нам необязательно скрывать это от них, — предположил Марс в сгибы выцветшей карты, что свисала с бардачка. — Скажем честно, как есть. Будем посылать письма. — Письма, — передразнила Джемма. — Братец, сейчас двадцать четвёртый год. Камень, давящий на миндалины, не позволил Марсу рассмеяться. Никто не будет искать их. Никто даже не узнает, пока не наткнётся на изодранный плакат с их лицами, кувыркающийся на обезумевшем аляскинском ветру. Марс подавил мираж и прокашлялся. — Хорошо, что ж, мы можем… мы можем начать планировать? Куда… куда ты хочешь отправиться? Джемма издала звук, напоминающий нечто среднее между смешком и коротким и пронзительным криком отчаяния. Марс настолько поглотился попытками разобрать это, что почти не слышал её слов:  — Ты как будто не знаешь, братец. Калифорния. Хорошо. — Тогда мы сможем сбежать и… и будем гонять туда-сюда по межштатной автомагистрали столько раз, что голова закружится… и, может, мне удастся получить права… Брови Джеммы сошлись вместе. — Мы не будем сбегать, братец. Мы пропадём, — сказала она. — Это просто то, что случится с нами. Мы не будем ни в чём виноваты. Мы просто исчезнем. Потребовалось некоторое время, чтобы спохватиться и вспомнить, о чём они говорили. Марс прочистил горло, нашёл в сгорающей, как пергамент, примитивной красоте темноты форму чужого профиля. — Ты хочешь, чтобы это «случилось» с нами? Потребовалось некоторое время, чтобы получить тихий и окончательный ответ. — Им будет легче, если это «случится» с нами. Они молчали ещё пару миль, прежде чем вновь стали ссориться из-за каждого мелочного недопонимания. Марс находил в себе тяжёлые мысли, нагромождения из руды воспоминаний, планов, мнений, но перспектива их выражения была невозможна. Ошеломлённый, он слушал, как Джемма критикует компенсаторные методики, культуру эскапизма, переходя к обличению системы, породившей их — системы, что не смогла защитить их двоих от влечения к побегу. Джемма сетовала на рынок недвижимости, на рынок труда, на перепотребление и мультимиллиардеров, на отсутствие коммьюнити, на глобальное потепление, на религии, на что угодно, больше споря сама с собою от разных воображаемых лиц. — Мы сами со всем разберёмся, братец, — заключила она из ниоткуда, скорее измученная, чем ожесточённая. — Мы уже взрослые люди. Или не разберёмся. Но тоже сами. Но тебе очень больно, хотел сказать Марс очевидные, ничего не меняющие слова. — Я тебя не очень понимаю, — признался он. — Значит, ты не хочешь меня понять. Вот опять оно. Молчание, честность, воспламенение. Бесконечный, неостановимый цикл. Ему хотелось уколоть её, наверное, из собственной беззащитности и унизительно-ранимой позиции, из непонимания. Чем откровеннее становился её монолог, тем сильнее росла жажда навредить; вернуть свой щит с помощью агрессии, перестать чувствовать себя уязвимым. Или просто перестать чувствовать. Джемма выругалась, выворачивая руль седана, как только поняла, что пропустила поворот; шины прокрутились несколько лишних раз по избитой дороге, наконец сцепившись с поверхностью, перегнули машину через кайму, отчерчивающую край света. Она щёлкнула магнитолой, чтобы подхватить случайную песню на первой же радиоволне. Табличка «Добро пожаловать в Анкоридж» быстро исчезла, и никто из них не произнёс больше ни слова. За полночь уже подъезжали, наблюдая, как ряды тщательно сгруппированных овощей, зерновые и пшеница сменяются на посадки сои, к иннервированному магистралями аэропорту, где Марса ждала регистрация на рейс и самолёт в Джуно, а Джемму никто не ждал; готовая сдавать арендованную машину, изрядно утомившаяся от вождения, она допивала на сигналящей океаном такси парковке выветрившийся вересковый эль. Бензиновая вонь большого города казалась незнакомою после пребывания вдали от урбанизации, улицы были какими-то запятнанными. — Спасибо, что похитила меня на день рождения, — с шутливым оттенком, но от чистого сердца поблагодарил Марс сестру. — Правда, было немного страшно, что ты оставишь меня где-нибудь в лесах Кеная и уедешь. — С чего бы мне оставлять тебя в лесах? — не утруждая себя улыбкою, спросила Джемма, тем не менее не отрицая обвинений в похищении. — Это слишком скучно. — Начать свою антикапиталистическую общину, что-то в этом роде. — С солнечными панелями вместо крыши? — И с фруктовыми деревьями вокруг дома. — Оу. Не подавай мне идеи. Они неестественно засмеялись. Марс не знал, что сказать дальше, чтобы не зациклить диалог на взаимной признательности, поэтому откинулся к окну и взглянул на черничный пирог ночного неба. Звёзды ярчели за высотной архитектурой, можно было различить Большую Медведицу. Не задумываясь, он опустил стекло и вытянул руку, чтобы указать на неё, обводя контур так же, как делала для него Джемма в невинном глубоком детстве. — Тебе хватает звёзд в Анкоридже? — спросил он. — Тут так много городского света. — К этому привыкаешь, — Джемма пожала плечами, пытаясь с невозмутимым видом смять баночку эля. Рядовая сентенция вызвала у Марса покалывание где-то в груди. — Я не особо рассчитывала на возможность любоваться звёздами, когда переезжала. Иногда их всё равно видно, даже без дорогущего оборудования и телескопов. Как сейчас, например. Там Большая Медведица, да? — Как сейчас? — повторил шокированный услышанным Марс, оглядываясь по сторонам — от неба к Джемме, щёлкающей ремнём безопасности, и обратно. — Это ничто по сравнению с нашим задним двором в Джуно. Там мы каждый вечер смотрим на всю галактику. Невооружённым глазом! — Преувеличиваешь, братец, — вдруг нахмурилась Джемма, вопреки ожидаемым реакциям смеха, поддержки, остроумия, но Марс — впервые — осмелился не отступить. — Мы каждый вечер смотрели на звёзды вместе, Джемма, — вскипая, отстаивал он. — Из окна нашей комнаты. У Джеммы было такое лицо, будто она собиралась назвать брата эгоистом, фантазёром или манипулятором и больше никогда в жизни с ним не разговаривать; это шумело совсем новое и неизвестное отображение в чертах, от которого неприятно передёрнуло позвоночник. — Не помню этого. — Джемма, это правда, — Марс не находил себе места. — Может, ты больше не видишь их из окна своего нового дома, но это не значит, что такого не было. — Что вообще такое «дом», братец? — спросила Джемма, не поворачиваясь. — Что? — Дом. Что, по-твоему, на самом деле это значит? Марс застыл, не понимая, что должен был ответить — и почему. Ему нужно было закончить бессмысленный спор, встать, выйти из машины, пройти на посадку, но он вдруг с ужасом обнаружил, что ему трудно даже двинуться. Он не мог позволить себе глядеть по сторонам, чтобы не оторвать взгляда от лица напротив. Он оцепенел от напряжения. Самолёты, залы ожидания, лифты, нормализованный ужас. Всё их общение походило на игру в сапёра. Марс сделал столько неверных ходов, что все его конечности давно оторвало. — Что ж, ты так много говоришь о прошлом, мне кажется, оно поймало тебя в ловушку и посадило на цепь, — мудрствовала Джемма, закурив, когда они уже вышли из машины. Марс ощутил привкус опасности во рту, сжал пальцами подол рубашки; но — кивнул. Поверил. Почему-то. — Так что ты теперь заперт. Маковыми хризалитами вспыхнули на крутом скате координаты Ориона, пролившись Джемме на темечко. — Я… заперт, — машинально повторил Марс, не переспрашивая, утверждая. — Ага, — беспечный кивок. — Представляешь. И оно, прошлое, может подкрасться к тебе с любой стороны, и ты никогда не узнаешь, когда и откуда. Страх, как говорится в когнитивной психологии, приходит внезапно. — Я могу просто убежать. Я имею в виду, не сбежать, а пропасть, чтобы покинуть ловушку. Она улыбалась, осыпая пепел обветренными губами, которые как будто не совсем подходили мёртвенному цвету её незагоревшей кожи. — Как? В какой угол бы ты ни спрятался, оно найдёт тебя, — выронила она. — Будешь убегать, оно догонит. Это палка о двух концах. — Тогда следует открыть дверь? — воскликнул он сквозь шорох шин, нёсшийся в распахнутое пространство терминала, в которое бил — метрономом — ночной шквальный ветер.  — Но ты не сможешь открыть дверь? — Почему это? Плечо Джеммы неопределённо дёрнулось. — Ты… просто не найдешь её? Просто не сможешь. Но это всё ещё не меняет того факта, что тебе нужно его отпустить. Слышишь, Марс? — Слышу, Джемма. — Как только разберёшься со всем, мы отправимся в новое путешествие. Договорились? Я тоже разберусь с… с собой. — Договорились. Парковку медленно заметало ветряными порывами и блеском звёзд. Несколько остаточных минут они провели в молчании, придавленные птичьим щебетом и тайной.   — Ещё увидимся, — сказала она, неохотно отправив его к регистратуре аэропорта. Но обещанное ею «ещё» так и не наступило.