Часть 11. Мы, как трепетные птицы

— Неет… Нет-нет-нет! — вскрикнула я, напряжённо зажимая телефон в руках. — Йена-а, иди сюда! Эта херь на меня смотрит! — Ты в спортзале? Уже бегу, — отвечает он, тыкая в телефон с издевательской улыбкой. — Йе-е-на, у меня фонарик сейчас сядет, и эти обе статуи меня сожрут! — взвизгиваю я, зажимая кнопки, чтобы мой персонаж пятился назад. В динамике моего телефона раздался шум и треск, а потом возникла зловещая, нагнетающая музыка, словно ожидался скример. Подобная мелодия возникла и в динамике Чонина. А затем резкий бас резанул по ушам так, что захотелось в испуге откинуть телефон. На экране воцарилась тьма и всплыла плашка: «YOU DIED». — Поздравляю, ребята, вы умерли, — хмыкнул Чанбин, напряжённо всматриваясь в экран телефона. — Где вы были, говорите? В спортзале? Фиг я спущусь со второго этажа теперь, — нервно хохотнул Хван. Я, всё ещё не оправившись от испуга, обречённо наблюдала за действиями двух оставшихся «выживших» на общем экране. — Будто они за вами не пойдут… –прошептала я, чувствуя, как сердце медленно возвращается к нормальному ритму. — И чего эти статуи вообще на меня первой накинулись… — А чё ты себе сделала скин, как у Дэвида Боуи, — усмехнулся Чонин, сощуривая глаза, — теперь все демоны твои. Я фыркнула, но в углах губ дрогнула улыбка. Первая за долгое время улыбка, рождённая не болью, а простым раздражением в игре. — Может, всё-таки в поиск аномалий… — Опять спрячешься в единственный шкаф, когда монстра увидишь, а нам страдать, — с усмешкой закатил глаза Хёнджин. — Ты пугаешься мужика с пакетом на голове, а я собаку без кожи, — Пожала плечами я, уже откровенно посмеиваясь над Хваном, — И вообще, как ты в прошлый раз не заметил, что на 8м этаже ручка двери стоит прям посередине, а? — Это вам месть за то, что меня в лифт позвать забыли, — закатил глаза он, и я стукнула его по плечу, смеясь. Смех постепенно стих, оставив после себя приятное, щемящее эхо в тишине квартиры. Хёнджин, потянувшись, с характерным хрустом в позвоночнике, первым поднялся с пола. — Ну что, время собираться, — он размялся, и остальные вслед за ним, — Скоро как раз Чанни вернётся, может, даже пересечёмся. И тут, сквозь лёгкую усталость после игры, во мне что-то ёкнуло. Старое, забытое чувство. Нежелание оставаться в свитере, в котором я, кажется, провалялась всю вечность, и в спортивных штанах, что висели на мне мешком. Инстинктивный порыв — не такой встречать его. Я скрылась в спальне, закрыв дверь не до конца. В зеркале отразилось моё лицо — всё ещё бледное, с синяками под глазами, но… уже не маска полного безразличия. В глазах стоял остаточный азарт от игры, следы смеха. Я провела пальцами по волосам, сбитым в небрежный пучок. «Хочу, чтобы он увидел не только больную». Я взяла расческу, рассматривая ее. Как же давно я ей не пользовалась… Наспех расчесав волосы, я включила в розетку утяжок. Лёгкие локоны, без четкого направления, неравномерными прядями — но все же локоны. Туда же пошел сухой шампунь, чтобы вид был посвежее. Дальше руки сами потянулись к косметичке… Этот ритуал раньше всегда был способен поднять настроение. Тональный крем, чтобы скрыть худшую синеву под глазами. Пудра, лёгкая, почти невесомая, чтобы кожа не лоснилась от лекарственной испарины. Лёгкие, перламутровые тени на веко, чтобы глаза не казались двумя провалами в черепе. Нежные, почти незаметные румяна на область носа и скул, пару движений тушью, только чтобы поднять ресницы и оживить взгляд. И вот, в зеркале уже стояло подобие человека. Всё ещё истощенного и полуживого… Но уже человека, а не тени от него. Из-за двери доносились приглушённые голоса ребят в прихожей, скрип надеваемой обуви, открывающейся и закрывающейся по десять раз входной двери. — Всё в порядке? — донёсся низкий голос Банчана. Его голос был хриплым от усталости и напряжения. В этом одном слове был весь немой вопрос: «Она жива? Она здесь? Она… ещё моя?» — Дышит, улыбается, в «Госте» орёт, — с лёгкой усмешкой ответил Чонин. — Прорвётся. Сложное уже позади. Когда я выглянула, в проёме, запылённый дорогой, с рюкзаком за плечом и тенью бессонной ночи на лице, стоял Бан Чан. Его взгляд, усталый и выцветший, проскочил по ребятам и зацепился за меня. За мои накрученные, всё ещё неидеальные волосы. За свитер, который всё ещё болтался, но уже не так безразлично. За следы косметики на лице. В его глазах что-то дрогнуло — не облегчение, нет. Что-то более глубокое. Узнавание. Сердце трепетно забилось, а глаза наполнились влагой. Как же, оказывается, сильно я скучала… И даже не осознавала этого, пока снова не увидела. Пока не ощутила, что мое собственное сердце хочет выпрыгнуть из моей груди и умчаться к нему. Ребята, как по сигналу, один за другим выскользнули в коридор, оставив нас в прихожей. Дверь закрылась с тихим щелчком. Воздух застыл. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, и мир сузился до этого пространства. Он смотрел на меня, впитывая каждую деталь — и следы усилий, и следы болезни. И мои… Оживленные глаза. А я стояла и безотрывно смотрела на него. Сканировала каждую черту лица: его выразительные, глубокие темные глаза, австралийский нос, какого больше на свете не встретишь, такие родные губы, чуть вьющиеся от влаги черные волосы. Как же дико я по этому скучала. И как же я чувствую сейчас его фразу, сказанную одним ранним утром… «Никуда не отпущу». Захотелось заварить дверь намертво и всегда быть с ним. Этот вихрь эмоций пронесся по мне, как танк, после месяцев душевной пустоты. Меня переполняло щемящей нежностью, но я просто продолжала стоять и смотреть на него, сжимая край свитера в холодных пальцах. Он сделал шаг. Медленный, осторожный, будто боялся, что я рассыплюсь от резкого движения, как мираж. Потом еще один. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодком уличного воздуха. Он поднял руку — движение было бесконечно бережным, аккуратным, словно он собирался коснуться хрустальной вазы вековой давности. Его пальцы, такие знакомые и такие чужие после разлуки, медленно, с невыносимой нежностью коснулись моей щеки. Его руки были прохладными, но кожа под ними вспыхнула, как от ожога. Он провел большим пальцем по скуле, под тем самым местом, где я нанесла румяна, пытаясь скрыть мертвенную бледность. Его взгляд затуманился, в нем плеснулась такая вселенская усталость и такая бездонная нежность, что у меня перехватило дыхание. — Сумин-а… — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот. Это было не имя. Это был стон. Словно молитва. И этого оказалось достаточно. Вся моя собранность, все усилия «казаться человеком» рухнули под тяжестью этого одного слова. Губы задрожали, и первая, предательски горячая слеза выкатилась из глаза и покатилась по щеке, прямо под его большим пальцем. Как же я скучала, Чан… Как же мне не хватало его. Я даже не знала, что могу настолько сильно по ком-то скучать. Я продолжала просто стоять и смотреть на него. Я не плакала, просто предательские слезы текли по моим щекам. Наконец-то я чувствую. Он стирал эти слезы своим пальцем, и в его глазах читалось то же самое — накопленная за все дни разлуки боль, страх и безумное облегчение от того, что я стою здесь, перед ним, живая. Банчан притянул меня к себе. Медленно, нежно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Но я не захотела. Я вжалась в его грудь, впитала запах дороги, его парфюма и его — родной, единственный, спасительный запах. Обвила его руками, забираясь холодными пальцами под куртку. Его руки сомкнулись на моей спине, одна на лопатках, другая — чуть ниже, на талии, прижимая меня так крепко, будто он пытался вдавить меня в себя, сделать частью своего естества, чтобы больше никогда не терять. Его лицо уткнулось в мои волосы, и я услышала, как он глухо, с облегчением выдохнул: — Я дома. Мы стояли, как два остова, прижавшиеся друг к другу после кораблекрушения, не зная, как теперь быть, что делать с этой внезапно вернувшейся способностью чувствовать. Его ладонь на моей спине медленно поднялась к затылку, пальцы запутались в накрученных прядях. Нежное, почти вопросительное движение. — Ты что-то сделала с волосами? — тихо, на самое ухо спросил он, накручивая локон моих волос в своих пальцах. — Просто накрутила, — выдохнула я, всё ещё утыкаясь в его плечо. Ради тебя, Бан Кристофер Чан. Его грудь вздымалась под моей щекой ровно и глубоко. Мы снова замолкли. Воздух между нами сгущался, наполняясь всем несказанным. «Что мы теперь?» — витал в нем немой вопрос. «Тот ли ты человек, что целовал меня в тайфуне?» — «Ты все еще та, что вырвала меня из этой бури?» Он медленно, будто против воли, отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Выискивал не просто усталость, а следы того вечера. Того телефонного разговора, что был нашим последним общением… — Знала бы ты, как я тогда испугался, — шепотом, почти беззвучно произнес он, и картинки того вечера вихрем взмыли в моей памяти. Я вспомнила свое яростное, импульсивное желание воспользоваться осколком бокала чуть ли не сразу после того, как едва не захлебнулась. Это были очень болезненные воспоминания, и я бы пожелала навсегда закрыть их в самой дали своего разума… — Я знаю… Я… — стыд во мне пытался заставить меня опустить глаза, уставиться в пол и не пересекаться со взглядом Криса, но я удержалась. Чтобы он видел, что я предельно искренна. — Прости, что так напугала тебя. И себя. И всех. Было чувство, словно у меня нет другого выбора. Я заморгала чуть чаще, чтобы не дать очередной слезе сорваться с глаз. Его лицо исказилось гримасой — смесью облегчения, боли и какой-то глубокой, сдерживаемой ярости. Ярости не на меня, а на те обстоятельства, что едва не разлучили нас. — Никогда больше, — прошептал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, обращенный самому мирозданию. Его пальцы вцепились в меня. — Слышишь? Никогда. — Не посмею, — тоже шепотом, в тон ему, ответила я, давая волю своим столь долгожданным чувствам. — Я слишком люблю тебя, чтобы потерять все. Слова повисли в воздухе, хрупкие и оголенные. Я замерла, ожидая… Последствий. Я уже прекрасно знала, что нет правильных и неправильных решений, есть последствия, которые нужно принять. И если же я слишком поспешила и открыла душу… Что ж, пусть это будет крестом, который мне и нести. Не просто влюбилась в айдола, лидера группы, а полюбила, пройдя через персональный ад. Он не двигался. Я смотрела ему в глаза, но видела лишь собственный страх ожидания. Он ведь понял… Что я сказала, да? — Господи, Сумин… — выдохнул он. Все его тело, бывшее сжатой пружиной сдержанности и контроля, вдруг обмякло. Плечи рухнули вниз, словно с них сняли неподъемный груз. Его руки, вцепившиеся в мой свитер, разжались, но не чтобы отпустить, а чтобы обвить меня с новой, уже не отчаянной, а безусловной силой. Он прижал меня к себе так, будто хотел вобрать в себя, вправить на место свою собственную душу, которую все эти дни выворачивало страхом. Он спрятал лицо в изгибе моей шеи, и я почувствовала на коже горячую влагу его слез. Это были не тихие слезы, а молчаливые, единичные тяжелые капли, катившиеся из самой души. Избавлялся от всего пережитого ужаса для человека, который стоял по ту сторону телефона и был бессилен что-либо сделать. — А я-то тебя как, — прошептал он мне в шею, не сбавляя железных объятий. Передавал и словами, и действиями, как же он всё-таки боялся за меня и мою жизнь. Тепло вспыхнуло в сердце вместе со стыдом. Я не могла ничего сделать с собой, но и так относиться к Чану, размышлять, что он меня бросит… Как это все было ужасно. Он шептал что-то нежное про то, как я дорога ему, как он не оставлял попыток бороться, даже если его встречала стена, и прижимая меня все крепче. Он не злился. Он благодарил. Он благодарил меня за этот якорь, за эту причину, которую я наконец-то назвала. За то, что я дала ему заявление «я буду бороться, потому что есть ты». И только тогда, когда его дрожь понемногу стала стихать, когда он смог сделать более-менее ровный вдох, он поднял голову. Его лицо было влажным, глаза — уставшими, но в них горел чистый, почти дикий огонь. — Говори это снова, — прохрипел он, его пальцы впились в мои волосы. — Всегда. Каждый раз, когда… Когда ты не уверена, во мне, в себе, в этом мире… Ты говори это мне. И прежде чем я успела кивнуть, его губы нашли мои. Это был не нежный поцелуй и не яростный захват. Это было скрепление договора. Клятва, произнесенная на языке, который был понятен только нам двоим — людям, заглянувшим в пустоту и нашедшим друг в друге единственный свет. — Давай посмотрим какой-нибудь фильм? — прошептал он, прижимаясь своим лбом к моему и чуть ослабляя объятия, но не выпуская. — Какой-нибудь лёгкий, дурацкий фильм, где всё у всех хорошо. — Я знаю такое дурацкое аниме… Но такое забавное, — с лёгкой полуулыбкой прошептала я, ныряя в его объятия. Мы переместились на диван. Он устроился рядом, закинув руку мне на плечи, а я пристроилась к нему под бок, чувствуя, как под щекой медленно успокаивается ритм его сердца. Закинув ноги на спинку дивана, я прокручивала в руках пульт, пока мы смотрели выбранное аниме. В один момент я заметила, как он медленно, методично перебирает мои локоны, то разъединяя их, то снова сплетая и наматывая на палец. Я чувствовала, как каменная глыба внутри меня по крошке начинает превращаться в песок. Может, это было и не счастье — но это точно было отсутствие боли, какое-то мгновение душевного равновесия. И это было дороже любого восторга. У него была целая неделя на время со мной, пока ему не пришлось бы улетать. И я хотела использовать ее по максимуму, но без перенапряжения. Три дня спустя в квартире установился новый, хрупкий распорядок. Утро начиналось не с борьбы, а с запаха кофе, который Чан учился варить, как я люблю — крепкого, но без горчинки, чтобы раскрывался вкус и запах — когда доводишь до 70 градусов, даёшь остыть, и снова доводишь, но уже до закипания. Но, кажется, ему уже хотелось действовать. В один из таких вечеров, когда я и сама ощущала, как действие антидепрессантов возвращает мне крохи счастья, он внезапно меня огорошил. — А ты не хотела бы… Познакомить нас с нашими семьями? Я поперхнулась, медленно поворачиваясь к нему корпусом и приподнимаясь с дивана. Он произнес это тихо, почти осторожно, но каждый звук словно вешал на меня гирю. Или кандалы. — Ты… это серьёзно? — голос мой сорвался на хриплый шепот. Это был не просто вопрос. Это был выход в открытое море после месяцев, проведенных в спасительной, но тесной бухте. Он не отводил взгляда, его глаза были серьёзными и чистыми. — Вполне. Я не говорю о пресс-конференции. Я говорю… о людях, которые для нас важны. Моя мама… она знает. И хочет тебя увидеть. Как… — он запнулся, подбирая слово, — как человек, который понимает, через что я прошел. И я хотел бы… встретить твоих. Если ты готова. Во рту пересохло. Представить его, Бан Чана, в гостиной своего дома в Сиэтле… за одним столом с отцом, который разбирает гриль, и мамой, которая вечно подкалывает… А вы думали, мои подъебки — это не результат воспитания что ли?.. с Йохи, которая наверняка будет сначала стесняться, а когда привыкнет к его обществу, станет шутить над всем и стебать меня, заставляя краснеть перед собственным парнем. — Они… не в курсе, Чан, — выдохнула я. — Ни о тебе, ни о… том, что случилось. Для них у меня размеренная, спокойная жизнь, где я, трудоголик — просто слишком активно погружаюсь в профессию и прекрасно живу. — Я знаю. Именно поэтому я и предлагаю. Чтобы перестать прятаться. Чтобы у тебя был не только я, но и… Другие, кому ты сможешь доверять. — Он помедлил и добавил тише, глядя на свои руки: — И чтобы я мог перестать бояться, что однажды они позвонят тебе и случайно… ранят тебя, потому что не будут знать правды. Вот он, его истинный мотив. Не любопытство. Страх потерять меня снова из-за невинного вопроса родственников, из-за стены непонимания. Он хотел построить вокруг меня систему поддержки, бо́льшую, чем он один. Но я не хочу слишком доверяться кому бы то ни было… Тем более семье. Они сначала за что бы то ни было меня засмеют, подшутят всеми возможными способами… В общем, забуллят, а в серьёз могут в итоге и не воспринять. Мою диагностированную депрессию уж точно. А насчёт Чана можно подумать… Но тоже опасно. Я закрыла глаза, представляя этот разговор с мамой. «Мама, познакомься, это мой парень. Да, тот самый, с плакатов, реклам и клипов. Вы же так любите бренд Фенди, вот его амбассадор». Ну просто прелесть. Не начнут ли они прямо при Чане говорить, что я ему не ровня? Я открыла глаза и посмотрела на него, пытаясь передать весь этот комок тревоги одним взглядом. — Они… Они не поймут, Чан. Не так. Сначала будут шутить. Будут подкалывать, что я «поднялась» выше своего уровня. А потом… когда шутки кончатся, начнут шептаться. Что я не ровня. Что это ненадолго. Что я… обуза для кого-то вроде тебя. — Голос мой дрогнул. — И эта их «забота» будет ядом. Ты ее не увидишь, ее увижу я. Она будет медленно меня добивать, и я… я не уверена, что смогу ей противостоять. Не сейчас. Он слушал, не перебивая. Но в его глазах не было ни удивления, ни разочарования. Был спокойный, понимающий взгляд. — Хорошо, — сказал он тихо, и это «хорошо» прозвучало не как согласие, а как «я принимаю твой страх как факт». — А давай с другой стороны. Забудь про мотивы и про «ровню». Представь на секунду… что этого страха нет. Что бы ты хотела? Не «можно» или «нельзя», а хотела. Вопрос был настолько неожиданным и обходным, что он проскользнул под защиту. Я не могла ответить заученным «нет, это плохая идея». Мне пришлось копнуть глубже. И там, под слоями страха, скрывалось что-то маленькое и робкое. — Я… — голос сорвался. — Не знаю. Наверное… Я бы хотела, чтобы ты был частью моей жизни. Но я не хочу самой быть неотъемлемой частью их жизни. И тебя втягивать в это. У моей мамы странный юмор, и в ее присутствии Йохи тоже его перенимает. А Эллисон… Там ещё сложнее, ее очень разбаловали. Я произнесла это, и мне стало одновременно страшнее и… легче. Я выдала свою самую постыдную, наивную мечту, при этом обрушив на него скелеты из моей семьи. Он просто кивнул, задумчиво обводя взглядом комнату. — Значит, дело не в том, что ты не хочешь. А в том, что ты боишься цены. — Он сформулировал это так чётко, что у меня перехватило дыхание. — И я тебя понимаю. Больше, чем ты думаешь. Вся моя жизнь — это взвешивание цены каждого шага. Он помолчал, его пальцы всё так же лежали на моей руке, тёплые и тяжёлые. — Тогда давай не будем «знакомить». Давай… просто дадим им знать, что я у тебя существую, и у нас все серьёзно. Что ты не одна. Можно начать с малого. С сестры. С одного звонка. Я могу позвонить ей сам. Это было гениально и пугающе. Он брал первый, самый страшный удар на себя. — Ты… что, серьёзно? — я смотрела на него в полном недоумении. — Ты, Бан Кристофер Чан, лидер Stray Kids, будешь звонить моей сестре… просто так? На его губах дрогнула та самая, хитрая, почти невидимая улыбка. — Нет, — поправил он мягко. — Я, Бан Чан, твой парень, буду звонить сестре своей девушки, чтобы представиться. Потому что она важна для тебя. Если ты опасаешься, будем идти маленькими шагами, постепенно. Дадим им знать о существовании… А личное знакомство отложим. Идёт? Я молча кивнула. Все равно было страшно. Неуютно. Подпускать людей настолько близко… Я зажмурилась, пытаясь прервать эту внутренню битву в моей голове. Надо рисковать. Надо добиваться того, чего хочешь. Надо брать быка за рога, нельзя всю жизнь сидеть и прятаться только потому, что боишься осуждения. Познакомить и жить дальше, пересекаясь все также по праздникам пару раз в году. — Я сама позвоню ей, и дам трубку тебе. А позже согласуем, когда можно будет… Устроить ужин, — я вымученно улыбнулась. Не только ему должно хватать смелости брать ответственность на себя. Я тоже так умею, и бояться не должна. Даже если все покатится в тартарары, я буду продолжать цепляться за эти отношения. Он ободряюще сжал мою руку, кивая. Словно молвил «У нас все получится, мы сделаем это наилучшим образом». И в этом жесте было столько всего, что наконец заставило меня выдохнуть. Самое веселое ещё впереди… А пока что — у нас на экране была девочка, которая попала в мир игры и фармилась за счет слизней. И мы улеглись обратно на диван, наблюдая за развитием этого незамысловатого и немного Мери Сьюшного сюжета.