Часть 18. My Roman Empire.

Чан закатывал свой чемодан и мою сумку в номер, что-то ворча себе под нос. Я шла прямиком следом за ним, с лёгкой полуулыбкой наблюдая за сием прекрасным действием. — Они так упорно не хотели давать номер с двухспальной кроватью, представляешь? — тихо выдохнул он, выставляя вещи на тумбе у входа и закрывая номер изнутри. — Всё о правилах твердили, и что могут дать только две раздельные кровати. Вопиюще. Я улыбнулась, снимая солнечные очки и откладывая сумочку. Оперлась спиной о стену, наблюдая за ворчащим милым Чаном. — И что бы ты сделал, если бы дали номер с раздельными кроватями? — с улыбкой прикусила губу я, не сводя с него игривого взгляда. Чан остановился. Выпрямился и посмотрел мне в глаза, не понимая — это был тупой вопрос или провокация? Он медленно стал подходить ко мне, и его голос прорезало лёгкой хрипотцой. — Я бы их все равно сдвинул, чтобы мы спали вместе. Чан медленно приближался, и в его глазах загорался тот самый огонь, от которого перехватывало дыхание. Сложно понять, чей взгляд стал заводить первым. — Я бы их сдвинул, — повторил он, уже стоя в сантиметре от меня, его голос стал низким и вязким, как мёд. — А потом… — его пальцы мягко скользнули по моей шее, заставляя кожу гореть, — …я бы доказал тебе, что одной кровати… Да даже двух… — он наклонился, и его губы едва коснулись моей кожи у виска, — …нам может быть мало. Его дыхание обжигало, слова растворялись в дорожке поцелуев, которые он начал оставлять по линии моей челюсти. Неторопливо, не пропуская ни один миллиметр и заставляя меня затаить дыхание в этой мучительно-медленной ласке. — Я бы доказывал это… — он сжал руки на моих ягодицах и приподнял меня. Мои ноги обвились вокруг его талии, скрещиваясь лодыжками у его поясницы. Его тело крепко, требовательно прижало меня к стене, — …очень долго. И очень… — приподняв пальцами мой топ, Чан лёгким движением избавился от него, проходясь пальцами по разгоряченной линии живота и рёбрам, — …убедительно. Я прикусила губу, не смея двигаться. Внизу живота уже нарастало томное желание, и стоило мне лишь взглянуть Крису в глаза… В эти потемневшие, сосредоточенные глаза, в глубине которых я видела адское пламя… Моё тело сразу меня подводило. И он это понимал, чувствуя, как я ногами обнимаю его всё сильнее. Он, аккуратно придерживая за талию и оставляя горячую влажную дорожку на моей шее, оторвался от стены. Пройдя всего несколько шагов, Чан опустил меня на прохладный шёлк простыней, и его тело нависло надо мной, заслоняя свет. Его губы нашли мои, и я окончательно потеряла голову. Это было медленное, безраздельное поглощение. Его язык скользнул внутрь, влажный и горячий, ведя неторопливый, глубокий танец, от которого темнело в глазах. Он не торопился, исследуя, вкушая, забирая себе каждый мой вздох. А я и рада — хотелось ещё, больше. Хотелось до беспамятства, до крови зацеловывать его губы, пробуя его на вкус, покусывать их, смаковать каждый вздох мужчины. Одной рукой он продолжал касаться моей талии, словно удерживая меня на месте под собой. Другая же его рука медленно, словно высекая статую, скользила по моему боку, от талии к бедру, а затем обратно, к застежке моих шорт. Металлический щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине номера. Он не стал стаскивать их сразу, лишь впустил внутрь ладонь, и его пальцы провели томную, обещающую линию по коже моего низа живота, чуть ниже линии белья. Я вскрикнула в его губы, когда его большой палец нашел ту самую чувствительную точку и начал медленные, давящие круги через тонкую ткань. Мои пальцы впились в его волосы, спутывая идеальные выпрямленные черные пряди, пытаясь притянуть его еще ближе, раствориться в нем, пока от меня бы не осталось лишь ощущение его кожи, его дыхания, его всепоглощающего присутствия. Он оторвался от моих губ, его собственное дыхание было прерывистым. Глаза, темные и бездонные, смотрели на меня с таким голодом и одновременно нежностью, что сердце готово было выдать фибрилляцию. — Видишь? — прошептал он, и его низкий, хриплый голос вибрировал в самой гуще воздуха между нами. — Одной кровати… для того, что я хочу с тобой сделать… будет мало. Снова накрывая мои губы медленным, мучительно-сладким и влажным поцелуем, даже не дождавшись ответа, Чан начал медленно, издевательски стягивать с меня шорты, не оставляя ни одного участка оголенной кожи нетронутым. Когда его взору предстал полный комплект моего белья — полупрозрачного черного с кружевом по краям — он шумно выдохнул, останавливаясь и прикрывая глаза. Ещё вчера нам помешали, и до самого отеля Чан не мог думать о чем-либо другом, кроме как моей безопасности. Но сейчас… Долгая разлука и невероятное притяжение брали свое. Его руки снова оказались на моей талии, и на этот раз он опустился чуть ниже, но все также нависая надо мной. Его взгляд, тяжёлый и полный обожания, скользил по кружевным краям, по каждому изгибу, скрытому под полупрозрачной тканью. — Боже, — это был даже не шёпот, а сдавленный стон, полный благоговения и нетерпения. Стараясь сдерживать свои порывы, Чан прикусил губу. Очень сексуально прикусил. Его пальцы, тёплые и чуть шершавые, легли на мои бёдра, чуть выше края белья. Он не торопился, словно хотел запомнить каждую деталь. Затем наклонился вперёд, и его губы, обжигающе горячие, коснулись кожи моего живота чуть ниже пупка. Это был не поцелуй, а медленное, влажное прикосновение, за которым последовал язык, проводивший томную линию вниз, к самой линии белья. Всё моё тело вздрогнуло, мышцы живота сжались, я вцепилась пальцами в его волосы, уже не в силах сдерживать прерывистые вздохи. Он снова поднял на меня взгляд, и в его глазах бушевала буря — та самая, что он сдерживал все эти долгие дни разлуки и тревоги. — Я так по тебе скучал, — прошептал он, и его голос дрожал. — Каждую секунду. Одной рукой он опёрся на кровать, будто устраиваясь удобнее, а другой наконец сдвинул ненавистную преграду из кружева в сторону. Его губы, влажные и жадные, нашли ту самую, сокровенную точку, а язык провёл медленный, целенаправленный удар. Чувствительность резко накалилась до предела; каждое прикосновение его губ и языка к коже прошибало током, посылая ослепительные импульсы прямо к сокровенному месту, заставляя меня выгибаться и глухо стонать, впиваясь пальцами в простыни. Он не ускорялся, доводя до исступления именно этой неспешной, безжалостной точностью, словно стремясь запечатлеть в памяти каждый мой содрогающийся вздох, каждую судорожную волну наслаждения, накатывающую всё выше и выше. Мир сузился до белого шума в ушах, до его влажного языка и до всепоглощающего ощущения, что я вот-вот рассыплюсь на атомы. — Ты меня… Убить хочешь… — протяжно простонала я, сжимая одной рукой волосы Чана, а второй отыгрываясь на ни в чем неповинной простыне. От ещё одного его движения языком из меня будто выбили весь воздух, и по спине прошел ток, заставляя выгнуться и снова глухо простонать. — Хочу изучить и попробовать каждый миллиметр твоего тела, сделать своим, — глухо, затуманенно отозвался он, прекращая свои сладкие пытки лишь на мгновение. — А я хочу… — воздух снова резко вышел из лёгких, оставляя меня с приоткрытыми в немом стоне губами, когда к его влажным пыткам присоединились и пальцы рук. — …тебя. Его пальцы присоединились к ласкам, мягко, но настойчиво дополнив и без того невыносимое ощущение. Они двигались в том же, выверенном до долей секунды ритме, что и его язык, создавая двойную волну наслаждения, от которой сознание начинало уплывать. — Тогда… — его голос прозвучал приглушённо, губы оторвались от меня лишь на сантиметр, и его дыхание обжигало мою кожу, — …бери меня. Он поднялся, и в один миг наши позиции сменились. Теперь он лежал на спине, а я оказалась сверху, и его руки крепко держали меня за бёдра. Его взгляд, тёмный и полный безграничного доверия и желания, был прикован ко мне. — Я весь твой, — прошептал он, и это было и приглашением, и вызовом одновременно. — Чан… — мои руки ещё подрагивали, но циркулирующее возбуждение к лежащему подо мной мужчине требовало выхода. — U drive me wild. Пока он застыл, пленённый игрой слов и моим взглядом, мои пальцы нашли пряжку его ремня. Один щелчок, и кожаная полоса бессильно отвалилась. Пуговица на джинсах поддалась легким движением, молния распахнулась с тихим шелестом. Я не отрывала от него взгляда, пока стягивала с него джинсы и боксеры одним плавным, натренированным движением, обнажая его. Он был прекрасен в своем желании — напряженный, готовый, полностью отдавшийся моменту. И когда с одеждой было покончено, я вернулась к его лицу, внутренне сгорая от нетерпения. Мои губы вновь нашли его, но теперь в этом поцелуе не было нежности — он был переполнен яростной, требовательной страстью, передающей все мои чувства и желания. Я вжимала его в матрас всем своим весом, мои руки сковывали его запястья, а язык вел безжалостный захват его рта. Он ответил с той же силой, рыча в глубине горла, его бедра инстинктивно дернулись навстречу. Но я не собиралась просто так заканчивать игры, хоть всё мое тело уже измывало от близости моей промежности к его паху… Без каких либо ограничений. Я медленно приподняла бедра, чувствуя, как его тело напряглось в ожидании. Вместо того чтобы принять его, я позволила лишь самому началу его возбуждения скользнуть по моей влажной, чувствительной плоти. Отодвинулась чуть назад и… Снова повторила это движение, но более методично и тягуче. Совершенно издевательски, как для него, так и для меня. — Сумин… — его голос сорвался на хриплый, умоляющий стон, когда я в третий раз повторила движение, томное и невыносимо медленное, но уже по всей длине, растягивая свою влагу. Огонь пробежал по моим нервам, но я лишь прикусила губу, наслаждаясь его мукой. Каждое такое скольжение заставляло его член пульсировать, а его пальцы впиваться в мои кисти, держащие его. Он был на грани, его глаза, полные мольбы и дикого желания, были прикованы ко мне. Лишь ко мне. К моим глазам, к моей часто вздымающейся от возбуждения груди. — Ты… — он попытался приподнять бедра, но я легким движением удержала его, продолжая свой неспешный, сладкий ритм. — …добиваешь меня… Его голос был едва слышен, воля растворилась в желании. Он был полностью в моей власти, и это знание было пьянящим. Я чуть приподняла бедра, нависая над ним так, что мои губы были у его скулы. — 1:1, — выдохнула я, обжигая своим теплом его кожу и слегка отодвигаясь. И тут же снова почувствовала, как его возбуждение точно, словно натянутая на тетиву стрела, метящая прямо в десятку. Стоит мне отклониться назад ещё чуть-чуть… И головка уже раздвигает влажные, готовые его принять, складки. Не в силах больше терпеть, я медленно, с наслаждением растягивая каждый миг, опустилась на него, позволяя заполнить меня до самого предела. Глухой, сдавленный стон вырвался из его груди, когда наши тела наконец слились воедино. Я замерла, будто снова привыкая к этому ощущению. Его руки тут же выпутались из моего захвата и вцепились в мои бёдра. Пальцы впились в кожу, но он не двигался, полностью отдав инициативу мне. Его взгляд, затуманенный наслаждением, был прикован к моему лицу, ловя каждую эмоцию. Мои руки переместились на его грудь, находя опору под сбивчивым торсом. Медленно я начала двигаться, томно, описывая бедрами плавные круги, чувствуя, как он касается самых сокровенных глубинных точек, что тут же начинают трепетно покалывать. Каждое движение было пыткой и блаженством одновременно для нас обоих. Он закрыл глаза, его голова запрокинулась на подушке, а из груди вырывались прерывистые, хриплые вздохи. Он был полностью моим, и этой властью я пользовалась безжалостно и нежно, ускоряя и замедляя ритм. Но от моих сладких пыток его терпение лопнуло. С низким, сдавленным рыком он нашёл опору пятками в матрасе и резко, почти отчаянно, устремился навстречу моим томным движениям. Ритм сменился — теперь он был не плавным, а яростным, властным, выбивающим из груди прерывистые, задыхающиеся стоны, один за другим, без перерыва. Воздух не успевал поступать в лёгкие, как со стонами уходил обратно. Кружилась голова, обостряя ощущения, делая каждый толчок Чана, каждое его прикосновение наэлектризованным. Его руки скользнули с моих бёдер на талию, прижимая меня ещё ближе, глубже, стирая последние границы между нами. Ощущения били в голову, и я до боли прикусила губу, царапая его кожу ногтями. Каждый его толчок был точным и безжалостным, попадая прямо в самую суть, заставляя моё сознание уплывать в водоворот чистого, ослепительного ощущения. — Чан… — его имя сорвалось с моих губ в виде хриплого, бессвязного шёпота, когда он одной рукой откинул мои спутанные волосы с лица, чтобы видеть, как оно искажается от нарастающего, неукротимого наслаждения, приближающегося к пику. Он не сбавлял темпа, его движения становились только отчаяннее, быстрее, будто он стремился не просто достичь пика, а раствориться во мне. Особенно после того, как я произнесла его имя с таким придыханием. — Скажи… еще… раз… — сбивчиво прошептал он, с силой сжимая мою талию и полностью управляя процессом. — Крис. — я постаралась собрать остатки воли, хотя весь низ живота уже искрился от подступающих ощущений, проходясь током через рёбра до самых ключиц. — Я так… М-м-м… Люблю тебя… Это стало последней каплей. Его тело напряглось, как тетива, и с глухим, сдавленным криком, больше похожим на стон освобождения, он обрушился в пучину, утаскивая меня за собой решающими толчками. Волна моего собственного оргазма накрыла меня следом, отозвавшись огненной спиралью, что взметнулась от самой глубины и разбилась ослепительными вспышками за закрытыми веками. Всё тело затрепетало в его объятиях, и я бессильно рухнула на его грудь, слушая, как его сердце колотится в унисон с моим, разгоняясь под двести. Мы лежали так, сплетённые, покрытые испариной, дыша в такт. Страсть сменилась на переполняющую меня нежность, безграничную любовь к нему. В этот момент я задумалась о том, что тот тайфун стал точкой невозврата. Тем самым зерном. Зерном, которое уже пустило корни вглубь и дождалось своего часа, чтобы прорасти и перевернуть всю мою жизнь. Которую я уже не представляю без Чана.

***

Штаб-квартира Fendi. Никогда не подумала бы, что окажусь здесь, так ещё и наблюдая из первых рядов, как Чан в очередной раз переворачивает мир своим музыкальным творением. Где я снова… Стала его музой.

Даже сто лет мне кажется мало, когда я с тобой

Ты появилась так внезапно, будто играла в прятки

Ты сводишь меня с ума, когда я смотрю на тебя

Моя Римская империя, ты моя Римская империя

Его голос, наполненный неприкрытой нежностью, плыл под сводами. И в этот миг, нацеленный всем естеством прямо в объектив камеры, он пел… но его взгляд на долю секунды сорвался и встретился с моим. Быстро, почти неуловимо, что камера могла этого и не засечь вовсе. Но я поймала его. В этих тёмных глазах, обычно таких сосредоточенных на работе, было что-то личное, сокровенное, словно он вкладывал эти слова не в абстрактный образ, а в меня, стоящую здесь, в тени. Наблюдать за ним было крышесносно. Прекрасное начало дня, ослепительное шоу от моего мужчины, невероятное место… И все это в Риме. Я в Риме! И меня не только никто не выгоняет, но и относятся, как к важному члену общества — мягкое кресло, обитое красным бархатом, с прекрасным видом на съемки, прохладительные напитки… Когда съёмки закончились, началась суета по уборке оборудования, и тогда Чан смог подойти ко мне, уставший, с размазанной тушью в уголках глаз и той самой, мягкой улыбкой, которую он берег только для самых близких. — Голодна? — он мягко увлек меня в объятия, смыкая руки на моей талии. — Я забронировал столик в одном укромном ресторанчике. Он не спрашивал, понравилось ли мне. Он видел это по моим глазам. Улыбнувшись ему в ответ, я сжала его плечо, позволяя вести туда, куда он хотел. В том числе и переодеться в что-то более подходящее к заведению – лёгкое воздушное платье и лёгкую кофту в тон ему. На улице, за ограждением, уже столпились фанаты, и на миг мое самообладание дало трещину, липкое ощущение покрыло меня. Опять крики, истерики и ненужное внимание... Но Чану каким-то образом всё удалось разрешить — фанаты были очень милыми и понимающими, даже когда он попросил не говорить никому, что он вообще в Риме. Ресторан оказался действительно уютным, с приглушённым светом, где каждый столик был уединённым уголком, а в воздухе витал аромат дорогого кофе и свежего хлеба. Мы устроились в глубине зала, за столиком у старого каменного подоконника. Свеча в стеклянном сосуде отбрасывала тени на его уставшее, но безмерно счастливое лицо. Сделав заказ, я извинилась и направилась в дамскую комнату — поправить макияж, стряхнуть с себя остатки нервного напряжения. Зеркало в золотой раме показало мне раскрасневшиеся щёки и слишком блестящие глаза. Немного потекшую стрелку от жары. Я смочила запястья холодной водой, пытаясь вернуть себе хоть каплю хладнокровия и убирая неточности макияжа. Выйдя из уборной, я замерла в коротком коридоре, ведущем в зал. Оказывается, отсюда прекрасно было видно наш столик и моего парня. Чан сидел там всё также, но его поза была неестественной — он нервно перебирал что-то в кармане пиджака. Его взгляд метался, будто он что-то обдумывал, борясь с самим собой. А потом… он быстрым, почти паническим движением достал оттуда маленькую бархатную коробочку, открывая. За его плечом не было видно, что же конкретно там находится, но интуиция… Сердце в моей груди остановилось. Коробочка была маленькая и квадратная, как для кольца… Он закрыл её и сжал в ладони, зажмурился, а затем, будто одумавшись, резко сунул обратно в карман, опуская голову. Меня бросило в жар. Кровь прилила к лицу, в ушах зазвенело. Я отшатнулась назад, в тень коридора, и, даже не отдавая отчёта в своих действиях, юркнула обратно в уборную, щёлкнув замком. Прислонившись спиной к прохладной двери, я пыталась перевести дух. Предложение. Он думал о предложении. Прямо сейчас. В этом ресторане. Эта маленькая коробочка… Она жгла его карман, а теперь жгла и моё воображение. Что мне делать? Вернуться туда и сделать вид, что ничего не видела? А если он всё-таки решится? Готова ли я? Готовы ли мы? В отражении зеркала на меня смотрело испуганное, раскрасневшееся лицо. В глазах металось много вопросов, и я не могла вот в таком виде вернуться за столик. Что же делать? ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ? Я никогда не думала об этом. Да, мы с Чаном, словно две половинки, сплелись друг с другом воедино, и я уже не представляю себе жизнь без него. Но… Замуж? Через всего 8 месяцев отношений… Это безумие. Абсолютное. Рациональная часть моего мозга, та самая, что годами училась принимать взвешенные решения, подняла панику. Мы ещё не прошли проверку бытом достаточно долго, не пережили ни одной грандиозной серьёзной ссоры, не устанем ли мы друг от друга? Его жизнь — это турне, пресс-туры, бесконечные перелёты в разные уголки мира. Моя — больница, ночные смены, ответственность за чужие жизни на одном месте. Сможем ли мы совместить эти два хаоса? Или мы просто утонем? А если… А если это та самая, единственная возможность, которую даёт судьба? Та самая стремительность, о которой он пел? «Даже сто лет мне кажется мало». Что, если, потратив годы на раздумья, мы просто упустим этот шанс? Он — не тот человек, с которым хочется медлить. Он — тот, с кем хочется броситься в омут с головой, зная, что он не даст утонуть. Я посмотрела на своё отражение. В глазах, помимо паники, читался и странный, тихий азарт. Может быть, удовлетворение. После всего пережитого — скандалов, преследований, моих собственных демонов — он по-прежнему хочет связать со мной свою жизнь. Несмотря ни на что. Что же делать? Сделать глубокий вдох. Вернуться за стол. Выстраивать таблицу со всеми «за» или «против» у меня нет времени. А если он попросит моей руки прямо сейчас? Оттянуть время. На подумать. Не будет ли это он считать отказом? Нам же возвращаться в один номер. Помассировав виски пальцами, я устало выдохнула. Вот же чёрт… Я вытерла ладони об одноразовое полотенце, сделала последний глубокий вдох и вышла из уборной, пытаясь придать лицу безмятежное выражение. Чан сидел за столиком, и на его лице не было и тени недавней тревоги. Он улыбался той самой, мягкой, спокойной улыбкой, которая могла растопить лёд. — Всё в порядке? — спросил он, отодвигая мой стул. — Да, просто освежилась, — мой голос прозвучал чуть хрипло, но, кажется, ему это сошло за усталость. Ужин продолжился. Он шутил, рассказывал забавные истории со съёмок, его нога под столом нежно касалась моей. Всё было идеально. Слишком идеально. Каждую секунду я ждала, что он замолчит, посмотрит в глаза, достанет ту самую коробочку… Но нет. Он говорил о планах на следующий альбом, о том, как хочет показать мне сады Ватикана завтра. Обо всём, кроме главного. Когда официант принёс счёт, я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Он расплатился, всё так же улыбаясь, и помог мне надеть кофту. Его движения были нежными, но… обыденными. Никакого намёка на то, что должно было случиться что-то особенное. Мы вышли на прохладный римский воздух, и в груди заныла тупая, горькая пустота. Неужели передумал? Может, он просто осознал, что это слишком поспешно? Эта мысль ранила больнее, чем сама паника от возможного предложения. Потому что теперь я понимала — где-то в глубине, под слоем страха, я уже сказала себе «да». А он, похоже, свой вопрос забрал обратно. А может… И не было никакого вопроса? Может, мои зрение и интуиция меня обманули? Я заставила себя улыбнуться, слушая его рассказ о забавном случае с мемберами, пока мы ехали в арендованной машине обратно в отель. Но мысли, как назойливые мухи, продолжали кружиться. А что, если… В номере Чан сразу направился в душ, оставив свои вещи, в том числе и пиджак, аккуратно повешенными на спинке кресла. Сердце заколотилось с новой силой. Это была ужасная, непристойная идея. Но я не могла сопротивляться. — Я просто… положу твои вещи в шкаф, — пробормотала я в пустоту, будто оправдываясь перед самой собой. Подойдя к креслу, я дрожащими пальцами потянулась к внутреннему карману пиджака. И тут же наткнулась на твёрдый, маленький прямоугольный предмет. Я замерла, не в силах сделать вдох. Лёгкие сжались, будто от порыва ветра. Осторожно, будто это была бомба, я вытащила его. В моей ладони лежала та самая бархатная коробочка. Тёмно-синяя, без единой надписи. Я приоткрыла крышку. Внутри, в луче света от лампы, сверкало помолвочное кольцо. Изумительной работы — не огромный бриллиант, а изящный, с несколькими камнями, уложенными в форме цветка. Оно было… абсолютно моим. Я захлопнула коробку, словно обожглась, и быстро, дрожащими руками сунула её обратно, пока моё сердце выскакивало из груди. Вопрос был. Он был самым что ни на есть реальным. И он его не задал. Теперь я знала это наверняка. И от этого знания стало одновременно сладко и невыносимо больно. Почему он передумал? Не хочет жениться на мне? Чёрт, я же и сама не была готова, почему теперь от невысказанного вопроса так больно? Сладкая и горькая пустота, жгущая изнутри, была настолько всепоглощающей, что я не сразу услышала, как стих шум воды. Я стояла, сжимая его пиджак в руках, всё ещё ощущая под подушечками пальцев очертания той злосчастной коробочки, спрятанной в кармане. Я медленно подняла голову. В дверном проёме ванной стоял Чан. С его тёмных, мокрых волос струйками стекала вода на плечи и на одно-единственное полотенце, обёрнутое вокруг его бёдер. И он всё понял. С первого взгляда на меня. Его глаза скользнули с моего бледного, вытянувшегося лица на его пиджак в моих руках, на то, как мои пальцы судорожно вцепились в ткань прямо над внутренним карманом. Не нужно было слов. Он увидел шок, стыд и осознание в моих глазах — и всё сложилось в единую картину. Воздух в номере застыл. Он не двинулся с места, просто смотрел на меня, и в его глазах не было гнева. Было что-то более тяжёлое — тихое поражение. — Ты знаешь, — тихо сказал он. Это был не вопрос. Я не смогла ответить. Я лишь бессильно кивнула, чувствуя, как ещё немного, и увлажнённые глаза выдадут слезы. Я не хотела, чтобы он видел это. Не хотела, чтобы всё началось с такого нарушения. — Мне жаль, — прошептала я. — Я не хотела лезть в личные вещи, просто… — Я знаю, — он перебил мягко, сделав шаг вперёд. Его руки осторожно накрыли мои, всё ещё сжимающие пиджак. — Просто отпусти. Я разжала пальцы, и он бережно забрал пиджак, на мгновение прижав мои ладони к своей обнаженной влажной груди. Его сердце билось так же часто, как моё. А я, нарушив принципы и личные границы любимого человека, полезла в его вещи. При том, что он наверняка просто передумал делать мне предложение. И теперь, когда всё вскрылось, он посчитает своей обязанностью его сделать. Не по воле желания. Какая же я дура… Просто идиотка. И нет моему сердцу решения ближе, чем… Сбежать. Я не хочу, чтобы он делал предложение поневоле, потому что ситуация припёрла его к стенке. Но я видела, как он храбрится, как набирается какой-то моральной силы, по его глазам. Ещё несколько мгновений, и он решится… Сделать то, чего сам не захотел делать час назад. Что передумал делать. — Я… — мои слова утонул в придыхании. — Не хочу тебя принуждать. И, оставляя мужской пиджак в его руке, выскочила из номера. Дверь с глухим щелчком захлопнулась за мной, отсекая тот душный, пропитанный стыдом и невысказанными словами мир. Ночной воздух Рима ударил в лицо — прохладный, влажный, несущий запахи чужого города: аромат кофе из ночного бара, сладковатый дух цветущих где-то олеандров, лёгкую пыль древних камней. Он обжигал лёгкие, но был таким свежим после удушающей атмосферы номера. Ветер играл моими растрёпанными волосами, охлаждая горящие щёки. Я почти бежала по пустынной улице, пока учащённое сердцебиение не начало утихать, сменяясь леденящей душу ясностью. Я перешла на шаг, мои ноги сами понесли меня к небольшому скверику. Я рухнула на холодную каменную скамью, чувствуя, как дрожь окончательно отпускает моё тело. И только тогда до меня дошло. Я сидела в лёгком платье, в которое переоделась после съемок, а с плеч свисал лишь шёлковый шарфик. Ни телефона в кармане, чтобы вызвать такси или просто почувствовать связь с миром. Ни тёплой кофты. Я сбежала, как испуганный подросток, не взяв с собой ничего. И хотя ночь была по-летнему тёплой, порывистый ветерок, пробирающийся между зданиями и деревьями, заставлял меня инстинктивно обнимать себя за плечи. Холодно. Не столько от температуры, сколько от осознания полного одиночества и собственной глупости. Довела ситуацию до неразрешимого. Отняла у него выбор, практически поставив перед фактом своим вторжением в его личное пространство. Да какой выбор? Он же передумал. Я сидела на лавочке в незнакомом городе, в чём была, отрезанная от всего мира, и единственным моим «достижением» за вечер стало то, что я заставила человека, которого люблю, чувствовать себя обязанным сделать то, чего он, судя по всему, уже не хотел. Ирония ситуации была горькой и абсолютно завершённой. Чан не мог броситься за мной. Я представила его, стоящего посреди номера, с пиджаком в одной руке и с телефоном, на который он не мог позвонить, в другой. Он был в ловушке. Популярность, которая всегда была его силой, теперь стала клеткой. Он не мог выбежать на улицу в одном полотенце, с мокрыми волосами и отчаянным взглядом. Папарацци, случайные фанаты — любое его появление в таком виде вызвало бы скандал, новые сплетни, которые обрушились бы на нас обоих. А я была одна. Совершенно одна. В моём распоряжении не было ни евро на такси, ни карты, чтобы сориентироваться. Только тёплый римский камень под ладонью и звёзды, которым было абсолютно всё равно на мою душевную драму. Я зажмурилась, пытаясь заглушить нарастающую панику. Что теперь делать? Сидеть здесь до утра? Стучаться в случайную дверь и жестами объяснять, что я потерялась? Я уже даже не знаю, в какой стороне отель. Мысли метались, не находя выхода. Я загнала себя в угол с куда большим мастерством, чем любой недоброжелатель. Покачав головой, я поднялась с лавочки и, не раздумывая, пошла прочь, дальше вглубь города. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, нараставшей внутри. Возвращаться было невозможно. Стыд, жгучий и едкий, словно кислота, разъедал все мысли. Я представила его взгляд — нежный, усталый, полный вынужденной решимости. Он бы сделал это. Ради моего спокойствия, ради исправления ошибки, а в глазах у него была бы лишь тягостная обязанность. Нет. Я не могла этого допустить. Я брела по узким, пустынным улочкам, залитым жёлтым светом фонарей. Тени от старых зданий тянулись за мной, как призраки. Я не знала, куда иду. Просто двигалась вперёд, надеясь, что физическая усталость заглушит душевную боль. Ветер снова заиграл полами моего лёгкого платья, и я сжалась, пытаясь сохранить тепло. Мысль о тёплом номере, о его объятиях, о возможности всё исправить манила, как мираж. Но я упрямо шла дальше. Потому что я совсем не знала, что же мне делать и как исправить. Я уже сбилась со счёта, сколько раз поворачивала за очередной угол, мои ноги гудели от усталости, а в голове царил полный хаос. Я забрела в узкий, едва освещённый переулок, где стены домов почти смыкались над головой. Воздух пах сыростью и тысячалетиями великой истории. Я прислонилась лбом к прохладному, шершавому камню, закрыв глаза, пытаясь хоть на секунду остановить водоворот мыслей. И в этот миг чья-то рука легла мне на плечо. Я вздрогнула и резко обернулась, сердце замерло от резкого страха и чьего-то присутствия.