Часть 16. Price of Fame.

Я стояла в толпе, с предвкушением ожидая концерта. Многие вокруг меня были с водными пистолетами, и хотелось очень, неимоверно сильно посмотреть, что будет дальше. Но это был очень жаркий и душный вечер, а солнце стояло ещё высоко. Когда начался концерт, всё взорвалось. Музыка, крики, водные пистолеты, превратившиеся в оружие массового охлаждения — всё это было неожиданно, по-новому, но так потрясающе. Струи воды били в такт, толпа прыгала, и я смеялась, чувствуя, как прохладные брызги на секунду освежают кожу. Но даже это со временем перестало помогать из-за знойной жары — очень скоро веселье стало липким и тяжёлым: влажная одежда прилипла к телу, солёный пот заливал глаза, смешиваясь с водой и косметикой. Дышать было нечем — воздух гудел от зноя и криков, а каждый вдох был такой горячий и душный, будто стоишь над раскалённой печью. Я пыталась поймать ритм, подпевать, но дискомфорт нарастал. Голова начала кружиться от духоты и грохота басов. Словно я зашла в давно разогретую сауну, и прямо там начала интенсивную тренировку. Чуя, какими последствиями это может обернуться, я стала всматриваться в людей вокруг. Даже если меня начинает мутить, кому-то определенно точно может стать плохо. И в этот момент я заметила девушку позади меня. Сначала она просто странно покачнулась, её глаза стали стеклянными и невидящими. Потом её тело обмякло, и она беззвучно, как подкошенная, начала оседать сквозь толпу, но плотная стена людей не давала ей упасть окончательно. Она была довольно близко, и мне не составило труда отойти к ней, осматривая. Я опустилась на колени на мокрый от воды горячий асфальт, проверяя пульс. Сердце билось часто и слабо. Тепловой удар. Классика. Внезапно музыка смолкла. Голос Чана, хриплый от напряжения, прозвучал через динамики: «Ребята, стоп! Здесь людям плохо! Мы будем раздавать воду, передайте ее тем, кому это будет нужно!» На сцене засуетились, участники группы спускались к самым бортикам, протягивая в толпу бутылки с водой, которые кто-то из техников срочно передавал им. Завязалась суматоха с тем, что воды здесь было невозможно купить, организаторы налажали, и пришлось выпутываться из этого самим мемберам. Я тем временем уже уложила девушку в восстановительную позу, приподняв ей ноги, расстегнула тесный воротник, пытаясь хоть как-то охладить ее виски и запястья мокрыми от воды руками. Саму меня мутило от духоты, в глазах плавали темные пятна, но руки действовали сами — я не зря год за годом повторяла технику неотложной помощи при разных состояниях. Девушку срочно надо было переместить в тень, но найти такое место в толпе — на грани невозможного. И в этот момент, зажмурившись от едкой капли пота, скатившейся с лба и упавшей прямо на ресницы, я на секунду потеряла фокус, закидывая голову вверх. Когда я снова открыла глаза, то встретилась взглядом с девушкой рядом. Та смотрела на меня не с благодарностью, а с нарастающим, шокированным узнаванием. Ее глаза расширились. Ее визг, пронзительный и полный яростного восторга, прорезал общий гул и оглушил меня. — Смотрите! Это ОНА! Та самая, с фото! С Чаном! Она здесь! Воздух вокруг нас сгустился, но уже по-другому. Десятки голов повернулись ко мне. Шепот, похожий на шипение змей, пополз по толпе: «Правда, это она…», «Та самая девушка…», «Это с той фотки с поцелуем?» Я обернулась на сцену и встретила взгляд Чана, следившего за ситуацией. Он застыл с бутылкой воды в руке, его лицо было искажено смесью ужаса, замешательства и негодования. Он видел и девушку без сознания, и меня, склонившуюся над ней, и эту фанатку, чей крик запустил цепную реакцию. В его глазах читалась одна-единственная мысль: «Беги». Всё произошло за долю секунды. Прежде чем я успела среагировать, чьи-то пальцы с силой впились в мои волосы на затылке и резко рванули на себя. Острая, тянущая боль пронзила кожу головы, заставив меня вскрикнуть и инстинктивно откинуть голову назад. — Я не могу поверить! — задыхаясь от шока, произнесла девушка, крепче сжимая мои волосы в своей руке и всматриваясь в мое лицо. Многие вокруг достали телефоны, чтобы заснять мое лицо. — Как ты смогла так приблизиться к нему?! Я поморщилась, зашипев от такого натяжения, и перехватила её руку, чтобы хоть немного ослабить его. Ситуация была патовая. Я не могла даже дать сдачи, потому что с этого момента каждое мое действие отразится на Чане и его репутации. А значит, пора играть на камеру и утрировать. — Вам действительно важно именно это? Дайте мне помочь человеку, у нее тепловой удар! — кидаясь в сторону упавшей в обморок девушки, я пыталась перевести фокус внимания. Но хватка продолжала оставаться сильной на волосах, пригвождая меня к месту. Кто-то в толпе крикнул: «Эй, отпусти её!» Но большинство продолжало снимать, завороженное спектаклем. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — я чувствовала спиной, что всё внимание Чана определенно направленно на нас. — Это же она лезет к нашему Чану! — продолжала настаивать фанатка. С небольшой долей силы я стала выворачивать ее руку, чтобы девушка опустилась к уровню моих глаз. — А ты докажи! Или твое желание привлечь внимание биасов чепухой важнее, чем помощь той девушке?! — выкрикнула я чуть ли ей не в лицо. Шах и мат. Но только на эту партию. Со стороны послышались осуждающие возгласы, направленные в сторону агрессорши. Теперь это становилось не моим сольным спектаклем «Мы вычислили любовницу лидера», а частью огромной ситуации, где у людей плывут мозги из-за жары, и мне не дают помочь человеку. На этом плохо играть, понимаю. Но… Плохо тут было абсолютно всё и абсолютно везде. Не теряя ни секунды, я приподняла девушку, которая начала приходить в себя после нашатыря, — она была слаба, едва стояла, и всё ее тело оперлось на меня. — Расступитесь! Девушке нужен врач и прохлада! — мой голос прозвучал властно и без возражений, заставляя толпу нехотя расчищать путь. Альтруизм вышел из игры — оказывая этой девушке помощь, я и сама пыталась спастись бегством. Мы медленно, шаг за шагом, двинулись к выходу, ослепленные вспышками и провожаемые шепотками. Но мы уже почти выбрались, когда ко мне подскочили двое из охраны Чана — он, видимо, успел дать им команду. — Всё в порядке? — один из них тут же взял на себя основную тяжесть девушки, а второй прикрыл нас сзади, решительно отсекая слишком настойчивых. Кивнув в ответ, я почувствовала, как наконец могу выдохнуть. Мы быстро вышли за пределы давки, оставив за спиной весь этот цирк. Но в ушах у меня всё ещё звенело от крика той фанатки и щелчков камер. Началась цепная реакция. Кто-то стал выкладывать мои фото прямо с концертов, делясь предположением, что я — та самая на фотографии целующегося Чана. Другие же фанаты, не попавшие на концерт, имели возможность провести целое домашнее расследование — мои фото с конференций из сети резко набрали такую нежелательную популярность. Везде в Тиктоке и Твиттере мелькало сопоставление моего лица и лица с той злополучной фотографии. Кто-то брал именно фото рыжей меня с концерта, и мне тут же возвращали в интернете мой старый цвет волос. И у фанатов все больше и больше, как снежный ком, нарастала вопиющая уверенность, что я — и есть та девушка с фотографии поцелуя. Тут не помог бы даже интертеймент с их невероятным ораторским искусством — такую ситуацию было уже не остановить. Помните, в начале, когда я только познакомилась с Чаном, при любом неудобном положении я думала, мыслила о том, чтобы убежать? Сейчас же я ощущала себя, загнанной в угол. Оставив Чану короткое смс с извинениями за всё: сорванный концерт, привлечённое внимание, неосторожность в раскрытии моей личности, за мой побег — я тут же собрала вещи и первым рейсом улетела в Сеул. Даже не дожидаясь его возвращения с сократившегося из-за жары концерта.

***

Самолет коснулся шасси посадочной полосы в Инчхоне с глухим стуком, отозвавшимся эхом в моей пустой груди. Я сбежала. Словно украдкой вырвавшийся на волю узник, я с судорожной надеждой впитывала знакомые звуки и запахи родного аэропорта. Здесь, за тысячи километров от того кошмара, я смогу перевести дух. Смогу исчезнуть. Эта иллюзия была такой хрупкой, такой сладкой и такой чудовищно наивной. Еще не успели заглохнуть двигатели, как мой телефон, включенный после долгого перелета, затрепетал в руках, словно в агонии. Десятки уведомлений от новостных агрегаторов, сообщения от незнакомых номеров. Я собрала свои вещи и вышла в терминал, пытаясь слиться с толпой. Но это было бесполезно. Потому что толпа была здесь именно по мою душу. Их было не так много, но достаточно, чтобы сформировать плотное, удушающее кольцо у выхода. Камеры с огромными объективами, нацеленные на меня как снайперские винтовки. Девушки с горящими глазами, в которых читалось жадное, почти зоологическое любопытство. «Вот она. Посмотрите на нее». — Сумин-сси! Правда ли, что вы встречаетесь с Бан Чаном?! — Как вы познакомились? Это был пиар? — Можно пару слов для нашего канала? Вопросы сыпались, как град, микрофоны тыкались в меня, будто щупы. Кто-то из фанатов просто стоял и снимал на телефон. Мир сузился до вспышек, до чужих, жаждущих лиц, до собственного учащенного сердцебиения, громко стучавшего в ушах так, что даже дальнейшие вопросы стали мне не слышны. Никакой охраны. Никакого Чана. Только я и эта стена из живых людей. Нужно валить. Едва я стала пробираться к выходу, как толпа сомкнулась плотнее. Но у меня уже зарождалась в груди паника — лёгкими движениями рук я слегка раздвигала плечи зажавших, практически пробивая себе выход. Если репортёры и пропускали, понимая, что большая настойчивость может разбить их камеры, то фанатам было на это плевать. Кто-то попытался схватить меня за рукав, остановить, задержать в этой давке, но я вырвалась, чувствуя, как ткань рубашки рвется. И плевать. Я бежала. Бежала по бесконечным коридорам аэропорта, сворачивала за углы, пока за спиной не стихли крики и не умолк топот. Я ворвалась в такси, захлопнула дверь и, задыхаясь, выдохнула адрес. Мой дом, моя крепость, уже не был убежищем. Он стал мишенью. И я привезла эту войну прямо к своему порогу. Побег не удался. От себя не убежишь, и от своей новой, чудовищной славы — тоже.

Чан. Вашингтон.

Пока самолет отрывался от взлетной полосы, в Вашингтоне начинался ад. Чан, загнанный в угол графиком и обязательствами, не мог последовать за ней. Он метался по номеру отеля после концерта, сжимая телефон, на экране которого висело её короткое, леденящее душу сообщение. Каждое «извини» было ножом прямо в его душу. Он снова не смог ее защитить. Стоял на сцене, как истукан, и всё, чем он мог тогда помочь — держаться от нее подальше, вызвать охрану. Он не мог позвонить — она уже была в воздухе. Он не мог выложить заявление — это лишь подлило бы масла в огонь. Всё, что ему оставалось — наблюдать, как цифровой шторм поглощает её. Как скальпели аналитических тредов вскрывают её жизнь, выдергивая из контекста старые фотографии, цитаты, факты биографии. Он видел, как её профессиональные достижения, которыми она по-настоящему гордилась, превращались в мемы и поводы для обсуждения в фанатских чатах. Его пальцы бессильно сжали телефон. Он был лидером, человеком, который всегда контролировал ситуацию. А сейчас не мог защитить самое главное, самое ценное в его жизни. И эта беспомощность была хуже любого скандала. Он понимал её побег — это был инстинкт загнанного зверя, единственный известный ей способ выжить. Но понимание не заглушало ярости на фанатов, на обстоятельства, на весь мир, но больше всего — на самого себя, потому что в самый нужный момент он оказался по другую сторону океана, не в силах даже дотянуться до неё. Чан смотрел на это же самое видео. Оно гуляло по сети уже с пометкой «Viral» — короткий, трясущийся ролик, снятый на телефон кем-то из толпы. Он видел, как его трепетная любовь пытается прорваться сквозь стену из чужих глаз и чужих голосов. Он видел, как микрофон тычется ей прямо в лицо, а камера снимает крупным планом, запечатывая выражение испуга, усталости и сдерживаемой агрессии на ее бледном, таком любимом лице. И тогда он увидел, как чья-то рука, цепляющаяся за рукав, разрывает ткань блузки, стоило Сумин пробраться к выходу. Резкое движение, и полоска белой ткани осталась в пальцах незнакомца, а Сумин, не останавливаясь, исчезла в дверях такси. Он пролистал еще несколько твитов, еще несколько постов. Каждое новое фото, каждый коммент — это был еще один удар. Он хотел всё бросить. Сесть на первый самолет в Сеул, вломиться в ее квартиру и… И что? Окружить ее охраной навсегда? Запереть от мира? Он понимал, что именно этого она сейчас и боялась больше всего — потери свободы. Его палец завис над ее номером. Позвонить? Но что он скажет? «Прости»? Это было пустым звуком. «Держись»? Это было бы издевательством. Чан откинулся на спину и уставился в потолок, на котором плясали отражения неоновых огней с улицы. Он был не просто лидером группы — он был старшим братом, «папой» семерых, опорой, человеком, который всегда находил решение. А сейчас его собственная девушка была одна, затравленная, на другом конце света, и он не мог сделать ни-че-го. Ни утешить, ни защитить, ни даже просто оказаться рядом. Все они, вся восьмерка, были звеньями одной цепи, прикованными к гастрольному графику, к контрактам, к ожиданиям миллионов.

Сумин

Сеул, Спустя сутки

Стук каблуков по асфальту казался оглушительно громким. Я шла к главному входу больницы, глядя прямо перед собой, но боковым зрением видя всё. Репортеров было меньше, чем в аэропорту, но всё равно десятки. Камеры, диктофоны, жаждущие взгляды. Больничная охрана стояла у входа, не давая им переступить порог, но они сгрудились, образуя живой, гудящий коридор. Я сделала глубокий вдох и пошла. Они не кричали, не хватали за одежду. Они просто… Обступали меня и снова спрашивали-спрашивали-спрашивали. Игнорируя все слова, все вопросы и обвинения, что долетали до меня, я пробиралась вперед на работу. Каждый шаг отдавался унижением. Я чувствовала на себе их взгляды, слышала щелчки затворов. Дверь за моей спиной закрылась, отсекая этот цирк, но внутри всё дрожало. Не успела я перевести дух, как ко мне подошла администратор. — Доктор Шеппард, вас срочно просит к себе главный врач. Вот и всё. Отстранение. А может, и увольнение. Из-за этого цирка. Тогда не останется ничего, кроме как воспользоваться нежеланной славой и открыть собственную клинику. Кабинет главврача был заполнен. Кроме него самого, там были замы и кто-то из членов правления. Их лица были не хмурыми, а… озаренными каким-то странным восторгом. — Доктор Шеппард! — главврач поднялся мне навстречу с улыбкой, от которой стало тошно и страшно. — Вы просто не представляете! О вас говорят везде! Вот так новость, Америку мне открыл. Он развернул планшет, показывая ленту новостей. Моё лицо, моё досье, мои научные публикации… Всё это гуляло по сети вперемешку со сплетнями о Чане. — Благодаря этому ажиотажу количество запросов на консультации в нашу клинику выросло на сорок процентов! — продолжал он, сияя. — Люди хотят попасть к «той самой доктор Сумин Рейн Шеппард»! Это беспрецедентный пиар! У меня похолодели пальцы. Они были счастливы? Они видели в этом не мою личную трагедию, а удачный маркетинговый ход? И тогда одна из женщин, заместитель по развитию, подошла ко мне и со слащавой, такой фальшивой улыбкой положила руки мне на плечи, будто собираясь обнять. — Милая, ты просто космос, это же золотая жила! — её голос был сладким, как сироп. — Дала, кому надо, и это стало ошеломительно! Нужно использовать этот момент! Может, заведёшь инстаграм? Будешь делиться милыми фото из жизни врача, ну, ты понимаешь… Людям это нравится! Нужно форситься, пока тема горяча! Её прикосновение, её слова, этот восторг на фоне моего растерзанного достоинства… Ещё и это «Дала, кому надо». Им всем бошки посрывало что ли? Я посмотрела ей прямо в глаза, и мои губы, сами собой, изогнулись в ледяной усмешке. — А вы не охуели, случаем? — мой голос прозвучал тихо, властвующе, с самой ядовитой усмешкой, на которую я была способна. Вообще-то я дочь своей матери. И я тоже умею включать так называемый режим «подколодной змеи». — Скажите спасибо, что я не решила от вас уйти и открыть свое дело, и даже не прошу акций от больницы. Угроза под соусом великодушия. Как мать, прям под копирку. Я покажу этим сукам, как пытаться манипулировать моей трагедией может оказаться фатальной ошибкой. У меня есть, что терять. Но вылезла со дна один раз — смогу и во второй. — Вам стоит быть и без того безме-е-ерно благодарными, — продолжила усмехаться я, хотя в глазах стояла ледяная жестокость и серьезность, от чего ухмылка выглядела более зловещей, чем когда-либо, — что я хороший врач, что я здесь, и что посещения и так выросли на 40 процентов. Это предел ваших грёбаных мечтаний. В кабинете повисла гробовая тишина, которую, казалось, можно было резать скальпелем. Улыбка зампола застыла и медленно сползла с её лица. Главврач замер с полуоткрытым ртом, а остальные члены правления переглянулись с немым вопросом в глазах. Они видели перед собой не ту самую «доктор Шеппард», вежливую и предсказуемую, готовую помочь всем. Перед ними стояла другая женщина — холодная, опасная и абсолютно уверенная в своей силе. Именно это осознание — осознание моей властности в самой основе, глубоко внутри характера, — и заставило их отступить. Они были акулами бизнеса, но они узнали во мне другую акулу — того же вида, но неизвестной породы, и потому вдвойне опасной. А суть моя была проста — никто не заставит меня делать то, что я не хочу. И я найду тысячу и один способ доказать и показать, почему та или иная идея будет провальной. Первым опомнился главврач. Он медленно кивнул, и в его взгляде, поверх первоначального шока, появилось нечто новое — осторожное, пересчитывающее уважение. — Доктор Шеппард, — его голос потерял панибратские нотки и стал официальным, ровным. — Вы абсолютно правы. Ваши профессиональные качества — наша главная ценность. И мы, безусловно, им благодарны. Ваше желание сосредоточиться на работе, а не на… медийном шуме… вполне понятно и уважаемо. Будем по-прежнему рады видеть вас в нашей команде. Они не извинились. Они капитулировали. И в этом молчаливом признании моей ценности была более весомая победа, чем любое формальное извинение. Я молча кивнула, разворачиваясь на носках и выходя из кабинета. Всё же не пропало даром время с матерью, это научило меня не только стрессоустойчивости, но и позволило перенять от нее некоторые фишки, которые, несомненно, помогли мне сейчас. Я прошла к кабинету и позвонила Чану. У него сейчас должен быть вечер перед концертом, и я бы его сильно не отвлекла. Наш первый разговор за прошедшие двое суток. — Сумин, — выдохнул облегчённо он, как только ответил на вызов. Воздух задребезжал в трубке, давая мне понимание, насколько сильно он прижимает телефон к уху и губам. — Как ты? Я слышала, я чувствовала, что он хотел спросить больше. Завалить меня вопросами по всем фронтам, но ограничился лишь общим, более обезличенным и безобидным. — Я говорила, я большая девочка и справлюсь, — улыбнулась я, больше радостная от того, что снова слышу его голос, нежели от микро-победы над акулами бизнеса. — У тебя завтра концерт. Не забивай голову, постарайся блистать так же ярко, как и всегда. Теплота моего голоса оживила и его, того, кто слишком много накручивал себя за последние дни. — Ты не знаешь, какой может быть цена славы, — прошептал он, но уже не так грустно и забито, как в начале звонка. — Пожалуйста, будь осторожна. — Да мне сейчас… — со смешком начала я, но запнулась, понимая, что если расскажу о шествии репортёров повсюду, это Чана точно не успокоит. — ...очень много работы, я навряд ли смогу куда-то деться. Рабочий день подтвердил мои слова. Каждый мой шаг по коридорам больницы сопровождался взглядами — не только коллег, но и пациентов. Взглядами любопытными, оценивающими, иногда восторженными. Молодая девушка с переломом, которую я накладывала гипс, вдруг спросила, не из-за Чана ли у у меня такие «красивые и ухоженные руки». Я лишь вежливо улыбнулась и перевела разговор на режим ношения повязки. Но была и обратная сторона. Пожилой мужчина, которого я вела после сложной операции на позвоночнике, узнал меня по новостям. Вместо вопросов о здоровье он тихо сказал: «Держитесь, доктор. Не обращайте внимания на сплетни. Вы — прекрасный врач». Эта простая фраза согрела сильнее, чем любое одобрение начальства. Работа оставалась работой. Руки помнили каждое движение, голова — каждый диагноз. Я оперировала, вела обходы, назначала капельницы и лечебную физкультуру для реабилитации. Слава была лишь назойливым фоном, шумом за стеклом, пока я делала своё дело. И, к удивлению некоторых скептиков, делала его так же безупречно, как и раньше. Смена закончилась ранним утром. Город еще был погружен в сон, и эта тишина была обманчивой. Выйдя из освещённых дверей больницы, я потянулась, чувствуя приятную усталость во всём теле, и направилась к дому. Именно тогда краем глаза я заметила движение в тени где-то дальше, за углом. Чья-то фигура резко отпрянула вглубь переулка. Я замедлила шаг, сердце замерло. Репортёры? Нет, их навязчивая настойчивость сменилась на что-то иное. Что-то более тихое и... выжидающее. Я продолжила путь, стараясь идти ровно, но спина горела от невидимого взгляда. На следующем углу — снова шевеление в темноте. Не попытка приблизиться, не вспышка камеры. Просто... присутствие. Кто-то шёл за мной по пятам, оставаясь в тени, точно выдерживая дистанцию. Просто следя. И это было в тысячу раз страшнее. Музыка в одном наушнике – второй я не надевала, чтобы оставалась связь с миром – заиграл пример русской песни, который лишь усилил мою паранойю.

Ты зловещая луна в мои муки влюблена

Отобрав души покой, что ты делаешь со мной?

Может ты мне дашь ответ, почему весь белый свет

Обозлился на меня, для чего родился я?