Часть 19. Мой кровавый Валентин.

Чан

Дверь захлопнулась с оглушительным щелчком, словно крышка гроба. Я рванулся за ней, но мои пальцы лишь шлепнулись по гладкой деревянной поверхности. Чёрт! ЧЁРТ! Я отскочил, бессильно сжав кулаки. Я не могу выбежать за ней. Не в полотенце. Не с мокрыми волосами. Не Бан Чан, чьё лицо узнают из тысячи. Один неверный шаг, один снимок — и её жизнь, наша жизнь, превратится в ад ещё до того, как мы успеем что-то понять. Я всё испортил. Эта мысль жгла изнутри. Сначала в ресторане — своей нерешительностью, трусостью. А теперь — своей беспомощностью. Она там одна, напуганная, и я не могу быть с ней. Я метался по номеру, а сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди. Дурак. Ты полный дурак, Чан. Нужно было просто сказать. Сразу. Не тянуть, не выжидать «идеального момента». Я подбежал к окну, отдернул штору. И увидел её. Маленькую фигурку в светлом платье, которая выскочила из парадного входа отеля и, не останавливаясь, помчалась по улице направо. В сторону старых кварталов. Мысли про «не могу» испарились. Остался только инстинкт. Найти её. Я рванулся к чемодану. Не думая о белье, о том, что тело ещё мокрое. Натянул первые попавшиеся широкие треники на голое тело. Схватил тёмную худи с капюшоном, натянул её. Маска-балаклава — всегда в кармане на такой случай. Лицо скрыто. Я не Бан Чан. Я просто человек, который бежит за своей девушкой. Я выскочил из номера и помчался по коридору, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких постояльцев. Лифт ехал мучительно медленно. Выйдя на улицу, я рванул направо, туда, где скрылась она. Город был лабиринтом, но я видел её маршрут. И я бежал. Бежал, как никогда в жизни, потому что понимал — если сейчас не догоню, то могу потерять её навсегда. И все же я её потерял. Останавливаясь, я осмотрелся по сторонам. Чёрт, даже ни одного прохожего нет, чтобы спросить. Конечно, рискованно подходить в таком обличии и спрашивать — как минимум, меня сочтут за маньяка, как максимум — узнают. Выдохнув, я двинулся к небольшому скверику, присаживаясь на каменную лавку. Ну как так могло пойти всё не так? Я же хотел, хотел сделать ей предложение в том ресторане… Но когда увидел, что она буквально сидит, как на иголках, подумал, что лучше с этим повременить. Лучше бы не думал. И как разрешить ситуацию теперь? Сейчас, если я сделаю предложение, когда всё вскрылось, она точно решит, что я делаю это по какой-то обязанности. Но как донести ей, что я и без того хочу этого? Что моё сердце замирает каждый раз, когда я вижу её, и не важно, выходит ли она из душа, наряжается ли на свидание или сидит в старых застиранных пижамах — даже когда она злится или расстроенная, она всегда такая потрясающая, будто я подсел на наркотик. Я встал и снова зашагал по пустынным улицам, мои шаги отдавались эхом в тишине. Каждый переулок, каждый поворот — надежда, что вот сейчас, за этим углом, я её увижу. И с каждым пустым перекрёстком внутри нарастала липкая, холодная паника. Как донести? — этот вопрос бился в висках в такт моему сердцу. Слова казались такими пустыми после моего молчания в ресторане. «Я хочу» — что это докажет? Ничего. Она врач, она мыслит логически, фактами. А факты были против меня: я не сделал этого, когда мог, а теперь, будучи загнанным в угол, буду говорить то, что она хочет услышать. Но это не так. Я хотел этого не потому, что «пришло время» или «так надо». Я хотел этого с той самой секунды, как она, промокшая до нитки, крикнула мне в тайфун, что она врач. Когда она, истощённая депрессией, всё же нашла в себе силы позвать на помощь. Когда она стояла перед моими родителями, вся напряжённая, но готовая быть за меня горой. Она была самой сильной и самой хрупкой одновременно. Моим якорем и моим штормом. И я хотел просыпаться рядом с этим штормом каждое утро до конца своих дней. Я завернул за очередной угол, и моё сердце на мгновение остановилось. В конце узкой, тускло освещённой улочки, прислонившись лбом к древней каменной стене, стояла она. И в этот миг все заранее подготовленные речи, все сложные объяснения разлетелись в прах. Снова сорвавшись на бег, я стремительно направился к ней. Почему она опирается на стену? Кто-то её обидел? Она вывихнула ногу? Мягко коснувшись её плеча, я увидел в глазах мимолётный страх, и такой же пронесся вихрем по моей нервной системе. Что произошло, почему она так испугалась? Но через миг в ее глазах пронеслось узнавание, и тело расслабилось, а мне захотелось дать себе по лбу. Конечно, она испугалась, я здоровый мужик во всём чёрном, ещё и лицо скрыто. А кто бы не испугался. — Сумин, — выдохнул я, сжимая крепче ее холодное плечо. Господи, да она же замёрзла. Поэтому я привлёк её в медвежьи объятия, — я так волновался за тебя. Положив щеку на ее макушку, я прикрыл глаза, чувствуя, как ее тело расслабляется в моих руках. Маленькая моя лиса. Такая нежная, такая милая, такая хитрая и привлекательная. Мудрая, волнующая. Но если почувствует, что ее зажали в угол, сразу начинает шипеть и кусаться. Я обнимал ее крепко, передавая всё своё тепло нежной охлаждённый коже. Но нужно было дать тепла и сердцу. — Я не передумал, — мой голос прозвучал глухо из-под ткани, торопливо и срываясь. — Я никогда не передумывал. Я хотел сделать это. Я ждал этого момента. Но в ресторане… Я смотрел на тебя и видел… не то ожидание, о котором мечтал. Ты была скована. Напряжена. И я понял, что не могу. С сожалением покачав головой, я слегка отстранился, чтобы взглянуть в ее глаза. Они всё ещё были печальными, но светлая искра надежды вспыхнула в самой глубине. Лишь бы она не увидела боль в моих. Но я действительно дурак. Слажал. Не решился и не просто упустил момент, а заруинил вообще всё. Лишь бы только не потерять мою лисичку. — Я хотел отложить. Подождать. Найти тот самый, идеальный момент, когда в твоих глазах будет только свет. А не эта… тень. — Я выдохнул, и мои плечи слегка поникли. — Но теперь… теперь всё испортил, запутал всё ещё сильнее. Прости. Она не ответила сразу. Просто смотрела на меня, и в её глазах шла своя, тихая борьба. А потом её губы дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке. — Идиот, — прошептала она, и в этом слове не было упрёка, только усталая нежность. — Ты испугался моего страха больше, чем я самого предложения. И в этот миг что-то щёлкнуло внутри. Она была права. Я так боялся увидеть в её глазах панику, что не разглядел за ней ничего другого. Не увидел, что её страх — не отказ, а лишь признак того, насколько для неё это важно. Важно настолько, что пугает. — Да, — честно признался я, снова притягивая её к себе. — Испугался. Как огня. Потому что для меня это… это всё. А я чуть не превратил всё в обязанность. Она прижалась щекой к моей груди, и её голос прозвучал приглушённо: — Тогда не превращай. Просто… давай вернёмся. Я замёрзла. Эти простые слова развеяли последние остатки напряжения. Не было ни «да», ни «нет», только «вернёмся». Вместе. И этого сейчас было больше чем достаточно. Выдохнув, я подумал о ребятах. Они знали, что я хотел сделать предложение. Ярче всех за меня радовался Хёнджин, а узнав о такой оплошности их лидера, ярче всех и тумаки вешать будет. Вместе с Чонином и Чанбином. Спелись вчетвером за моей спиной. Взяв её за руку, я повёл её обратно к отелю. Мы шли молча, но тишина между нами была уже другой — тёплой, живой, полной невысказанного, но теперь уже не пугающего понимания. И глядя на её профиль, освещённый уличными фонарями, я поймал себя на мысли, что идеальный момент — это не место и не обстановка. Это просто момент, когда она рядом.

***

Сумин

Самолет плавно набирал высоту, оставляя за иллюминатором огни Рима, похожие на рассыпанное золото. Я пристроилась у окна, а Чан занял место рядом. После всей этой суматохи и ночных блужданий наступила странная, хрупкая тишина. Он не пытался заговорить о главном. Вместо этого его рука нашла мою и мягко сжала, большой палец принялся медленно водить по моим костяшкам. Это было простое, почти бессознательное движение, но от него по телу разливалось такое глубокое, безмятежное спокойствие. Он заказал для меня чай с мёдом, чтобы во время перелёта я могла расслабиться. Я наблюдала, как он, устроившись поудобнее, надел наушники и закрыл глаза. Он что-то пробормотал сквозь полудрёму, и его пальцы рефлекторно сжали мои чуть сильнее. Я улыбнулась, глядя на сплетённые руки. Никаких колец. Никаких громких вопросов. Только его тёплая ладонь, обещание возвращения и тихий гул самолёта, уносящего нас в будущее, которое уже не казалось таким пугающим. А потом начался тот самый быт, которого мне в мыслях так и не хватало — мы жили вместе, я ходила на работу, а Чан постоянно ездил на свою — они с ребятами упорно готовились к камбеку и уже анонсировали новый альбом «Karma». Уже было десятое августа, и до их камбека оставалось меньше двух недель. — Лисичка, — начал он, лёжа на кровати и играясь с моими волосами, пока моя голова покоилась на его груди. — Нам очень нужно будет группой уехать на три дня, чтобы завершить съемки к одному из клипов. Но боюсь, что там не будет связи. — Это твоя работа, — с лёгкостью, понимающе выдохнула я, прикрывая глаза от наслаждения. Первый день без него прошёл совершенно спокойно — у меня был выходной. Я убрала квартиру, купила продуктов и стала понемногу готовиться к следующему дню, когда у меня смена. Фунчоза со свининой, болгарским перцем, шампиньонами, морковкой и дайконом, приправленная соевым соусом, сахаром и кочудяном — прекрасное блюдо, чтобы поднимать мою работоспособность во время смены. Второй день, плавно перетекая в третий, прошел и без мыслей о Чане — всё было в работе. Но вот ощущение, что кто-то за мной постоянно наблюдает, даже в больничных коридорах, не покидало. Оно и не мудрено – я теперь стала звездой больницы, поэтому вниманием обделена я не было. Но это ощущение не покинуло меня, даже когда я вышла с работы. Раннее утро, город ещё спит. Третий день. Завтра Чан вернётся. И мы снова будем вместе валяться в кровати, ходить в спортзал, где он будет показывать мне новые упражнения… А я буду лажать, потому что целенаправленные занятия спортом — явно не мой конёк. Внезапная боль в шее прервала мои мысли. Резкая, жгучая, будто укус огромного насекомого. Я инстинктивно шлёпнула ладонью по коже, чтобы смять назойливую осу или комара. Чёртово лето, и чёртовы насекомые. Но под пальцами ничего не было. Только нарастающее, странное онемение, которое начало растекаться от точки на шее, как масляное пятно. Что…? Мысль не успела сформироваться. Ноги вдруг стали ватными, не слушаясь. Я попыталась сделать шаг, но мир накренился. Зрение поплыло, края зданий расплылись в грязные разводы. Звуки города — редкие гудки машин, крик птиц — стали доноситься как из-под толстого слоя воды. Транквилизатор. Мысль пробилась сквозь нарастающий туман, холодная и отчётливая. Это не просто недомогание. Меня укололи. Сзади. Паника, острая и слепая, попыталась вырваться наружу, но тело её не слушалось. Мышцы отказывали одна за другой. Я попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Держаться. Нужно держаться. Чан… завтра… Но тьма накатывала стремительно. Я почувствовала, как колени подкашиваются, а тротуар неумолимо приближается к лицу. Последним, что я успела осознать, были чьи-то быстрые, цепкие руки, подхватившие меня под мышки, прежде чем сознание окончательно поглотила чёрная, беззвучная пустота.

***

Медленно, сквозь слои размывающегося слайма, мир понемногу возвращал свои очертания. Голова кружилась и невероятно гудела, словно кто-то внутри моего черепа забыл выключить старый поломанный телевизор. Под веками была резь, поэтому долго держать глаза открытыми не получилось, и я тихо выдохнула, закрывая их снова. Воспоминания медленно стали наполнять мою голову, вытесняя гудение. Меня жёстко, бесцеремонно вырубили прямо на одной из улиц моего города. Руки затекли… Они были не за спиной, а прямо передо мной, но стоило мне попытаться ими дёрнуть, как раздался металлический лязг, и я почувствовала вес на своих запястьях. Это цепи? Следующим я попыталась ощутить свое положение тела в пространстве — кажется, я лежала. Очень неудобно, так, что затекла и шея, и плечо. Я заставила себя снова открыть глаза, превозмогая тошноту и резь. Вокруг был полумрак, слабо рассеиваемый одиноким источником света где-то сверху. Пахло сыростью, пылью и металлом. Я лежала на чём-то твёрдом и холодном, вероятно, на голом бетонном полу. Металлический лязг повторился, когда я снова попыталась пошевелить руками. Да, цепи. Ноги были свободны, но это мало что меняло. Паника, до этого приглушённая наркотическим туманом, снова поднялась в горле едким комом. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь взять себя в руки. Кто? Зачем? Обычное ограбление? Но тогда зачем цепи? Это выглядело… спланированно. Целенаправленно. Я медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты, повернула голову, осматриваясь. Помещение было небольшим, похожим на подвал или заброшенный технический отсек. Голые стены, никаких окон. Только одна массивная металлическая дверь, больше походившая на ворота. — Вот лисичка и проснулась, — раздался женский голос, режущий уши, и я поморщилась. Я старалась не закрывать глаза, чтобы рассмотреть человека, приближающегося ко мне. Звук каблуков резонировал, отдаваясь эхом по помещению. Кое-как приняв сидячее положение, я упёрлась ладонями в пол, между ног, нагибаясь слегка вперёд. — А какая стойкая-то, — ухмыльнулся голос, и девушка опустилась на корточки рядом со мной. И тогда я смогла ее увидеть. Ничего выдающегося — обычное корейское лицо девушки лет 22-25 на вид, с небольшими щёчками, что и выдавало в основном ее молодой возраст. Черные густые волосы были собраны в тугой хвост на затылке, и можно было разглядеть несколько серёжек от мочки к периферии по ушному хрящу. Я ее не знаю. Почему… С фига ли я тут? — Ли-сич-ка, — пафосно и до того отвратно протянула эту фразу девушка, что я поморщилась. — Так же тебя зовёт наш Чанни? Чего блять? Я подняла на нее взгляд, встречаясь глазами. В них было так много ярости, как у бабушек после операции, которые считают, что им ну просто необходима ещё одна доза наркотического анальгетика. Очень много ярости, в общем. — Понимаешь ли, — она выпрямила спину, оставаясь на корточках, — Чанни мне очень близок, мы практически друзья. И я уверенна, что ты его охомутала и запудрила все мозги. Поэтому я считаю, что имею полное право восстановить жизнь Чанни к прежней. Той, где не было тебя. Практически друзья? Она ебнулась, или мне только кажется? Нахмурившись, я медленно кивнула, будто понимаю, о чем речь. Совершенно не понимаю. Но положение у меня не самое выгодное — цепи впивались в запястья, едва лишь мне стоило попробовать ими подвигать. — Ты разрушила мою жизнь, — более ядовито, но горестно продолжила монолог брюнетка. — Я! Я хотела быть с Чанни всю жизнь, родить ему детей, а ты только мешаешься под ногами! Осознание пронзило мою голову, словно щелчок выключателя врубил лампочку идеи. Конечно, как же иначе? Неужели я думала, что никогда не столкнусь с сасенками Чана? По слухам, к Чонгуку вообще, вон, стабильно раз в квартал пробираются в дом и взламывают двери, а здесь всё было подозрительно спокойно. До этого момента, конечно же. Не может мне вечно везти. — И что дальше? — спокойно спросила я, хотя внутри всё переворачивалось. Я же просто в руках безумца. — Я посылала тебе намёк цветком, ты его не поняла. Я наняла вышибалу снести тебе дверь, ты снова не поняла. Я писала под каждым вашим совместным фото от папарацци и каждым фан-артом, а ты и этому не вразумила. Пришлось нам встретиться лично. Я сочувственно поджала губы. Ну да, вот с такой тупицей ты имеешь дело. И что, заставишь меня умолять? Чтоб я рассталась с Чаном в обмен на целостность? Да пожалуйста, я прям тут соловьём запою обо всем, что ты хочешь. А потом воспользуюсь охраной через контакты Хенджина и забуду про тебя. Но вслух я этого ничего не сказала. — Но знаешь, предупрежу сразу, мне не нужны твои обещания, — она фыркнула, и её смешок прозвучал сухо, как треск сухих веток. — Милая, я не собираюсь тебя отпускать. Ты думаешь, я потратила столько сил, чтобы просто припугнуть тебя и отпустить? Нет. — Она медленно провела пальцем по моей щеке, и я невольно дёрнулась, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Нас ждёт грандиозное шоу. Прямой эфир. Чанни должен увидеть, как его «лисичка» теряет всё, что он в ней так ценит. По кусочкам. Чтобы ему не осталось, за что тебя ценить. Она встала и отошла к тумбе в углу. Моё сердце заколотилось где-то в горле, предчувствуя подбегающий пиздец. Когда она повернулась, в её руке был длинный, тонкий нож. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете. Вот и всё. Сейчас она его воткнёт мне в грудь, и плакала моя счастливая жизнь. Надо было сказать Чану «Да», даже при учёте, что он не спрашивал. Я сжалась, цепляясь пальцами за холодный бетон, пытаясь стать меньше, незаметнее, хотя это было бессмысленно. Но она не стала наносить удар. Вместо этого она подошла сзади. Я почувствовала, как её пальцы впиваются в мои волосы, с силой оттягивая голову назад. — Начнём с малого, — её шёпот прозвучал прямо у моего уха, и от него стало физически тошно. — С твоей гордости. С того, что он так любит трогать. Раздался резкий, рвущий звук. Лезвие прошлось по волосам у самого затылка. Прядь тяжёлых, ухоженных волос бессильно упала мне на плечо, а затем на пол. Потом ещё одна. И ещё. Она не стригла, а именно грубо и безжалостно рвала ножом. Я зажмурилась, слушая этот ужасающий хруст и чувствуя, как лезвие холодной змейкой скользит всё выше и выше, касаясь иногда кожи. Слёзы хотели выйти наружу, но я сжимала зубы, отказываясь дать ей удовольствие увидеть это. Волосы не зубы — отрастут. Волосы не зубы — отрастут. Волосы не зубы — отрастут. Внутри кричало всё: унижение, ярость, страх. Но самым страшным был не физический дискомфорт, а осознание, что это — лишь прелюдия. После такой экзекуции девушка аккуратно, с почти ритуальной тщательностью, собрала с пола пряди моих волос. Она связала их чёрной лентой, словно перевязывая букет, и уложила в небольшую бархатную коробку, что стояла рядом. Её движения были отвратительно нежными, полными какого-то извращённого удовольствия. Затем её взгляд упал на мою шею. На тонкую цепочку и маленький золотой кулон в виде лисички — тот самый, что Чан подарил мне в ту самую ночь, когда мы начали встречаться. Его символ для меня. — А это что у нас? — её голос прозвучал слащаво. Она грубо дёрнула за цепочку. Звено не выдержало, и кулон остался в её ладони. Она рассмотрела его, и на её лице расплылась самодовольная улыбка. — Идеально. Нужно лишь добавить… последний штрих. Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонёк. Прежде чем я успела понять её намерение, она резко, с размаху, вонзила нож мне в голень. Белая, обжигающая боль пронзила ногу, вырывая из горла сдавленный, хриплый крик, раздавшийся эхом по всему помещению и врывающийся обратно в мое сознание. Слёзы хлынули из глаз ручьём. Я задыхалась, глотая воздух, пока она, не обращая внимания на мои судорожные попытки вырваться, вытащила окровавленное лезвие. Затем она спокойно опустила кулон-лисичку в сочащуюся рану на моей ноге, позволив золоту пропитаться тёмной кровью. А потом вынула его и с тем же отвратительным благоговением уложила окровавленный кулон в коробку, рядом с моими волосами. — Теперь подарок для нашего Чанни готов, — прошептала она, закрывая крышку. Её глаза сияли безумием. — Он поймёт послание. Его лисичка больше не будет бегать. Боль в ноге стала оглушительной, пульсирующей волной, в которой тонуло всё остальное. Сквозь пелену слёз и тошноты я увидела, как она отложила коробку и достала откуда-то аптечку. Её движения были неумелыми, резкими. Она наложила на рану какую-то повязку и начала наматывать бинт. Но она не знала, как это делать. Она не надавила на рану, чтобы остановить кровь, а просто тупо обмотала голень. Я чувствовала, как под повязкой продолжает сочиться тёплая, липкая влага. Она затянула бинт, но не пережала сосуды. Недостаточно туго. Её дилетантство, её невежество в базовых вещах было таким же оружием, как и нож. Заражение, гангрена, медленное истощение… вариантов было много. Она не просто мучила меня. Она делала это с безразличием садиста-любителя, для которого я была не человеком, а реквизитом в её больном спектакле. Куклой монстр-хай, над которой издевается пятилетка. Она закончила и отошла, с удовлетворением глядя на свою работу. А я осталась сидеть в луже собственной крови, с трясущимися руками и раной, которая, я знала, продолжала медленно убивать меня. Она отошла, убрав аптечку, и села на какой-то ящик, наблюдая за мной с ленивым интересом, как за лабораторной крысой. Боль в ноге была оглушающей, но сквозь неё пробивался ледяной, врачебный инстинкт. Кровотечение не остановлено. Цепи на запястьях звякнули, когда я, стиснув зубы от боли, потянулась к окровавленному бинту на своей ноге. Каждое движение отзывалось прострелом в ране. Мои пальцы, дрожащие и неуклюжие, с трудом размотали её неумелую «работу». Кровь действительно сочилась, тёмная и вязкая. Я впилась глазами в рану, оценивая её. Не артерия, но венозное кровотечение, достаточно серьёзное, чтобы ослабить меня за несколько часов. Собрав всю волю, переложила повязку чистой стороной к ране и с силой стала наматывать уже окровавленный бинт по-новому, затягивая его так туго, как только могла. Боль была невыносимой, в глазах потемнело, но я чувствовала, как давление останавливает сочащуюся кровь. Девушка наблюдала за этим с лёгкой, почти одобрительной ухмылкой. — Смотри-ка, борется, — протянула она безразлично. — Ну и хорошо. Игра будет дольше. Пока я, вся в поту и крови, завязывала последний узел, она лениво поковырялась в кармане и достала мой телефон. Она разблокировала его — видимо, сняла отпечаток, пока я была без сознания. Её пальцы быстро пролистали контакты, пока не наткнулись на нужное имя. 여보. Милый. Так Чан был записан у меня. Я замерла, с ужасом наблюдая, как её пальцы начинают печатать. Пот и слезы перемешались на моем лице, застилая взор и в который раз напоминая, в каком я ужаснейшие состоянии. — Что ты делаешь? — мой голос прозвучал хрипло. — Приглашаю нашего Чанни на шоу, — она улыбнулась, не глядя на меня, и отправила сообщение. — Пишу: «Утром задерживаюсь на смене. Поезжай сразу ко мне домой. Там будет тебя ждать сюрприз». Она положила телефон и посмотрела на меня, её глаза сияли предвкушением. — Интересно, что он почувствует, когда найдёт коробку с твоими волосами и нашим… общим подарком? Думаю, это задаст нужный тон перед нашим прямым эфиром. Она аккуратно закрыла крышку коробки, перевязала её той же чёрной лентой и прицепила к ней маленькую, изящную записку. Её почерк был удивительно аккуратным, что контрастировало с безумием в её глазах. — «Ровно в девять утра на аккаунте «WifeyBCh» будет прямой эфир, который ты обязан увидеть», — прочла она вслух, наслаждаясь звуком собственных слов. — Никаких подписей. Он и так всё поймёт. Она отложила коробку в сторону с видом художника, закончившего шедевр. Хихикнула, а после вынесла коробку за дверь, передавая кому-то. Решив этот вопрос под моим абсолютно шокированным взглядом, девушка вернулась назад. Затем её взгляд снова упал на меня, и в нём заплясали новые, тёмные огоньки. Простого физического урона ей было уже недостаточно. — Но до девяти ещё так много времени, — она сладко потянула слова. — И мы с тобой так мало… пообщались по душам. Она подошла и снова взяла нож. Но на этот раз она не стала резать. Она просто поднесла холодное лезвие к моей щеке и медленно, с почти ласковым давлением, провела им от виска к подбородку, вынуждая замереть и не двигаться даже на миллиметр. Сталь царапала кожу, оставляя за собой ледяную полосу, но не разрывая её. Это было унизительнее и страшнее, чем удар. А самое ужасное — её шаги невозможно предугадать. — Знаешь, что самое интересное в работе с сознанием? — её шёпот был сладким ядом. — Это не боль. Боль — это просто сигнал. А вот страх… страх — это топливо. И мне так чертовски нравится, когда у других кровь стынет в жилах. Это выражение лица нужно видеть! Она отошла и включила на телефоне музыку. Громкую, агрессивную, диссонирующую какофонию, которая резала слух и врезалась в мозг. Потом выключила. Воцарилась оглушительная тишина. Потом снова включила. И снова выключила. Случайные интервалы, лишающие мозг возможности адаптироваться. — Представляешь, — крикнула она через грохот, — как Чанни будет смотреть на то, во что ты превратишься? Как его сильная, умная лисичка будет молить о пощаде? Я уверена, ему самому станет тошно. Сначала от ситуации, потом от тебя. Шоковая терапия, детка. Она не била меня. Она методично дробила мою психику, превращая меня в сосуд чистого, животного ужаса. И я понимала, что это — лишь разминка. Сделав глубокий вдох, я постаралась унять дрожь во всем теле, но это не особо помогло — кисти рук, плечи, стопы — даже я сама замечала, как мои конечности дрожат, не поддаваясь мне. Опустив голову, я до боли прикусила губу так, что аж рот наполнился привкусом железа. Это должно было перебить, хотя бы частично, психологический хоррор, который эта сасенка мне устроила. И немного помогло — во время дежурств в больнице у меня выработалась устойчивость засыпать под различные звуки, кроме сигналящих о нарушениях мониторах. И переключение этой музыки не должно быть в состоянии так вывести меня из себя. Я сидела, в собственной крови, упираясь руками в пол, с опущенной головой, и было отвратительно. Тот факт, что в этом положении волосы не скрывали и не прятали моего изнеможденного, покрытого испариной лица… Приводил в ужас. Но я старалась держаться. Плана не было. Так что оставалось просто держаться, сколько это было возможно. Кто-нибудь точно мне поможет. А если не поможет… Придется самой найти решение. Впервые самокопание стало моим спасением, способом абстрагироваться от внешних раздражителей на несколько часов. Видя, что музыка уже не настолько привлекает мое внимание, девушка выключила ее. — Эй, ты там не сдохла? Я не поднимала головы, пока не услышала шуршание одежды. Она опустилась на корточки, её лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я чувствовала её дыхание. — Не хочешь со мной поговорить? — она ядовито прошипела. В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Глухая, животная ярость, загнанная до этого страхом и болью, вырвалась наружу. Захотелось самой взять нож и отомстить, яростно и бесчестно. Но иронично, руки мои были связаны. Буквально. Я резко дёрнула головой вперёд, с силой ударившись лбом прямо в переносицу. Получи, сука. Раздался глухой, сочный хруст, и она с оглушительным визгом отшатнулась, хватаясь за лицо. Из её носа хлынула кровь, заливая пальцы и подбородок. — АААА! Тварь! — она завыла, скатываясь на пол. — Ты… ты сломала мне нос! Прежде чем я успела среагировать или уклониться, её кулак с размаху врезался мне в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких с хриплым, беззвучным стоном. Вся передняя часть тела взорвалась белой, ослепляющей болью. Я согнулась пополам, давясь и пытаясь вдохнуть. Именно в этот момент я почувствовала, как что-то тёплое и солёное брызнуло из моих губ. Я ранее до крови прикусила губу, пытаясь совладать со страхом, и теперь, от резкого удара, сжатые зубы впились в плоть ещё сильнее. Тёмные капли крови, смешанные со слюной, размазались по моему подбородку и брызнули на бетонный пол передо мной. Но даже это не было так больно, как пульсирующая волнами раненная голень, которая уже словно пылала. Девушка, тяжело дыша, смотрела на это с диким удовлетворением. — Вот так-то лучше, — прошипела она, вытирая окровавленную ладонь о свою одежду. — Знай своё место, тварь. Она пнула меня ногой в бедро, не сильно, но унизительно, и отошла, оставив меня задыхаться, истекать кровью из раны на ноге и изо рта, с головой, раскалывающейся от удара. Она посмотрела на часы и зевнула с преувеличенной театральностью. — Полночь. Мне нужно набраться сил для нашего утреннего шоу. А тебе… тебе нужно хорошенько подумать о своём поведении. Она отошла в угол, где я раньше не замечала лебёдку. С лязгом и скрежетом с потолка опустился массивный металлический крюк. Моё сердце упало. Она подтащила его к моим цепям. — Встань на колени, — приказала она коротко. Когда я, превозмогая боль в ноге и общую слабость, поднялась с ягодиц на колени, она сцепила карабин крюка с кольцом на моих наручниках. Затем она начала снова работать лебёдкой. Цепи натянулись, заставляя мои руки подниматься. Я инстинктивно попыталась встать на ноги, чтобы уменьшить давление, но… Колени оторвались от пола. Но не полностью. Я зависла в этом неестественном, мучительном положении — будто стоя на коленях, но весь мой вес висел на вывернутых руках. Пальцы ног касались пола, а вот колени парили в сантиметре от холодного бетона, не давая ни малейшего шанса перенести вес или подняться. Каждое сухожилие, каждый мускул в плечах и спине закричал от невыносимого напряжения. Цепи впились в запястья так, что я почувствовала, как кожа скручивается. Стоны, которые я пыталась сдержать, вырывались сами собой, пропитывая эхом пространство смесью боли и унижения. Это была пытка на выносливость. Медленная, методичная. Через час всё тело будет одним сплошным огненным узлом боли. К утру мое тело будет в разы хуже, чем если бы меня час пинали ногами десять человек. — Сладких снов, лисичка, — она сладко зевнула ещё раз, выключила свет и ушла, оставив меня в полной темноте, подвешенной в этой агонии. Я осталась одна. С болью, со страхом, с тяжестью собственного тела, разрывающего мои суставы. И с мыслью, что до «шоу» осталось ещё девять часов. Девять часов этого ада.