Часть 17. Личное – публичное.

Весь вечер 30го июня я провела самым уютным образом — дома на диване, с чашкой зелёного чая, укутавшись в плед и пересматривала отрезки со вчерашнего концерта Стрей Кидс из Торонто, как внезапно в Тиктоке пришло уведомление всем подписчикам — «Stray kids делится мероприятием. Нажмите, чтобы посмотреть больше». С интересом хмыкнув, я нажала на ссылку, где высветился прямой эфир. Камера поймала Чана. Он сидел один в студии и смотрел прямо в объектив, и от этого взгляда стало тихо даже у меня в комнате. «Всем привет. Это Бан Чан», — начал он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась вся та серьезность, с которой он обращался. — «Я хочу поговорить с вами напрямую, без посредников. Вы все видели фотографии. Вы все видели, что происходило в последние дни. И многие из вас задавали вопросы. Так вот. Да, всё это — правда». Он сделал небольшую паузу, давая словам впитаться в умы зрителей. «Я встречаюсь с доктором Сумин Шеппард. Она — самый удивительный человек, которого я встречал в жизни. Умная, сильная, добрая. И я горжусь тем, что она со мной». Сердце у меня заколотилось где-то в горле. Он не оправдывался. Не просил разрешения. Он констатировал факт. С невозмутимым спокойствием. «Я всегда говорил: если вы уважаете меня — я уважаю вас. Это работает в обе стороны. Я — простой человек. У меня есть работа, мечты… и личная жизнь. И я прошу уважать её. Так же, как я уважаю вашу. То, что происходило в последние дни — преследование, оскорбления, вторжение в частную жизнь — это неуважение. Это — нарушение границ. И я не буду это терпеть. Ни по отношению к себе, ни по отношению к людям, которых я люблю». Он не кричал. Не угрожал. Но в его тихом, ровном голосе была такая непоколебимая уверенность, что по спине пробежали мурашки. «Она — часть моей жизни. И если вы действительно поддерживаете меня и Stray Kids, то прошу вас — поддерживайте нас правильно. С уважением. Спасибо, что выслушали». Трансляция оборвалась. Я сидела, уставившись в экран, на губах была глупая улыбка. Словно мне пять лет, и мне подарили коллекционную Барби, о которой я и мечтать не могла. Но то, что сделал Чан, даже круче. В миллион раз. Он не прятал меня. Он не просил прощения за моё существование. Он просто ставил точку. Никаких возражений, прогибаний перед фанатами и системой. «Моё» — значит «моё». И всё. Самый удивительный человек. Он не просто защищал меня — он представлял: всему миру, своим Stay. Выставлял меня не обузой, не ошибкой, а своей честью. Признался мне в любви на всё медиапространство. Я обняла себя за плечи, всё ещё чувствуя дрожь в коленях от этой эйфории. Он знал, что примут это не все, и каким разочарованием это может стать для некоторых фанатов. И всё равно сделал это. Не для пиара. Не для того, чтобы замять скандал. А чтобы… чтобы я могла спокойно пить чай у себя дома. Чтобы мне не приходилось пробиваться через толпу с оторванным рукавом. Я потянулась к телефону, пальцы дрожали. Набрала единственное сообщение. Не «спасибо». Не «я люблю тебя». Он и так это знал.

Сумин

Ты — самый безумный и самый

лучший человек на свете.

Я не смогла удержаться и с замирающим сердцем пролистала вниз, под запись эфира. Комментарии неслись со скоростью пулемётной очереди. @항복: «ОНА ХИРУРГ?! Вау, я думала, просто модель какая-то..» @SweetHjnny: «Он сказал это с таким уважением… я плачу ㅜㅜ» @CB97allo: «Какой же он крутой. Просто взял и всё объяснил. Респект» @허수아비: «Теперь я буду фанатеть вдвое сильнее! Наш лидер счастлив, и это главное!» @헹가개: «Stay, давайте защищать их обоих! Они этого достойны!» Эти сообщения заставляли что-то тёплое и щемящее разливаться в груди. Они видели не скандал, а… нас. Они поддерживали. Но тут же, словно ядовитые змеи, скользили другие: @WifeyBCh: «Предатель. Ты разбил мечты миллионов» @캉이종: «Всё, с меня хватит. Ухожу из фандома» @리니쉬으: «А я хотела за него замуж, мою мечту украли ㅜㅜ» От этих слов в животе похолодело, будто я проглотила лёд. Я хотела закричать на них, доказать, что они не правы… но пальцы замерли над экраном. Любой мой ответ будет лишь топливом для огня. И тогда я увидела его. Комментарий, который заставил меня выдохнуть и снова улыбнуться сквозь слёзы. Кто-то из старых, мудрых Stay написал: «Ребята, успокойтесь. Он не наш. Он никогда нам не принадлежал. Мы просто имели честь наблюдать за его творчеством. А его сердце принадлежит только ему. И сегодня он сделал свой выбор. И я уважаю его труд и выбор». Это было оно. Та самая, зрелая, настоящая поддержка, ради которой он всё это затеял. Он обращался не к истеричным подросткам, а к тем, кто способен понять, и кто останется. Но это малая часть… Я отложила телефон, закрыла глаза и прижала ладони к горящим щекам. Мир не рухнул. Его фандом не разбежался. Его не прокляли, а приняли. Не все, конечно, но многие. Кто-то дёрнул ручку двери, и это отвлекло меня. Сначала аккуратно, а потом настойчивее. По спине пробежала дрожь, и я ринулась ко входу, припечатываясь к глазку в трепетном волнении. Темнота. Там точно не Чан, он бы не стал так делать. Ручка двери дернулась ещё раз, будто кто-то хотел выломать ее. ЧЕРТ. У меня же старая дверь, и технически, выломать ее возможно. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я замерла, вжавшись в стену рядом с дверью, боясь пошевелиться. Громкий, металлический скрежет — кто-то с силой нажал на ручку, и старый механизм с отчаянным хрустом подался внутрь. Дверь на сантиметр отошла от косяка, и в щель потянуло холодным воздухом с лестничной клетки. Они думают, что дома никого нет. Это не случайный прохожий. Кто-то целенаправленно ломится в мою квартиру. Рука сама потянулась к карману, где лежал телефон. Позвонить в охрану. В полицию. Но палец замер над экраном. Если я заговорю, они услышат. Поймут, что я здесь. Совершенно дна. И тогда… тогда каковы шансы, что они не уйдут? Но если не позвонить… они всё равно сейчас будут здесь. Надо крикнуть. Сказать «Кто там?» или «Я вызываю полицию!». Но горло сжалось в тихий, беззвучный спазм, и из-за страха я не могла издать ни звука. Я стояла, прижавшись к стене, и слушала, как с другого конца хлипкая дверь медленно, но верно проигрывает эту неравную борьбу. Каждый новый удар по ручке, каждый скрежет металла отдавался в висках молотом. Когда под очередным натиском дверь ещё немного отъехала, сдерживаемая теперь, в основном, только цепочкой, адреналин ударил в голову. Я рванула от стены и всей спиной, всем весом обрушилась на дверную створку, пытаясь вдавить её обратно в косяк. Дерево с глухим стуком встало на место, но тут же в него с другой стороны уперся ответный натиск — тяжелый, таранный. — Кто там?! — наконец вырвалось у меня, голос сорвался на визгливый, перекошенный страхом шепот. Снаружи на секунду затихли. Я чувствовала, как сквозь дерево в спину передается их (его? Её?) напряжение. А потом раздался приглушенный, сиплый смех. — Дома-таки, сучка… Удивительно, но голос напоминал женский, хотя я не могу быть уверена. Новый удар, уже не в ручку, а в саму дверь, чуть выше моей головы. Дверь прогнулась, и острый осколок краски, отвалившись, впился мне в шею. Я вжалась сильнее, упираясь ногами в скользкий паркет, но мои килограммы были смехотворны против такой силы. Я была просто заслонкой, и у меня не получилось бы дать достойный отпор. Я чувствовала, как дверь по миллиметру отходит, и ничего не могла с этим сделать. Даже полиция не успеет, если прямо сейчас позвоню. Дверь с грохотом поддалась, и в щель, шириной уже в ладонь, брызнул свет с лестничной клетки. Я отпрянула, готовясь к худшему, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Внутри всё сжалось в ледяной комок ужаса, заставляя перестать дышать. И вдруг… — Эй, ты чё тут делаешь?! — раздался громкий, раскатистый голос. Снаружи послышалась суматоха — торопливые шаги, отскакивающие от моей двери, и тяжёлое, сердитое дыхание нового человека. — Отвали! Не твоё дело! — просипел тот, первый, голос, но в нём уже слышалась паника. — А ну свали отсюда, пока охрану не вызвал! Голову откручу! — прогремел новый голос, и ему вторил громкий, угрожающий топот. Послышались быстрые, удаляющиеся шаги, сливающиеся в один торопливый шум. Затем наступила тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым, хриплым дыханием. Я стояла, прислонившись к стене, и не могла пошевелиться, всё ещё вжимаясь в штукатурку. В глазах стояли слёзы облегчения, смешанные со слезами оцепеняющего страха. Тихо, едва слышно, в дверь постучали. — Мисс? Всё в порядке? — это был тот самый громкий голос, но теперь он звучал спокойно и участливо. — Это доставка. Вам… цветы. Цветы. В такую-то минуту. Ирония была настолько горькой и нелепой, что я тихо, почти истерично, рассмеялась, чувствуя, как трясутся и подрагивают колени. Я медленно, всё ещё не веря, подошла к двери и, не открывая цепочки, приоткрыла её на сантиметр. За дверью стоял парень в униформе курьерской службы, с огромным букетом белых роз в одной руке и телефоном в другой. Он выглядел скорее озадаченным, чем испуганным. — Парень тот свалил, — кивнул он в сторону лестницы. — Вызвать полицию? Значит, был все же парень. Я молча покачала головой, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, и взяла букет. Наверняка он был от Чана. Он и представить не мог, насколько вовремя пришёлся его подарок и его невольный посланник. Курьер ушёл, а я медленно сползла на пол в прихожей, прижимая к себе цветы и глотая воздух, словно только что вынырнула из ледяной воды. Трясущимися руками я отрыла среди бутонов записку.

«С новой главой нашей жизни, дорогая. Весь наш состав чрезмерно рад итогами эфира.

— Птичке-лисичке от От8»

От облегчения я едва не расплакалась, утыкаясь носом в цветы. Это точно знак свыше, что Чан — мой человек. Как можно было, даже не подозревая, снова спасти меня! Спасти… Мысли вернулись к гадалке. К ее видению меня на бетонном полу. Черт возьми, нужно срочно обезопасить себя. Новую дверь. Два… Нет, три замка. Металлическую. И шокер? Нет, шокер был в видении. Перцовка? Сомнительно и только на улице. Записаться на айкидо? Или в зал? Че-е-е-ерт возьми. Первым делом — служба установки бронированных дверей. Голос мой дрожал, но я старалась звучать твёрдо, договариваясь о срочном замере на завтра. — Да, сломали… Нет, не вскрыли, но ручку… Да, самый надёжный вариант. Потом — звонок слесарю, чтобы хотя бы временно починить сломанный механизм, пока не приедут с новой дверью. Когда организационные вопросы были решены и в квартире запахло металлом и машинным маслом от работающего мастера, я наконец выдохнула. Следующий пункт — самооборона. Я открыла браузер, чтобы найти ближайший зал, где преподают айкидо или крав-магу. И в этот самый момент телефон завибрировал в руке, заставив меня вздрогнуть. На экране горело «여보». Сердце ёкнуло — он звонит узнать, получила ли я цветы, поделиться радостью… Я глубоко выдохнула, надо расслабиться. Отпустить ситуацию, натянуть улыбку… Я приняла вызов, и прежде чем я успела вымолвить приветствие, в трубке раздался его голос. Но это был не радостный, не уставший после зала голос. Он был низким и сдавленным от напряжения, которое я чувствовала на себе всего полчаса назад. — Сумин. — Он произнёс моё имя не как ласковое прозвище, а как приговор. — Что сейчас произошло у тебя в квартире? У меня перехватило дыхание. Как он…? — Я… — я попыталась собраться, сделать вид, что всё в порядке, но он меня тут же прервал. — Не ври. Мне только что позвонила служба доставки. Они просят подтвердить, что заказ доставлен, и сообщили, что курьеру пришлось… вмешаться в инцидент с попыткой проникновения в твою квартиру. — Он говорил отрывисто, и за каждым словом слышалось тяжёлое дыхание. А у меня по мере его монолога скручивало желудок, в тугой-тугой узел. — Он описал дверь. Сломанную ручку. И сказал, что ты… ты выглядела так, будто видела призрака. Я закрыла глаза, чувствуя, как по спине снова побежали мурашки. Не было смысла скрывать. — Да, — тихо выдохнула я. — Было дело. На той стороне повисла тишина, и она была страшнее слов. А потом он прошептал с такой тихой яростью, что мне стало холодно: — Я вылетаю. Сейчас же. — Нет! — мой голос прозвучал резко и властно, заставляя даже слесаря за дверью на секунду замолчать. — Чан, слушай меня. Ты не вылетаешь. У тебя концерт в Торонто. Ты не можешь сорвать его из-за этого. — Но ты… — его голос сорвался, в нём слышалась беспомощная ярость. — Я уже всё делаю, — перебила я, стараясь говорить максимально спокойно и убедительно. Я должна была быть его якорем сейчас, а не наоборот. — Прямо сейчас мне чинят дверь. Завтра ставят новую, бронированную, с тремя замками. Я уже искала курсы самообороны и записываюсь на первое же занятие. Я слышала его тяжёлое дыхание в трубке. — Я не могу просто сидеть здесь, зная, что кто-то… — он не договорил. — А я не могу позволить тебе бросить всё и примчаться сюда, — твёрдо сказала я. — Это именно то, чего хотят те, кто это устроил. Посмотри на коммы. Они хотят разрушить нашу жизнь и твою карьеру. Мы не дадим им этого. Ты будешь там и будешь сиять на сцене. А я буду здесь и буду строить крепость. Понял? Повисла пауза. Я почти физически чувствовала, как он борется сам с собой. — Дай мне слово, — наконец выдавил он, и в его голосе снова появилась сталь. — Что если что-то, малейшая мелочь, покажется тебе подозрительной, ты сразу же позвонишь Хёнджину. У него есть контакты хорошей охраны здесь. Он всё организует. — Обещаю, — без колебаний ответила я. — Хорошо, — он выдохнул, и напряжение в его голосе чуть ослабло. — Тогда… лисичка… будь осторожна. Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Теперь иди и займись делом. Завтра я хочу увидеть в сети клипы, где ты разрываешь сцену.

***

На айкидо записаться не удалось. Поэтому я взяла абонемент в зал. Следующие две недели я тренировалась через день-два, насколько позволяли смены. Легче всего давались тренировки на руки, но было страшно их перекачать. И всё время на улице я чувствовала на себе взгляд. А потом у моей новой, потрясающей двери, оказался Чан. С предложением, от которого нельзя было отказаться. — Дорогая лисичка, полетели со мной в Рим. Он вошел, отведя взгляд. Неловкое молчание повисло между нами. Он осматривал прихожую, будто ища следы взлома, которых не могло быть. Мой милый и заботливый параноик-Чан. Как же я скучала по каждой его ипостаси. — Рим? — переспросила я, сбитая с толку. — У тебя там только один концерт. И что за внезапность? — Просто… хочу украсть тебя на несколько дней. Без причин, — мягко пробормотал он, обнимая меня за талию. Казалось, что он и сейчас своим взглядом сканирует меня на предмет… «Проблем». — Попробую отпроситься у начальства, — лукаво улыбнулась я, оставляя мазаный поцелуй на его щеке и беря в руки телефон. Диалог был недолгим. Пока я зажимала телефон между ухом и плечом, разговаривая с секретарем, я наливала Чану чай. Итог вышел прост — в обмен на ведение конференции в начале сентября я могу взять эти отгулы. После моих закидонов это оказалось прям неимоверно легко. Внезапно, когда телефонный разговор был окончен, а чай почти допит, Чан повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул странный, решительный огонек. — Давай померимся силами. Прямо сейчас. — Он ткнул пальцем в мой кухонный стол. — Что? — я недоверчиво рассмеялась. — Ты сейчас о чем? — Армрестлинг. На кухонном столе. — Он уже расчищал место с лёгкой улыбкой. Но я знала, что в конечном итоге это была проверка, потому что он хотел, но не мог спросить «Насколько ты сейчас сильна? Сможешь ли постоять за себя?». Но он мог это прочувствовать своими руками. — Боишься проиграть? — подначила я, упирая локоть в столешницу и хватаясь другой рукой за один из краёв. — Посмотрим, — его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони. Они были тёплыми и твёрдыми, такими, что хотелось в этих руках раствориться. — На счёт три. — 한… 둘… 셋. После третьего счета сила перетекла в его руку так, что мне пришлось поднапрячься, чтобы не продуть в первые же секунды. Но медленно, неумолимо я все же начинала сдавать позиции, а мои костяшки приближались к столу. Костяшки! Не мои кончики пальцев, побеждающие Чана, а мое медленное звание лузера. 39 секунд у меня ушло на сопротивление. И то, я уверена, Чан явно не прикладывал всю свою силу. — Зараза, — выдохнула я, разрывая захват. — Будем честны, в равной борьбе мне не победить. Знаешь, недавно вышел фильм «Балерина» ко вселенной Джона Уика… И там была хорошая фраза — «Так тебе не победить. Используй против противника свои сильные стороны. Дерись, как девчонка». Я потёрла онемевшее запястье и посмотрела на него. В его глазах плясали чёртики — смесь гордости за моё упорство и нескрываемого интереса. — «Дерись, как девчонка»? — он протянул слова, изучающе склонив голову. — И что это значит в твоём исполнении, доктор Шеппард? — Это значит, — я облокотилась на стол, сокращая дистанцию, и мои губы тронула хитрая улыбка, — что я не буду пытаться пересилить того, кто заведомо сильнее. Я буду бить по болевым точкам, которые знаю лучше любого тренера. Я буду использовать то, что у меня между ушами, а не только мышцы. Его улыбка стала шире, но в ней появилась тень беспокойства. — То есть… каблуком по голени? — уточнил он с притворной серьёзностью. — Нет, — я покачала головой, и мои глаза сузились. — Солнечное сплетение. Эдемово яблоко. Пах. Глаза. Знаешь, чему учат на первом курсе меда? Анатомии. Я знаю, куда бить, чтобы вывести из строя надолго. И у меня нет ни капли сомнений, что сделаю это, если придётся. — Хорошо, — тихо сказал он, и это звучало как высшая форма одобрения. — Значит, ты будешь драться, как девчонка. А я… — он откинулся на спинку стула, и его поза стала открытой, — …буду твоим Джоном Уиком. Тот, кто придет и снесёт всё к чёртовой матери, если кто-то посмеет тронуть тебя. — Аущ, как сексуально, — с хитрой улыбкой я прикусила губу, подобно ему откидываясь на спинку стула. — Говори мне такое почаще. Чан поднял чашку, в которой осталось меньше половины, но его взгляд стал задумчивым. Он медленно вращал кружку в руках, глядя на плавающие чаинки. — А ты… — он начал тихо, подбирая слова. — Когда представляешь себе эту самую жизнь… за которую ты готова драться… какая она? — Вопрос повис в воздухе, неожиданный и немного обескураживающий. — Ты хочешь услышать про белый забор, двух детей и собаку? — спросила я с лёгкой усмешкой, пытаясь уловить суть. — Можно и без забора, — слегка улыбнулся он. — Я знаю, в твоей голове ни дня не проходит без планов. И я хочу услышать глобальные. Задумавшись, я снова поставила чайник на огонь, поворачиваясь к наблюдающему за мной Чану в полоборота. — У меня уже профдеформация, медицину я не оставлю. Так что она в моих глобальных планах всегда. В идеале бы переехать ближе к океану, открыть свою клинику… — я мечтательно вздохнула, откидывая голову, — как я люблю воду, это не описать. Но не отвлекаюсь. Что у меня ещё по планам… Я выключила чайник. Так как в нем было мало жидкости, закипел он довольно быстро. Подлив жидкости в чашки, я стала думать дальше. Он явно не спрашивает про такие планы, как конференции и работа. Тогда что? Разговоры о семье и… Совместном будущем? Что ж, ладно, иду ва-банк. — В будущем хочу детей. Думаю, двоих. И кошку. — А собаку? — усмехнулся Чан, но я видела, он все же был нервным. — Только если ты захочешь, — лукаво улыбнулась я, возвращаясь к столешнице. Вот так, одним выстрелом двух зайцев. Подтверждая его присутствие в моих планах на жизнь. — То есть, я есть в глобальном твоей жизни? — он выглядел таким невинным и смущенным, будто ребенок, который подтвердительно спрашивал, мяукают ли котята. — Нет, что ты, ты мой летний Тайваньский роман, — саркастично усмехнулась я. — Конечно, ты есть в моих глобальных планах на будущее. Ты — тот, кто заставляет меня помнить, что за стенами больницы тоже есть жизнь. И я хочу в ней жить. Он не отвечал, просто слушал, и его молчание было красноречивее любых слов. — А в твоей? — спросила я в ответ. — В той жизни, которую ты строишь между аэропортами и студиями… Какое в ней место для хирурга, который бывает работой увлечен больше, чем собственной жизнью? Он потянулся через стол и взял мою руку, проводя большим пальцем по костяшкам. — Самое тёплое, — его голос был тихим и твёрдым. — Место, куда я возвращаюсь, чтобы снова стать просто Чаном. Любимым и любящим парнем, находящим в вечном тайфуне жизни свой маяк. — О-о-о, Чанн-и, — меня эта фраза так растрогала, что я поднялась и приблизилась к нему. К его будто бы невинному азиатско-австралийскому лицу, смотрящему на меня с такой нежностью и добротой, что начинало щемить сердце. — Ты самый прекрасный человек в мире. Я взяла его лицо в свои руки, такое гладкое, идеальное. С такими родными глазами, длинными ресницами, с ниспадающей челкой. Медленно, преисполненная нежностью, я стала оставлять лёгкие поцелуи на его лбу. Переходила на брови, касалась губами подрагивающих прикрытых век. Не обошла стороной нос, переносицу и скулы. Я не спускалась к губам, не искала страсти. Я выплескивала нежность, так и прущую из глубины души. Щеки, уши, снова скулы, подбородок. Каждый миллиметр его кожи становился местом паломничества моей любви. А Чан плавился от этого, как довольный кот на батарее. Всё его тело обмякло, из груди вырывались тихие, счастливые вздохи. — Тебе нужно уже собирать вещи, — мягко и тянуще произнёс он, но его руки говорили совершенно обратное. Медленно сжав мою талию, он усадил меня к себе на колени, погружаясь в мои нежные атаки ещё глубже. Его руки стали медленно подниматься под майкой вверх, исследуя талию. Большие пальцы уже очерчивали мои ребра, словно подливая масла в огонь. Подловив момент, он всё-таки поймал мои губы своими. Он медленно, словно пробуя на вкус, захватил мою верхнюю губу, нежно потянул её на себя и провёл языком по внутренней чувствительной кромке, заставив всё моё тело содрогнуться. Отпустил, лишь чтобы снова поймать обеими губами, слегка посасывая. Его ритм был одурманивающим. Он то углублял поцелуй, заставляя меня терять дыхание и внутренне трепетать от нарастающей волны, то снова замедлялся, переходя на томные, почти невесомые соприкосновения, когда губы лишь шепчутся друг с другом. Его руки уже крепко сжимали мои ребра, а те самые шаловливые большие пальцы пробирались под каркасную часть бюстика. Зарываясь пальцами в его волосы, я всем телом отвечала ему в этом порыве, совершенно не понимая, как мы перешли к этому. Мир сузился до его губ, его рук и до глухого, нарастающего гула в собственной крови. Внезапно по входной двери раздался гулкий стук, заставивший нас вынырнуть обратно в реальность. Оторвавшись от его губ и чуть отстранившись, я старалась восстановить самообладание. — Ты кого-то ждёшь? — нахмурившись, спросил он. Я отрицательно покачала головой, поднимаясь с его колен. По спине пробежали мурашки. Я уже становлюсь параноиком. — Не двигайся, — тихо, но твёрдо приказал он, поднимаясь. — Я открою. Он подошёл к двери и, прильнув к глазку, замер на секунду, затем медленно повернул ручку и распахнул дверь. На лестничной клетке никого не было. Только в самом центре холодного бетонного пола, у моего порога, лежал одинокий цветок. Иссиня-чёрная роза. Её бархатные лепестки были идеально сложены, а длинный шипованный стебель лежал параллельно порогу, словно преграда. Ни записки, ни намёка на того, кто её оставил. Только зловещая, готическая красота, нарушающая тишину пустого пролёта. Чан застыл в дверном проёме, его спина была напряжена как струна. Он медленно обернулся, и в его глазах я прочитала то же самое, что источало моё сердце. Это не было проявлением любви или восхищения. Это был знак. Напоминание. Или обещание. Моя интуиция — каюсь, она тоже может давать сбои, но она есть — твердила, что у происшествия недели назад и сегодняшнего общий корень. — Собирай вещи, и поедем в аэропорт, — спокойно сказал он, стараясь придать голосу мягкости, хотя и не смог скрыть напряжение. — У тебя же стоит сигнализация дома? Я кивнула, указав на приборчик у входа в ванну, и двинулась в спальню, чтобы собраться. Жаркий июль, Рим… Несколько комплектов белья, пару воздушных платьев, шорты, бриджи и несколько маек. В завершение закинула лёгкую куртку на случай, если похолодает. В соседние отсеки сумки пошли гигиенические наборы — умывалки, зубная щётка, нить, минимальный набор косметики. И на этом можно было и закончить. Подхватив мою сумку, Чан приобнял меня, переступая розу. Даже поднимать её не будем. Сидевший в кустах у дома фотограф получил свежие, просто прелестные снимки: пара, повёрнутая к объективу спиной, выходила из дома. Чан нёс спортивную сумку одной рукой, другой же сжимал ладонь девушки, переплетая пальцы. Они шли и улыбались, смотря друг на друга на первом кадре. На втором кадре девушка со смехом положила голову на плечо Чана, прижимаясь к его руке, пока лицо мужчины было обращено к ней, и в кадр попал его профиль — широкая улыбка была полна любви, а глаза смотрели только на девушку, не замечая ничего вокруг. Такие получившиеся фото просто невозможно было перевернуть жёлтой прессой и представить в каком-то грязном свете, здесь была запечатлена чистая любовь, которую даже на экранах не сыграть.