Часть 14. Чувства – враг разума.

Я думал, что все может рухнуть, если я буду недостаточно стараться. Кто же знал, что обвал случится из-за любви.

***

Следующие два дня прошли, как в сказке. Я до сих пор поражаюсь, как Чан может так гулять по улицам, без охраны и сопровождения, полностью сливаясь с толпой. Это определенно был ещё один из его талантов. Он показал мне Сидней, водил на прогулки, рассказывал очень много интересных фактов, что я и не заметила, как эти два дня летели очень быстро, легко. Как будто рядом с ним я на своем месте. Благодаря ему я очень много смеялась, шутила, и он смеялся в ответ. Боже, как мне нравится видеть его таким счастливым! Я бы все отдала, чтобы сделать его жизнь такой. — Тебе действительно не нравится так много видов мороженого, — устало выдохнул он, посмеиваясь. В его руке был рожок с остатками фисташкового, которое я тоже скормила ему. Как и предыдущие шоколадное и ванильное… — Да, мне семья всегда говорила, что в некоторых вещах я слишком привередлива, — озорно улыбнулась я, шагая задом так, чтобы оставаться лицом к Чану, а спиной к дорожке. В моей руке медленно таяло клубничное мороженое в вафельном рожке, но я понемногу собирала растопленные капли губами, продолжая улыбаться. Смотря на такую меня — открытую под палящим солнцем, довольную и разгоряченную — Крис тоже улыбался. — Смотри не упади, — предупредил он, заметив, как я импровизирую лунную походку. — Если что, ты поймаешь, — хихикнула я, чувствуя необычайную лёгкость. Мои спутники характера — желание контролировать, руководить, оставаться серьезной и держать лицо, быстро анализировать и решать проблемы — напрочь расплывались в присутствии Чана. И это ощущение, что я впервые могу расслабиться и не контролировать что-то — были потрясающими. — Так ты действительно практически не пьешь алкоголь, потому что донор крови? — Угу, — кивнул он, не сводя с меня глаз и откусывая мороженое. У меня от этого вида аж зубы свело. Как он может его прям кусать… — Ну не мужчина, а мечта, — хитро улыбнулась я, вновь собирая губами подтаевшие участки мороженого. — Я тоже донор, но, наверное, где-то раз в полгода-год. Он улыбнулся. Он знал, что я тоже не злоупотребляю алкоголем… За исключением депрессивного периода. И все же, основную дорогу, когда не нужно было рассказывать о достопримечательностях и своей жизни, он все время шел и слушал меня, сопровождая это всё обожающим взглядом. — Хотя, знаешь, — заискивающе произнесла я, играя плечами, — частое донорство тоже может быть вредным. От игл на венах могут образовываться спайки или участки фиброза, из-за чего она может стать негодной для взятия крови на анализы, когда это действительно понадобится. — У меня много вен, — с усмешкой закатил глаза он, ловя меня и приобнимая за плечи. Заставляя идти с ним рядом, как нормального человека. А потом мы вместе вернулись в Сеул. Здесь стало немного сложнее, потому что есть больше фанатов, которые узнали бы его даже с маскировкой, поэтому гуляли мы в основном по ночам. Но плавно наши отношения из конфетно-букетного периода переходили к стадии «партнёрства», где мы вместе решали бытовые задачи, распределяли роли по дому. — Ча-а-а-ан, — захныкала я, раскладываясь на диване и наблюдая за ним в процессе готовки. — Это были последние яйца в доме, а ты все пустил на шарлотку. Кому теперь в магазин идти? Я так не люблю это делать, они у меня постоянно бьются в пакете! Он лишь улыбнулся, продолжая замешивать тесто. Рядом уже лежали подготовленные – порезанные и избавленные от кожуры — кусочки яблок, которые только и ждали момента, когда мужчина их опустит в миску с тестом. — Нам ещё нужны помидоры и соевый соус, — заметил он с усмешкой, не отвлекаясь. Наглец уже выучил все мое наполнение холодильника. — И обязательно те сладости в Seven-Eleven, с которых ты тащишься. Твой запас под кроватью почти иссяк. Я со стоном отвернулась от него. Он уже слишком хорошо меня знает, и даже про нычку сладостей в коробке под кроватью. — Я больше, чем уверена, что ты оттуда что-то забирал, — усмехнулась я, пряча лицо в углу дивана. — А то мои запасы стали истощаться слишком резко. — Стемнеет — вместе сходим, — послышался его голос, а потом я почувствовала шлепок на своей ягодице. Со вскриком подскочив на диване, я обернулась на Банчана. А он стоял и готовил, как будто ничего не произошло. Но если кто-то думает, что быт убил страсть, он жестоко ошибается. Она просто перешла в скрытое, тлеющее состояние, чтобы вырываться наружу внезапными, ослепительными вспышками. Мы могли спокойно выбирать овощи на рынке, и его рука, якобы случайно, скользила по моей пояснице — и трех секунд этого прикосновения под слоем одежды было достаточно, чтобы моё сердце останавливалось, как в той песне Леди Гаги. Я отводила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар, а он продолжал обсуждать свежесть помидоров с абсолютно невинным видом. А ночью, возвращаясь с одной из наших тайных прогулок по пустынным ночным улицам, он внезапно прижимал меня к стене какого-нибудь темного переулка, и его губы находили мои с такой стремительной, всепоглощающей жаждой, что мир сужался до точки, и главной задачей было — добраться до дома. Не ответить ему прямо здесь, в таком же напоре. Это было бы чертовски опасно и неправильно, но ему нравилось меня изводить этим ожиданием. Словно он до сих пор мстил за мою голую выходку в отеле Сиднея. Наша совместная жизнь была похожа на два параллельных ритма. Днём — это был спокойный, размеренный быт: кто моет посуду, кто выносит мусор, тихие разговоры за завтраком, планирование будущего и сопоставления графиков. А ночью… Ночью включался совершенно иной ритм — дикий, ненасытный, где не было ни понедельника, ни воскресенья, а был только он, я и его тихий шепот в темноте, который наутро заставлял меня краснеть при одном воспоминании. Количество следов его страсти на мне с каждым днём лишь прибавлялось, а я, как на зло, не могла ответить ему тем же в полной мере. И этот контраст сводил с ума сильнее любой романтики. Осознание, что человек, с которым ты споришь из-за невынесенного ведра, через час может заставить забыть твое собственное имя, было самым мощным афродизиаком. Наше «партнёрство» лишь разожгло огонь, спрятав его глубже, чтобы каждое прикосновение было как короткое замыкание. Наше совместное планирование напоминало работу над стратегической картой. И в итоге, незадолго до его отъезда было готово некое подобие плана: Конец марта — его отлёт на латиноамериканскую часть тура, стартующую с Мехико. Его график превращался в сплошное пятно репетиций и перелётов — ребята вовсю готовили новые песни к августовскому камбэку. Мой ответный ход — визит к начальнице с заранее продуманной просьбой. Мне удалось выстроить смены так, чтобы вырваться в мае, когда группа возвращалась в Азию. Мой приз — последний концерт тура в Японии 18 мая и заветный бейджик за кулисы. Следующей заветной точкой на карте был Сиэтл, 24 мая. Идеальный повод познакомить его с семьёй… если бы не суровая реальность в лице начальницы, не одобрившей пропуск смены. Пришлось отступить. А так идеально бы всё сложилось. Новая цель — Вашингтон, 23 июня. Золотая середина: у него там пара свободных дней до концерта и ещё два после, а оттуда до моего города — всего два часа пути. Маленький оазис перед рывком в Чикаго 26-го. Только вот Сиэтл ближе к Вашингтону, когда штат Иллинойс был совершенно на другом конце материка. Поэтому нам пришлось бы заметно ужаться в составленной части графика, чтобы всё успеть. Но план был – и мы были готовы цепляться за кажду возможность побыть вместе, конечно, не забывая и про наши трудовые обязанности перед другими людьми.

***

С его отлётом моя жизнь не остановилась. Она просто переключилась на другой ритм. Я не скучала — я ждала. И в этом была вся разница. Работа, спортзал, встречи с подругами — я наполняла дни смыслом, а не просто убивала время. Да, антидепрессанты держали мой эмоциональный фон в стабильном, ровном состоянии, не позволяя упасть в тревожную пустоту. Но именно эта стабильность давала мне ясность: я постепенно снижала дозировку. И чтобы не было синдрома отмены от резкого отсутствия лекарств, и чтобы мой мозг уже самостоятельно, подпитываясь радостями прошлого и надеждами на будущее, стал функционировать лучше. Операции были как сложные, требующие совместных усилий трёх или четырёх хирургов одновременно, так и абсолютно спокойные, где я была на своей волне со своей уже устоявшейся командой из операционной сестры, анестезиолога и его помощницы-анестезистки. Кстати, вы знали, что никто так потрясающе не попадает в самые сложные и узкие вены, как анестезистки? Всё это время они прямо в операционной показывали высший пилотаж, вызывая во мне каждый раз восхищение. Дни неспешно текли, и вот, настало время мне совсем немножко паковать чемоданы. Мой перерыв от смен был совсем небольшой — его действительно хватило бы только на полет в Японию, концерт и ночь там, а на следующий день обратно. Но это был свежий глоток воздуха и ожидание переполняющей любви, которые я с трепетом и нетерпением ждала.

05.18.2025 г.

Сидзуока, Япония.

Вечер был прохладный, но от скопления большого количества заряженных энергией тел пот лился без остановки. Зал гудел, как разбуженный улей, но для меня весь этот шум сливался в один счастливый гул. Я стояла не в первых рядах, а чуть поодаль, в стороне, где могла видеть всю сцену целиком. И видеть его. Фанаты в ожидании начала уже сами сбивались в толпы, напевая песни из репертуара Stray kids, и счастливо махали лайтстиками, поднимая волны энергии и на других ожидающих концерта. Когда свет погас и на сцену выплеснулась та самая, знакомая до дрожи вступлением к «Thunderous», что-то внутри меня замерло. Но это был не страх, не трепет новичка. Это было узнавание. Гордость. И безумная, пьянящая радость. Во мне переплелось всё — и радость за него, и радость от него, и в целом всепоглощающая атмосфера восторга заставляли каждую клеточку моего тела, каждое нервное окончание трепетать. Чан на сцене во время тура «dominATE» был не просто айдолом. Он был самой сутью власти — над звуком, над пространством, над толпой, над самим собой. Каждое его движение было выверено до миллиметра, но при этом дышало такой дикой, неукротимой энергией, что казалось, вот-вот сорвётся с цепи. Он не просто пел — он провозглашал. Не просто танцевал — он сражался с невидимыми демонами и выходил победителем. И я понимала, наблюдая за ним, залитым потом и светом софитов, почему этот тур навсегда стал моим самым любимым. Потому что в нём я видела не Бан Чана — звезду. Я видела Бан Чана — творца. Того, кто выплёскивает на сцену всю свою боль, всю свою страсть, всю свою ярость и любовь. И в этом необузданном, нефильтрованном катарсисе была такая честность, такое откровение, что перехватывало дыхание. Он ловил мой взгляд в толпе — не каждый раз, но достаточно часто, чтобы я знала: он видит. И в эти секунды его улыбка, адресованная тысячам, становилась на долю мгновения чуть мягче, чуть теплее, только для меня. Этого хватало, чтобы сердце заходилось в восторженном трепете. Это был нереальный контраст с моим первым посещением их концерта, когда Чан ещё не так хорошо знал меня, пытался искать глазами, но не находил. А сейчас… Мы словно две половинки, и он найдет меня в любой, даже самой невообразимо большой толпе. Жаль, что у меня не было лайтстика, но я не отставала от других фанатов, постоянно подпрыгивая на месте и ловя общий ритм с толпой, визжа на моментах смешных диалогов всех мемберов между песнями. И естественно, как нормальный фанат, тоже визжала, когда кто-то показывал свой пресс. В этой атмосфере многие границы размывались, и быть просто фанаткой, просто кайфующей с выступления парней – было нормально и совершенно естественно. Но сердце мое было все же отдано лидеру этой группы, поэтому на моментах, когда он показывал свой пресс или делал в танце «волну», я визжала громче всех. До сих пор надеюсь, что Чан не идентифицировал мой визг среди этой толпы. Заключительные финальные аккорды и их потрясающая композиция «Top Line» с импровизацией Феликса в конце танца растворились в оглушительном рёве толпы. Над ареной вспыхнули фейерверки, осыпая зал дождём из искр, но для меня это был уже просто фон. После прощательных слов каждого из членов группы и выражения любви к Стэй, свет зажёгся, и привычная давка начала закручиваться, как водоворот. В прошлый раз этот хаос отбросил меня назад, и я подумала: «Может, это знак? Мне тут не рады». Сейчас всё было иначе. Я не позволила потоку отнести себя к выходу. Наоборот, я сама стала течением — упрямым, целенаправленным и на удивление ловким. Я лавировала между восторженными фанатами, мягко, но настойчиво прокладывая путь к табличке «Artists Only». Меня не волновало, что подумают окружающие. Меня не грызли сомнения. Вся моя энергия была сконцентрирована на одной цели: добраться до него. Насколько же сильно все поменялось с первого концерта. Мои мысли крутились не вокруг того, увидит ли он меня, а вокруг него самого. «Он так выкладывался на сцене, не поранился ли? Не подвернул ли голеностоп в том сложном прыжке? Он, наверное, измождён до предела, ему нужно пить воду». Это была уже не тревога влюблённой девочки, а сосредоточенная забота партнёрши, которая знает, какая цена стоит за этим блеском. Когда я наконец протянула свой бейдж охраннику, моя рука не дрожала. Я встретила его оценивающий взгляд спокойно и уверенно. Я уже без малейших сомнений знала, что меня пропустят. Что меня точно ждут, и скорее всего, даже не меньше, чем я ждала сама. Охранник кивнул и пропустил меня в другой мир — пахнущий потом, металлом и статикой. И вот он, Бан Кристофер Чан, стоял в центре этого послеконцертного хаоса, с полотенцем на шее, волосы мокрые от пота, лицо сияющее от усталости и счастья. Его взгляд метнулся ко мне, и на его лице не было ни капли удивления — только глубокое, бездонное облегчение, будто он ждал именно этого момента, чтобы по-настоящему выдохнуть и расслабиться. Поставить в сегодняшнем концерте точку – сладостную и полную любвеобильности. Я подошла ближе, не дожидаясь приглашения, и моя рука сама потянулась, чтобы мягко отодвинуть прядь волос, прилипшую ко лбу. Стоящие рядом Хёнджин и Сынмин тактично отвернулись, с лёгкой усмешкой продолжая обсуждать что-то уже вдвоем. — Всё в порядке? — тихо спросила я, изучая его лицо в поисках признаков переутомления. Его рук на предмет синяков и ушибов. — Ты в порядке? В его усталых глазах вспыхнули те самые тёплые искорки, что я ловила со сцены. Чан мягко улыбнулся, успокаивая меня своим видом. Хван слегка похлопал ладонью по плечу Чана, предупреждая, что им надо отойти и найти Хана с Чанбином для обсуждения танца в одной из их реп-партий, после чего оба мгновенно скрылись. — Теперь — да, — он прошептал, и его пальцы нашли мои, сжимая их с такой силой, в которой была вся невысказанная тоска и вся радость от долгожданной встречи. И это затмевало всё вокруг. Словно нам чертовски сильно было нужно остаться вдвоем, без лишних глаз и снующего стаффа, чтобы он мог выразить всё это. — Пойдем поговорим. Его рука не отпускала мою, пока он вёл меня по знакомому лабиринту коридоров, мимо катящегося оборудования, кипящих работ по уборке сцены и вымотанного, но довольного стаффа. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к пути. Наконец, он приоткрыл неприметную дверь и втянул меня внутрь. Тесное помещение, заставленное коробками с бутылками воды и запасным оборудованием. Воздух пах картоном и пылью. Едва дверь с лёгким щелчком захлопнулась, отсекая внешний шум, всё изменилось. Его терпение иссякло. Он развернулся ко мне, и в его глазах уже не было усталой нежности — там бушевала буря. Он прижал меня спиной к прохладной стене, его тело придавило ко мне всем весом, и прежде чем я успела издать звук, его губы нашли мои. Это не был нежный поцелуй. Это было падение. Это было землетрясение. Зарываясь руками в мои волосы, Чан играл с моими губами, издевался над ними, то оттягивая верхнюю, то прикусывая нижнюю. Его губы были горячими, почти обжигающими, и двигались они с отчаянной, ненасытной жаждой. В этом поцелуе не было ни капли осторожности — только грубая, оголённая потребность. Он не просто целовал — он пил меня, забирал моё дыхание, мои мысли, оставляя только вкус его губ, солёный привкус пота на его коже и оглушительную пульсацию в ушах. Его руки впились в мою шею, прижимая ещё ближе к своим губам, стирая последние миллиметры между нами. Я чувствовала каждую напряжённую мышцу его торса, каждое ребро, бешено стучащее сердце, бившееся в унисон с моим. В ответ я вцепилась пальцами в его мокрые от пота волосы, притягивая его ещё ближе, отвечая ему с той же яростью, не уступая в этой страсти. Губы жгло от таких интенсивных, безжалостных поцелуев, но он словно был моим воздухом, и я не могла остановиться, хотела ещё. В принципе, он абсолютно разделял эти чувства. — Я скучала, — прошептала я, пока мое разогнавшееся сердце отдавало мощными биениями по всему моему телу, а дыхание не могло никак восстановиться. Зацелованные влажные губы припухли и слегка покалываали, но мне нравилось это чувство. — Я тоже, солнце, — в той же тональности прошептал он в ответ, склоняясь своим лбом к моему и в наслаждении прикрывая глаза. — Не хочу думать о том, что в следующий раз смогу увидеть и поцеловать тебя только через месяц. Хочу вместе с тобой в один оте... Номер. Он усмехнулся от специально выстроенной фразы, которая откидывала воспоминаниями в вечер перед концертом в Тайване. Чан мягко обвил руками мою талию, прижимая к себе и становясь спиной к двери, опираясь плечом на стену. Его медленные поглаживания по моей талии заставляли меня переполняться щемящей нежностью. Он такой уставший, вымотанный, но даже при всем этом, у него всегда был запас энергии на меня. Или я была для него батарейкой, которая пополняет эту энергию? — И через месяц знакомиться с моими родителями, — тихо напомнила я, выводя пальцем невидимые узоры на его вздымающейся груди. Было прекрасно обсуждать, как мы остановимся в одном отеле, но существовала тема немного посерьёзнее. Для меня так уж точно. — Ты готов к этому? — Конечно, готов, — выдохнул он, целуя меня в макушку и крепче сжимая руки на моей талии, словно он показывал этим – он ни за что никогда меня не отпустит. Даже если я боюсь знакомить его и иду на этот шаг в страхе последствий, он и этот путь пройдет рядом со мной. Вся эта его напряженность и такой ответ сподвигли в моей голове пронеслись шальной мысли — если он чувствует то же, не собирается ли он случаем попросить у них моей руки? Но мысль я быстро отмела. Ещё рано. Мы встречаемся всего едва больше, чем полгода. Звезде его уровня точно не стоит спешить с таким. — Просто будь собой, — прошептала я, поднимая руку и проводя пальцами по его влажным вискам, смахивая капли пота. — Для них этого будет более чем достаточно. Он поймал мою руку и прижал её к своей щеке, повернув голову, чтобы оставить поцелуй на внутренней стороне запястья. Точка, где губы касались кожи, запылала. — Для тебя — всегда, — его голос прозвучал приглушённо, но с той непоколебимой уверенностью, что заставляла моё сердце сжиматься от нежности. — Только с тобой. Он медленно опустил наши сцепленные руки и наклонился ко мне снова. Но на этот раз его губы коснулись моих не с жадностью, а с бесконечной, обволакивающей нежностью. В нём не было страсти, грозившей снести голову, а была тихая, всепоглощающая уверенность в нас, в завтрашнем дне.

Щёлк.

Озарившая вспышка и характерный звук быстро вывели Чана из этого транса. Он прекрасно помнил это сочетание, и тут же прижал меня к своей груди, закрывая всем телом от камеры.

Щёлк.

И снова вспышка. Я чувствовала, как его тело напряглось, сжимая меня в объятиях, чтобы никто не смог увидеть моего лица. Чувствовала, как подрагивали его руки, скрывающие мое лицо в его груди, от переутомления и поднимающейся ярости. Чувствовала, что он так хотел повернуться, увидеть, кто же набрался такой наглости из-подтишка, со спины сфотографировать нас, но не мог. Он понимал, что если хоть немного развернется корпусом — мое лицо тоже станет достоянием общественности. — Не двигайся, — его шёпот был обжигающе горячим и напряжённым у меня в волосах. Он был уже не просто возмущён — он был на грани ярости. Вся его расслабленность испарилась, сменившись стальной готовностью к бою. Но он был в ловушке, прикован ко мне необходимостью быть живым щитом. Я слышала, как он пытался перевести дыхание, чтобы не сорваться на крик. Как его сердце колотилось о мой лоб с частотой пулемётной очереди. Где-то вдали послышались голоса охраны, но они были слишком далеко, чтобы успеть. И тогда он сделал единственное, что мог. Он не стал кричать, не стал угрожать. Его голос, когда он заговорил, был низким, тихим и леденяще спокойным. Он говорил не на японском и не на корейском. Он говорил на чистом, беглом английском, обращаясь в пустоту, к невидимому противнику. — У тебя есть три секунды, чтобы исчезнуть, — произнёс он, и в его голосе не было ни страха, ни паники. Только холодная, безразличная ярость. — Прежде чем я запомню твоё лицо. И прежде чем это станет твоей проблемой на всю оставшуюся жизнь. В тишине, последовавшей за его словами, был слышен лишь его собственный тяжёлый выдох и торопливый шепот за дверью. Вспышки прекратились. Но мы оба знали — ущерб уже нанесён.

Кажется, это и было началом конца по предсказаниям гадалки.