Часть 13. Милая лисица.

В конце марта у группы начиналась латиноамериканская часть тура. А вот конец января был в концертах по Азии и различных премиях и награждениях. Когда он уехал, мы постоянно переписывались, а в свободные вечера я смотрела его награждения и прямые эфиры. И вот, конец февраля… У меня сегодня последняя смена перед грядущим отпуском, который я согласовала с Чаном. Чтобы завтра сразу после смены отправиться в аэропорт… В Австралию. На знакомство с его родителями. Напевая засевшую в голове мелодию, я намывала руки щеткой, проходясь между каждым пальцем и смывая мыло от кончиков до самих локтей, позволяя воде свободно стекать. Закончив с этим, локтем закрыла кран и ногой нажала на педаль, открывавшую крышку бикса со стерильными марлями. Подцепив одну из таких, насухо вытерла руки и отправила использованное в урну, переходя к обильному поливанию рук антисептиком. Прямо так, чтобы он тоже струями стекал с локтей, втирала его в руки, пока шла к операционной. Автоматическая дверь отъехала, пропуская меня в прохладное помещение. Пациентка была уже интубирована, и торакальный хирург уже разбирался с ней, приступая к работе. Моё же поле — голень — было полностью обработано йодсодержащим раствором. — Ну что, It's a beautiful day to save lives? — улыбнулась я операционной команде, держа руки согнутыми на уровне груди, кистями вверх, но не касаясь своего тела. В ответ послышались довольные поддакивающие смешки, и операционная сестра надела на меня стерильный халат. Пока она завязывала его на спине, я быстро управилась с завязками на кистях, в следующий миг продевая руки в уже подготовленные для меня стерильные перчатки. В операционной царила лёгкая и приятная атмосфера, из колонки у окна играла «Superfruit», и я пританцовывая, подошла к столу. Oh I –– wish I could synthesize –– A picture perfect guy –– Oh I –– oh I Скальпелем медленно рассекая кожу, подкожно-жировую клетчатку и мышцы, я промакивала выступающие капли крови тампоном, закрепленном на корцанге, пока не добралась до поврежденной кости. Судя по характеру перелома, эту женщину неплохо так сбила машина, и я аккуратно начала извлекать обломки кости, сверяясь с висящим в конце операционной ее рентгеном. — Ну что, ребята, штифты сверлим, или по старинке — Илизарова? — улыбнулась я, отпрепарировав все связки и освободив кость для будущей работы. — Сумин-сси Шеппард, не издевайтесь над старушкой, — хохотнул торакальный хирург, не отрываясь от работы. И хоть его лицо было закрыто марлевой маской, я была уверена, он даже не сдерживает ехидной улыбки. — Подайте тогда штифт из биодеградируемых материалов, — повернулась я к оперсестре. — Его не нужно будет удалять — рассосется сам. И нам во второй раз в старушку лезть не придется. И звук сверла заглушил всю музыку и разговоры в операционной, заставляя меня ещё сильнее улыбаться, словно этим парадом руковожу я. А может, это такое действие антидепрессантов, от чего мне нравится абсолютно все, что происходит.

***

Вся остальная ночь прошла относительно спокойно — прооперировав ещё двух пациентов, я осознала, насколько у меня болит поясница от часов стояния в наклоне в операционной, и как ноют руки, сверля отверстия для штифтов и вгоняя их, плотно прикручивая к костям. Поэтому основное время я заполняла всю документацию, чтобы перед моим отпуском не оставалось никаких зазоров, и у меня даже получилось немного вздремнуть. А у утру ждал обход прооперированных пациентов — они уже должны были очнуться от наркоза и быть экстубированы. — Ну как самочувствие? Не болит? — спросила я, подходя к одной из коек и бегло просматривая график обезболивающего. Взгляд скользнул по лицу пациентки, и у меня внутри что-то ёкнуло. Аристократичная седина, хоть сейчас и не уложенная в пучок, а разбросанная по подушке… Та самая женщина. С ярмарки в Сиэтле. Она лежала, приоткрыв глаза, и ее взгляд — ясный, совершенно трезвый, несмотря на послеоперационную слабость, — был устремлен на меня. Наши глаза встретились, и в палате повисла звенящая тишина, прерываемая только пиканием мониторов и противопролежнего матраса. — Здравствуй, — тихо, но отчетливо произнесла она. Ее губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. — Вижу, не послушалась предсказания. Все равно делаешь, как привыкла. Черт. Не может быть. Это просто совпадение. Я натянула беззаботную улыбку, шагнула ближе, будто проверяя капельницу. — Вы? Неожиданная встреча, — я устало улыбнулась, накручивая колесико капельницы с физраствором. — Думала, вы по штатам только путешествуете. — Судьба не любит, когда ее вызов игнорируют, — она медленно покачала головой, игнорируя мою фразу. — Ты не свернула. Идешь по самому краю. И если продолжишь в том же духе… — Она посмотрела на меня с безжалостной прямотой. — …то твой путь станет полон страха и боли еще до того, как твой молодой человек успеет пожать руку твоему отцу. Внутри все похолодело. Я заставила себя лишь усмехнуться. Но фраза, так чётко сказанная ей в контексте моей жизни, засела на подкорке. — Вам бы больше отдыхать, — продолжая дежурно улыбаться, я проверила швы на ее ноге и, убедившись, что все в порядке, вышла из реанимационной палаты. Ерунда. Случайность. Стресс. Но где-то глубоко, под толстым слоем скепсиса, шевельнулся крошечный, ледяной червячок сомнения. А что, если нет? То как мне быть осторожнее и, самое главное — где, черт возьми, свернуть? Покачав головой, я зевнула, откидывая эти размышления в долгий ящик. Впереди меня ждёт Чан и знакомство с его семьёй.

***

Самолёт гудел ровным, убаюкивающим гулом, но желанный сон, особенно после смены, никак не приходил. Я ворочалась в кресле, пытаясь поймать хоть какую-нибудь позу: и откидывала спинку, и укладывалась всем весом на подлокотник, и крючилась в форме буквы зю. Но стоило векам сомкнуться, как внутренний монолог возобновлялся с новой силой. Свернуть… Но с какой дороги? С той, что ведёт к Чану? Или с той, что ведёт ко мне прежней, той, где только работа и контроль? А пережитую депрессию как рассматривать? Как ту самую развилку соскочить с этого «неверного» пути, или она тоже была его частью? Мысли ходили по кругу, как заезженная пластинка. Будь осторожнее с чем? Со своими чувствами? С его славой? С моей депрессией? Она вернётся? Или же с моими антидепрессантами? Или с родителями… Но тогда, судя по разговору, если я познакомлю его со своей семьёй быстрее, чем произойдет что-то плохое, я разорву этот «путь». Или ускорив знакомство, я ускорю и собственную участь? Я резко открыла глаза, уставившись в потолок с приглушённой подсветкой. Картинка, ведение из шатра гадалки всплывала перед моими глазами с пугающей чёткостью. Унижение. Боль. Страх. Что вообще должно, блять, произойти, чтобы я докатилась до такого? «Ваша неосторожность может погубить вас обоих». Да что ж такое-то. Двигатели сбавили обороты, оповещая о начале снижения. За иллюминатором проплывала тёмная гладь океана, усеянная редкими огоньками кораблей, а на горизонте загоралась золотая россыпь Сиднея. Я слышала, что семья Чана много раз переезжала и успела пожить в разных городах Австралии, таких как Ньютаун, Эндфилд, Гринакр, Драммойн и Белмор. А сейчас это… Сидней. Приземление, рулёжка, и наконец — щелчок расстёгнутых ремней и общая усталая давка к выходу. Путь от трапа до зоны прилёта промелькнул как в тумане. И вот она — раздвижная стеклянная дверь. С лёгким шипением она расступилась, и я шагнула из прохладного кондиционированного воздуха аэропорта в тёплую, влажную, обволакивающую австралийскую ночь. Воздух пах океаном, цветами и свободой. Он был густым и совсем не корейским. А каким теплым… Я остановилась на секунду, делая глубокий вдох, пытаясь сбросить с себя остатки дурного сна и тяжёлых мыслей. «Впереди меня ждёт Чан», — напомнила я себе, поймав такси и назвав водителю адрес отеля, который я забронировала сама, не в силах даже в мыслях допустить, что поеду к нему домой в час ночи. В номере я скинула сумку на пол, наконец-то позволив себе выдохнуть. Тишина. Только гул кондиционера. Я достала телефон, чтобы написать ему. Рука дрогнула. Как начать?

Сумин

Привет. Я уже в Сиднее.

Рейс прилетел ночью, не хотела

тебя будить. Я на одну ночь в

отеле, всё хорошо. Встретимся

утром. Спокойной ночи. 🫰

Сообщение ушло. Я поставила телефон на зарядку и поплелась в душ. Вода была почти обжигающе горячей, но она не могла смыть внутреннее напряжение. Зато сколько в этом номере было мини-баночек с маслами для душа, молочком для тела… Я только успела завернуться в полотенце, как в дверь номера раздался резкий, настойчивый стук. Сердце ёкнуло и упало куда-то в пятки. Горничная? Слишком рано. Администрация? Пытаясь как-то выжать абсолютно мокрые волосы, я подошла к двери и глянула в глазок. И обомлела. За дверью, с растрёпанными волосами и горящими глазами, стоял Чан. В пижамных штанах и тёмной худи. Он выглядел так, будто мчался сюда на всех парах, не думая ни о чём. Я молча, на автомате, открыла дверь. Он переступил порог, захлопнув дверь за спиной, и впился в меня взглядом. В его глазах читалась не злость, а какая-то смесь паники, обиды и облегчения. — Ты что, обезумела совсем? — его голос был низким, сдавленным, будто ему не хватало воздуха. — «Не хотела будить»? Ты думаешь, я смог бы уснуть, зная, что ты одна летишь через полмира? Зная, что ты где-то тут, в два часа ночи, и я не знаю, как ты, дошла ли, всё ли в порядке? Он сделал шаг ко мне, его руки сжали мои плечи, не больно, но так, чтобы я не могла отвернуться. Но я и не собиралась. Положив ответно свои руки на его торс, лёгким нажатием пыталась тактильно вернуть его в реальность. — Чанни… — мягко начала я, пытаясь его успокоить. Конечно, я понимала его эмоции, но моя собственная правота — логичная, без эмоциональной приукраски — не позволила бы мне извиниться. Не за что. — Я не какой-то случайный знакомый, которого нельзя беспокоить после десяти, Сумин! — все продолжал он, увереннее сжимая мои плечи. Вот, до чего доводит системный недосып — до абсолютной раздражительности. А мне-то что — я на антидепрессантах, как цветочек на удобрении. Мне и быть спокойной стороной в этом конфликте. — Чан, — ещё раз попыталась я его позвать, пока он продолжал тираду, что он, как парень, должен был встретить меня. Он забыл, что он знаменитость, или что? Тихо прикрыв глаза, я вздохнула. Есть ещё один способ одернуть его. Опустив руки с его торса, я встала ровно, позволяя ему и дальше сжимать мои плечи. А вот мое полотенце больше не держалось, даже на честном слове… Я не сделала ни малейшей попытки его подхватить. Просто стояла. Прямая, с вызовом. Под его внезапно остолбеневшим взглядом. Его тирада оборвалась на полуслове. Рот остался приоткрыт, но звук застрял в горле. Его взгляд, ещё секунду назад пылавший обидой и яростью, стремительно пошёл вниз, скользнул по моей шее, ключицам и… метнулся обратно к моим глазам, заставляя там остаться. Его пальцы, ещё мгновение назад так властно сжимавшие мои плечи, разжались, и теперь лежали на моей коже без всякой силы. Всё его тело, вся его готовая ко взрыву энергия, куда-то испарилась, оставив после себя лишь оглушительную тишину номера и его прерывистое дыхание. Он сглотнул. А на моем лице расплылась хитрая ухмылка, та самая, лисья. И в его глазах уже не было ни гнева, ни обиды. Там было чистейшее замешательство. И что-то ещё… что-то тёмное и горячее, что тут же зажглось на дне его зрачков, смывая последние следы его праведного гнева. Я выдержала паузу, дав ему полностью осознать крах своей позиции. Потом, не меняя выражения лица, чуть склонила голову. — Продолжай, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал нарочито спокойно на фоне его сбитого дыхания. Лёгкая лисья усмешка не могла не расползтись ещё больше, триумфально и заигрывающе обезоруживая. — Ты говорил что-то про свои обязанности. Я вся во внимание. Его губы дрогнули. Он попытался что-то сказать, но издал лишь хрип. Его взгляд, потерянный и разгоряченный, метнулся вниз, на пол, где лежало белое полотенце. Я видела его мысли, что меня нужно обратно прикрыть. Но и полотенце с пола на чистое тело уже не пойдет. Вместо этого его взгляд скользнул мимо меня, к вешалке у входа, где висел толстый, махровый халат отеля. Он медленно, почти церемонно, снял его. Движения были нарочито сдержанными, будто он боялся одним резким жестом разрушить хрупкое перемирие. Он шагнул ко мне, и его пальцы, еще недавно сжимавшие меня в гневе, теперь были невероятно бережны. Он накинул на меня халат, укутывая. Ткань была прохладной и тяжелой, пахла чужим стиральным порошком. Его руки легли на мою талию поверх халата, затягивая пояс, создавая барьер. Барьер между моей кожей и своим взглядом. Между моей усталостью и своим желанием. Но его глаза… Его глаза выдавали всё. В них плясали чертики замешательства от того, как быстро он потерял контроль над ситуацией. Горело то самое влечение, заставляющее его пальцы чуть дольше обычного задержаться на завязках. И сквозь всё это — стальной, почти болезненный контроль. Он знал, что я с долгого перелета, с ночной смены, что я выжата, как лимон. И он не может. Даже если внизу у него всё сжалось в тугой, ноющий комок желания, создавая тот самый мучительный дискомфорт, который он теперь будет вынужден терпеть. — Ты лисица, не иначе, — наконец прошептал он, и его голос был низким от сдерживаемых эмоций. — Ты победила. Но это не значит, что я с тобой согласен. В его взгляде читалось немое обещание: «Мы ещё вернемся к этому разговору. Когда ты выспишься. И когда я буду в состоянии думать о чём-то, кроме твоего тела под этим халатом». — Чан, — всё ещё пытаясь сдержать усмешку, я коснулась его щеки. Он был словно наэлектризован, на иголках. Словно… Если бы я сейчас его поцеловала после подобной демонстрации, он мог бы и отпустить свой контроль и мысли про мою усталость. — Мои две причины так поступить весьма логичны. Во-первых, ты слишком усердно работаешь и много летаешь. Тебе необходим сон. А во-вторых, ты многомиллиардная знаменитость, и встреча меня в аэропорту могла выйти тебе боком. Мне было не сложно на одну ночь приехать в отель, а знакомиться с твоими родителями уже свежей и выспавшейся. Он не ответил. Вместо слов он повернул голову и прижался губами к моей ладони, всё ещё лежащей на его щеке. Его глаза прикрылись, и он сделал глубокий вдох, словно пытаясь вобрать в себя мой запах, моё спокойствие. Он был похож на того самого приручённого волка — одомашненного любовью и лаской, который теперь не представлял себе жизни без этого тепла. Вся его ярость испарилась, оставив после себя лишь глухую, ноющую потребность. Его руки легли на мои бедра поверх халата, не сжимая и не требуя. Он притянул меня к себе, и его лицо уткнулось в мою шею. — Знаю, — его голос был глухим, приглушённым тканью моего халата. — Всё знаю. Умная. Логичная. А я за эти дни… — он замолчал, подбирая слова, и прошептал прямо в кожу, — отвык засыпать один. Руки пустуют. Непривычно. Его руки скользнули ниже, обхватили меня под коленями и спиной. Он поднял меня на руки — легко, без усилий, но с уверенностью, будто он просто возвращал на место свою самую важную часть. Он сделал два шага, опустил нас обоих на кровать и сразу же притянул к себе, обвив руками так, чтобы ни миллиметра между нами не осталось. Его лицо снова оказалось у меня в шее, его дыхание горячими волнами обжигало кожу. — Спи, — прошептал он. Его тело, ещё несколько минут назад напряжённое от гнева, а потом возбуждения, теперь стало тяжёлым, тёплым и абсолютно расслабленным. Он уже засыпал. Спустя несколько минут полной тишины, я немного повернула голову к нему, всё ещё прижатая своей спиной к его груди. — Я буду спать в халате? Или его всё-таки снять? — сквозь тишину ночи с усмешкой произнесла я. — Да и свет надо выключить… Ответом мне было лишь его ровное, уже почти спящее дыхание. Он даже не пошевелился. Его руки, крепко обвившие меня, были тяжёлыми и расслабленными. Я было подумала аккуратно высвободиться, чтобы решить бытовые вопросы, но едва я попыталась пошевелиться, его объятия рефлекторно сжались. Нежно, но очень твёрдо. Послышался недовольный, сонный вздох у меня в волосах. — Тш-ш-ш, — пробормотал он, даже не просыпаясь. Его губы коснулись моего виска в несвязном, успокаивающем жесте. — Никуда… Единственной реальностью были тёплое тело в его руках и возможность наконец-то погрузиться в сон без тревоги. Что ж… Свет можно и потом выключить. А в халате, как выяснилось, спать вполне удобно. Улыбнувшись его бессознательной настойчивости, я позволила себе расслабиться в его объятиях, слушая, как его сердцебиение замедляется, сливаясь с ритмом моего собственного. Следующее, что я почувствовала, — это тёплые лучи утра, пробивающиеся сквозь жалюзи, и ровное дыхание Чана в моих волосах. Он всё ещё крепко спал, приковав меня к себе, как исполинский греющийся осьминог. Аккуратно я начала высвобождаться из его объятий. Он хмуро хмыкнул во сне, рука бессознательно потянулась на моё место, но, не найдя меня, сдалась и замерла. Пока он спал, я устроила себе утренний ритуал. Завернувшись в свежий халат, я вышла в основную комнату и приступила к самому важному — выбору оружия на предстоящий день. На кровати был разложен мой скромный арсенал. Я стояла перед зеркалом, уже нанеся лёгкий тон и рисуя стрелку, когда краем глаза заметила движение на кровати. Чан не встал. Он просто перевернулся на бок, подперев голову рукой, и смотрел. Молча. Его взгляд был спокойным, умиротворённым и настолько откровенно обожающим, что у меня чуть не дрогнула рука. — Доброе утро, сталкер, — бросила я ему, не отрываясь от зеркала. — Угу, — это было всё, на что он оказался способен. Он наблюдал, как я вбиваю сыворотку в кожу, как растушёвываю румяна. Это было... странно интимно. Не так, как страсть ночью. Гораздо глубже. Потом мой взгляд снова упал на разложенные вещи. Задача была не из лёгких: не торжественно, но и не буднично; для жары, но без излишней откровенности. Я отмела белое льняное платье – слишком нежно-девчачье, словно я пытаюсь произвести впечатление невестушки; облегающий топ и шорты – слишком повседневно, почти как на прогулку в парк. И тогда мои пальцы наткнулись на него. Шифоновое платье-рубашку песочного оттенка. Идеально. Оно было и элегантным за счёт струящейся ткани, и не особо-формальным из-за «рубашечной» части, при это дышащим. А ещё скрывающим и облегающим одновременно: пояс на талии подчеркнёт силуэт, а рукав-три четверти скроет мои вечные «проблемы» с плечами. — Твой вердикт? – я надела и повернулась к нему. Он не ответил сразу. Просто слез с кровати, подошёл ко мне сзади, обнял и прижал подбородок к моему плечу, глядя на наше отражение. — Мне нравится, — он прошептал это прямо мне в ухо, и его утренний голос был низким и бархатистым, заставляя задрожать. — Выглядишь... как своя. Именно так я тебя и хочу видеть. Просто собой.

***

Знакомство с семьёй Бан прошло на удивление... легко. И в значительной степени заслуга в этом была Ханны. Она с первых минут схватила укулеле, но вместо душевной баллады устроила нам пародийный щит с переделанным текстом про «моего брата-ботана, который наконец-то привёл девушку». Чан тут же покраснел и запустил в неё декоративной подушкой с криком: «Ханна, я натравлю на тебя Берри, она согласна со мной, что ты монстр!». — Ой, извините, — фальшиво сморщилась она, обращаясь ко мне. — Он у нас с детства стеснительный. Прятался за мои юбки, когда к нам гости приходили. — Врёшь всё! — тут же парировал Чан, но уже с ухмылкой. — Это ты за мной пряталась, когда наша собака на муху лаяла! Их перепалка, полная абсурдных обвинений и воспоминаний из детства стала тем самым льдом, который растаял мгновенно и безвозвратно. Было ясно, что эта провокационная динамика — их язык любви. Сквозь подкалывание и взаимные подначки сквозила такая глубокая, братская привязанность, что невольно улыбались все — и Джессика, качавшая головой с видом «опять они за своё», и молчаливый Джек, и Лукас, который только подкалывал: «Нормальные люди ссорятся из-за наследства, а эти — из-за того, кто в шесть лет съел последнюю конфету». Именно Ханна, со своим острым языком и неугомонной энергией, не давала атмосфере стать слишком торжественной. Она вытащила Чана из роли «идеального сына и звезды» и показала его тем самым обычным парнем, который может дурачиться с сестрой. И в этом была её главная помощь — она сделала его реальным. И окончательно стёрла последние границы, сделав меня частью этого безумного, тёплого и абсолютно непредсказуемого семейного гнезда. Джессика Бан оказалась точной копией Чана в женском обличье — такая же лёгкая, солнечная, с искренним смехом, который заражал всех вокруг. Увидев меня, она не стала разглядывать, а сразу обняла, как старую подругу. — Наконец-то он привёл кого-то, кто светится изнутри так же, как и он, — прошептала она мне на ухо, и в её словах не было лести, только чистая, материнская радость. Мы с ней находились на одной волне с первых минут — её безудержный оптимизм был мне понятен как никому другому. Джек Бан, его отец, был человеком немногословным, но в его спокойных глазах читалась доброта и нескрываемая гордость за сына. Ему прельщало то, что Чан нашел девушку не среди знаменитостей, пропитанных фальшью. А что его выбор пал на трудолюбивого и ответственного врача – для господина Бана не могло быть ещё идеальнее, чем сложилось. — Рад, что Чан нашёл того, с кем может быть самим собой, — сказал он просто, пожимая мне руку, и это краткое признание значило больше, чем десятки восторженных фраз. И хоть мысли о гадалке совершенно меня перестали беспокоить в этой прекрасной атмосфере, день «Икс» крался незаметно.