Часть 20. От третьего лица.

Чан возвращался домой. К ним, с Сумин домой. Уставший, но преисполненный счастья, он ждал встречи со своей возлюбленной, чтобы поделиться впечатлениями, рассказать, что к камбеку всё готово, и осталось только самое интересное — запустить интернет-кампанию по продвижению, которая за неделю до камбека должна поднять интерес слушателей до небес. У него уже давно был дубликат ключей, когда они полностью стали делить вместе быт и работу, поэтому никаких проблем с тем, что Сумин задержится на смене, возникнуть не должно было. А на пороге лежала красивая коробка с чёрной манящей лентой. И открытка книжкой, на лицевой стороне которой было написано «Любимому». Открыв дверь, Чан прошел внутрь, ставя коробку на кофейный столик и принимаясь первым делом за записку. Она была немного странная, не в духе и, вероятно, не почерке Сумин. Но вдруг она подготовила какой-то грандиозный сюрприз и просто отправила курьера? Он снял крышку. Сначала он не понял. Его мозг отказался обрабатывать информацию. Внутри, аккуратно уложенные на чёрном бархате, лежали… волосы. Длинные, тёмные, с лёгким оттенком рыжины знакомые до боли пряди. Те самые, в которые он так любил запускать пальцы. Они были неестественно обрезаны, неровно, будто их… вырывали кусками. Его сердце пропустило удар. Рука непроизвольно потянулась к ним, но он не посмел прикоснуться. И тогда его взгляд упал на то, что лежало рядом. Маленький золотой кулон в виде лисички. Тот самый, что он подарил ей в ресторане, предложив встречаться. Но теперь он был не золотым, а… бурым, почти чёрным. Покрытым засохшей, потрескавшейся кровью. Её было так много. Она въелась в каждый завиток, заполнила каждую щёлочку. Воздух с шумом вырвался из его лёгких. Весь мир сузился до этой коробки. До этих волос. До этого окровавленного кулона. Он ничего не замечал вокруг, продолжая взглядом буравить эту коробку. — Нет… — это был даже не шёпот, а хриплый выдох, полный такого отчаянного ужаса, что кровь в его жилах обратилась в лёд, застывая на пути к болящему сердцу. — Нет… Он отшатнулся от столика, как от раскалённого железа, коробка с грохотом упала на пол, рассыпая своё чудовищное содержимое по полу. Он видел только это. Волосы. Кровь. Её кровь. И тогда его взгляд упал на записку, выпавшую из его онемевших пальцев. Слова, которые он прочёл машинально, теперь обрели новый, жуткий смысл. «Ровно в девять утра на аккаунте «WifeyBCh» будет прямой эфир, который ты обязан увидеть». Прямой эфир. Это не сон. Это кошмар на яву. Такого просто не может быть, это невозможно. Мысли метались, пытаясь найти логику, оправдание, но натыкались только на сплошную, непробиваемую стену ужаса. Его пальцы, дрожа, схватили телефон. Он не видел цифр, тыкая в экран на ощупь. Номер Сумин недоступен. Ещё раз. И снова недоступен. Тогда он стал набирать другой. — Чанни? — голос в динамике звучал сонно. — Собирай всех. Сейчас же. У Сумин дома, — его собственный голос был чужим, сдавленным и резким, как скрежет металла. — Бери Хёнджина, Чанбина, всех, кто в городе. Немедленно. — Что случилось? Ты в порядке? — НЕТ, Я НЕ В ПОРЯДКЕ! — он прорычал в трубку, и в его крике была такая первобытная ярость и боль, что на том конце воцарилась тишина. Выдохнув, Чан постарался собраться. — Просто будь здесь. Через десять минут. Он стоял посреди гостиной, тяжело дыша, сжимая телефон так, что стекло треснуло. Его взгляд снова упал на пол. На её волосы. Некоторые пряди на полу выпали из ленты, и теперь каждая из них, заканчиваясь неровным срезом, оставляла свои шрамы на сердце. И прямой эфир. Сумин точно в опасности, и ожидание этого «прямого эфира» удушало, лишало вообще какой-то возможности впустить воздух в лёгкие. Плевать на славу, плевать на репутацию. Но не плевать на неё. Он медленно, словно в трансе, подошёл, поднял окровавленный кулон. Металл был холодным. Он сжал его в ладони, чувствуя, как ярость сменяется холодной решимостью найти зачинщика и показать, на что способен человек в гневе. Он сотрёт всю Корею в порошок, но найдет её. Хоть бы живой… Дверь распахнулась меньше, чем через десять минут. Первым ворвался Хёнджин, за ним — Чанбин и Ли Ноу. Их лица, сначала выражавшие раздражение от срочного сбора, моментально помертвели. Следом за ними практически моментально подтянулся и Феликс. Хан и Сынмин были далеко и собирались вернуться в Корею только завтра, а Чонин уже мчал из соседнего города. — Чан, что за… — начал было Хёнджин, но его слова застряли в горле. Они замерли на пороге, уставившись на пол. На рассыпанные тёмные волосы. На Чана, стоящего посреди этого хаоса, с лицом, искажённым немой яростью, и сжимающего в кулаке что-то маленькое и тёмное. — Что это? — тихо, почти шёпотом, спросил Чанбин, делая неуверенный шаг вперёд. — Чан, что происходит? Чан медленно поднял голову. Его глаза были полны боли и отчаяния, которые сквозили в каждом его действии. Он был как зверь, загнанный в угол, но не понимающий, где выход. — Это Сумин, — его голос был ровным и безжизненным, как сталь. Он разжал ладонь. На его окровавленной коже лежал кулон-лисичка, густо покрытый засохшей, почти чёрной кровью. Её было так много, что форма угадывалась с трудом. — Это её волосы. Её кровь. Хёнджин резко выдохнул, его рука инстинктивно потянулась ко рту. Ли Ноу отшатнулся, бледнея. — Это… это чья-то больная шутка? — попытался найти логику Чанбин, но его голос дрожал. Он просто отказывался верить, что такое вообще возможно. Нет. Такого не бывает. Не взаправду. — ШУТКА? — Чан обратно сжал кулон, не в силах смотреть на него, но его ощущение под пальцами только доставляло больше боли. — Ты называешь ЭТО шуткой?! На это ушла не капля, Чанбин! На это ушла уйма крови! Её резали! Он задышал часто и прерывисто, его тело тряслось от невыплеснутой ярости. — И есть прямой эфир. В девять утра. «WifeyBCh». Там должны показать её. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Чана. Шок на лицах остальных сменился пониманием, а затем — тем же леденящим ужасом. Это не было розыгрышем. Это был кошмар наяву. И они все теперь были его частью. Шок постепенно начал сменяться действием. Минхо, самый собранный в данной ситуации, уже говорил по телефону низким, быстрым тоном: — Да, срочно. Подключите все ресурсы. JYP, нашу частную охрану, всё. У нас похищение… — его голос дрогнул, — …и пытки. Нужно отследить аккаунт, найти локацию. Хёнджин, бледный, но сосредоточенный, встал на колени рядом с волосами, не прикасаясь к ним. Сердце тоже сжималось от боли. Он видел не кровь, не волосы друга. Он смотрел через их призму и видел птичку. Которой рвут крылья. — Помещение… бетон, — он указал на мелкую пыль на волосах. — Старое. Промзона, подвал. Или заброшенный склад. Тут нет частичек кожи, значит, ее голова цела. Кровью на волосы брызгали специально. Чанбин пытался усадить Чана, но тот был как сжатая пружина, неотрывно глядя на часы. До девяти оставалось сорок минут. Сорок минут ада. В восемь пятьдесят пять в квартиру вошли двое людей в строгой одежде — руководитель службы безопасности JYP и начальник частной охраны группы. Они быстро оценили обстановку, их лица оставались непроницаемыми, но в глазах читалось напряжение, какого не было видно на их лицах за уже долгие годы работы. — Мы отслеживаем аккаунт, но он создан через подставные серверы, — тихо доложил руководитель безопасности. — Полиция запускает протокол, но… время против нас. Ровно в девять Чан, не дыша, запустил стрим на своём планшете. Качество было отвратительным, картинка прыгала. Но они увидели её. Сумин. Она висела на цепях в той самой ужасающей позе — почти что на коленях, всё её тело было застывшим в диком напряжении, руки, поднятые над головой, сливались с темнотой. Её волосы… их почти не осталось. Короткие, рваные прядки торчали клочьями, открывая бледную кожу головы. Из уголка её губ тянулся засохший, тёмный кровоподтёк. Глаза были закрыты, но не в страхе. На её измученном лице читалась лишь всепоглощающая, лишающая других эмоций усталость. Полная капитуляция тела, но не духа. — Господи… — кто-то из мемберов сдавленно выдохнул. — Увеличьте! — резко скомандовал руководитель охраны, впиваясь взглядом в фон. — Видна труба. Старая система отопления. Ищем по архивам коммунальщиков. И лебёдка, не на каждых складах бывает такая. Чан не отрывал взгляда от экрана. Его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони до крови. Он смотрел на ту, кого любил больше жизни, превращённую в изуродованный символ чьего-то безумия. И в его глазах, помимо ярости, загорался холодный, беспощадный огонь возмездия. Камера держалась на измученном лице Сумин. Женский голос за кадром, скрипучий и пронзительный, лился нескончаемым потоком: — О, а вот и сам Банчан присоединился к нашему эфиру! Добро пожаловать, присаживайся поудобнее, — голос за кадром продолжал насмехаться. — Сегодня мы поможем тебе осознать, что эта девушка — лишь источник твоих проблем, и ты не замечаешь ничего вокруг. Будет больно, Чанни, но ты должен посмотреть всё, чтобы отпустить её и суметь двигаться дальше, но уже в правильном направлении. Сумин продолжала висеть, совершенно не реагируя. И Чан, конечно, услышавший эти слова, всё равно не мог замечать что-либо ещё, кроме лица возлюбленной. Сердце то билось слишком часто, волнительно, то замирало вовсе, в молчаливой мольбе «подай признаки жизни». А голос всё продолжал, но уже куда заливистее, от чего на лицах смотрящих этот эфир мемберов всё отчётливее проступало отвращение. — Смотри на неё, Чанни! Она тебя тянет на дно! Она — болезнь, от которой тебе нужно исцелиться! Я… я единственная, кто понимает тебя по-настоящему! Я всегда знала, что мы будем вместе! Она — просто ошибка, временное помешательство! Голос звучал с таким фанатичным убеждением, что становилось душно. Он вибрировал истеричной нотой, выдавая не любовь, а болезненную одержимость. И тогда Сумин медленно, с нечеловеческим усилием, приоткрыла глаза. Они были тусклыми, без блеска, но в них не было и тени страха. Только бездонная, неукротимая усталость. Она облизала пересохшие, потрескавшиеся губы, собрала остатки сил и, глядя прямо на «ведущую» где-то позади камеры, прошептала. Её голос был тихим, хриплым от жажды, но каждое слово отдавало уверенностью. — Дура ёбнутая. В комнате, где сидели Чан и остальные, повисла оглушительная тишина. Эта простая, грубая фраза, сказанная почти беззвучно, прозвучала громче любого крика. В этих двух словах была не злоба, не попытка оскорбить. Это была констатация факта. И боль на сердце ребят стала самую чуточку меньше — она жива. Она боролась. Это была та самая, несломленная Сумин, которую они все знали. — Это я-то?! — её голос за кадром взвизгнул, достигнув уровня истерии. — Думаешь, ты сильная? Сейчас я покажу всем, какая ты на самом деле слабая! Ты просто тряпка! Послышались шаги, камера качнулась, и изображение на секунду поплыло. Кто-то, видимо, установил телефон на штатив. Голос «ведущей» стал немного отдалённым, но не менее ядовитым. — Смотри, Чанни! Наблюдай и вкушай это отвращение к девушке, что даже бороться не будет! Раздался резкий металлический лязг. Лебёдка сработала, цепи на руках Сумин ослабли, спали с крюка. Её тело, находившееся девять часов в неестественном, вывернутом положении, больше не имело опоры. Она не попыталась встать, не выставила руки, не сделала ни единого движения, чтобы смягчить падение. Она просто рухнула на бетонный пол. Тяжело, безвольно, как мешок с костями. Её голова с глухим стуком ударилась о бетон, но она даже не застонала. Она просто лежала там, бездыханная, а на полу была небольшая лужа из впитавшейся в бетон подсохшей крови. — ВИДИШЬ?! — заливистый, наслаждающийся смех прозвучал за кадром. — Она даже встать не может! Зачем тебе это чудо? Это был самый страшный момент. Не крики боли, не сопротивление, а эта абсолютная, безмолвная капитуляция тела. Она не притворялась. Её силы были исчерпаны до дна, а каждую мышцу тела невероятно ломило. И этот смех, этот ликующий хохот над её беспомощностью, был хуже любого удара ножом. Чан, глядя на экран, почувствовал, как что-то рвётся у него внутри, загораясь праведным гневом. Тот, кто смеялся, очень скоро будет молить о пощаде. Но сначала нужно было забрать её оттуда. Живую. Камера, установленная на штативе, медленно отъехала, открывая более широкий план. На заднем плане, в луже на бетоне, тело Сумин дрогнуло. С невероятным, тихим усилием она перекатилась на спину. Грудь её едва заметно вздымалась — короткие, поверхностные вдохи. Она была жива. — О? Шевелится? — голос за кадром прозвучал с неприятной, сладковатой насмешкой. В кадр вошла её рука, сжимающая короткую, толстую плеть с несколькими хвостами. — Ну что ж, давай добавим немного… мотивации. Штатив с камерой снова заскрипел, приближаясь к Сумин. Тень «ведущей» упала на неё. Пальцы впились в её плечо, грубо переворачивая её обратно на живот, а затем силой заставляя её встать на колени. Ноги, ослабленные долгим напряжением и раной, подкосились, но она упёрлась руками в пол, судорожно цепляясь за шершавый бетон, чтобы не рухнуть снова. Она не смотрела в камеру. Её взгляд был устремлён в пол, всё её существо было сосредоточено на одной задаче — удержаться в этой унизительной позе. А цифры и комментарии на эфире ползли — уже больше десяти тысяч человек смотрело эфир. — Вот так-то лучше, — прошипел голос, и плеть свистнула в воздухе, готовясь обрушиться на её спину. — Давай, лисичка, покажи всем, как ты умеешь терпеть. Плеть зависла в воздухе, готовясь к удару. И в этот момент Сумин медленно подняла голову. Её глаза, потускневшие от боли, встретились с невидимой точкой, где, как она знала, стояла её мучительница. В них не было мольбы. Не было видно вообще ничего, кроме ноющей, непомерной усталости… Если там и были какие-то эмоции, они все скрывались, покрываясь этой пеленой истощения. Из её пересохшего горла вырвался хриплый, едва слышный звук. Не стон. Смешок. Короткий, обрывистый, полный такой ледяной насмешки, что он прозвучал громче любого крика. — Это что… — её голос был шепотом, но каждое слово было отточенным лезвием, — новая… бдсм-игрушка? Наши отношения… вышли на новый уровень? Уголок её окровавленного рта дрогнул и потянулся вверх, образуя нечто среднее между усмешкой и оскалом. Это было жуткое, почти нечеловеческое зрелище — избитое, обескровленное тело, безэмоциональные глаза и это искажённое подобие улыбки, в котором читалось не смирение, а презрение. На секунду в комнате повисла оглушительная тишина. Даже истеричный голос за кадром замер, ошеломлённый этой неожиданной, ядовитой дерзостью. Молча, лишённая способности прокомментировать это, ведущая резко опустила руку с плетью. Хвосты со свистом разрезали воздух, обрушиваясь на спину Сумин, и та зашипела. Не вскрикнула, не застонала, лишь стиснула зубы. Мышцы, поглощенные постоянной болью, снова учились испытывать все её оттенки. Ведущая, думавшая до этого, что уже полностью сломила Сумин, была ошарашена — это шло не по её плану. Ещё один удар плетью не принёс красочной реакции, но вот за Сумин боль испытывали сразу все смотрящие это мемберы. Каждый взмах, каждый удар плетью разрывал им сердца. — У нас есть три склада в возможном радиусе, — произнес один из службы охраны, не наблюдающий за эфиром, а вычисляющий на своём компьютере. Он сопоставлял данные, отследив точку перемещения телефона Сумин, но и тот начинал двоиться, словно кто-то запустил сразу все ВПН, которые было возможно. Но всё равно он всё слышал, мельком следя за отчаянным выражением лиц парней. Но поглощённый работой, он и не заметил, что за ним тоже кто-то пристально наблюдает. — Мы должны отправиться в головной офис, передать данные и собрать снаряжение, — резко все работы вокруг Чана и ребят свернулись, и мужчины резко покинули квартиру, оставив мемберов в гнетущей тишине вместе с эфиром. — Пока. — выждав пару минут после ухода толпы, Хёнджин схватил свою куртку и кепку, собираясь на выход. — Ты… Куда? — взгляд Чана с большим, нечеловеческим усилием оторвался от экрана. Словно смотря на пытки Сумин, он мог телепатически ее поддержать, но сейчас пришлось перевести взгляд на Хвана. — Я кое-что подсмотрел, и головной офис мне не нужен, чтобы доехать, — усмехнулся тот с озорной искрой надежды. — Я с тобой, — тут же ответил Феликс, поднимаясь. Всё же у него было 63 медали по тхеквондо. — Говорили, там три возможные точки. Чана же они усадили обратно. Самое отвратительное, глушащее и обезоруживающее, что могло бы быть — бездействие. Но все знали, что это шоу устроенно именно для него. А значит, его могли поджидать. Но это был персональный для Банчана Ад — сидеть и ничего не делать, пока его девушка медленно умирает на прямом эфире. Поэтому, выждав ещё пять минут после ухода этих двоих, Чан поднялся и поехал, параллельно врубая эфир со своего телефона. И Чанбин с Минхо не смогли его удержать. Тем временем «ведущей» уже надоела плеть, и она переключилась… На электрошокер. Картина была практически такая же, как в видении гадалки — только у Сумин больше не было волос. Но она всё также стояла на коленях, едва живая, избитая, и с потухшим огоньком в глазах и выражением отчаянной мольбы… Но внутри, в самой глубине всё ещё горели остатки гордости и надежды. Игра не собиралась заканчиваться. Она была в самом разгаре. — Ну что, лисичка, вот и итог твоих провокаций, — прозвучал голос ведущей вне камеры. В кадре появилась женская рука, сжимающая в пальцах электрошокер, и его контакты холодно поблёскивали в отсветах невидимого источника света. Сумин, всё также стоя на коленях, держится из последних сил и жмурится, всё её тело сжимается в ожидании удара, мускулы на шее напрягаются до дрожи. Жгучий, резкий разряд на коже, прожигающий плоть, сковывающий нервы и сжимающий горло, что не вдохнуть, ни закричать. Сумин дёргается, словно в конвульсиях, и падает на спину. Она не может отдышаться, но это действие только игра, оно не смертельно. Только если… Делать так часто, но у шокера всего три заряда. Недолго раздумывая, ведущая наклоняется к ней, снова поднося искрящиеся контакты шокера, но уже к бедру. Без сомнений и жалости прижимает электрошокер к коже, плотно и сильно, наслаждаясь новой волной судорог девушки. Чан сильнее вжимает ногу в педаль, ему выпала одна из двух самых далёких точек на карте, и он молил всех богов, которые только могли существовать, чтобы он успел. Чтобы он увидел свою лисичку живой. Все штрафы, пробки, нарушения — ему было так всё равно, даже на собственную безопасность, едя в логово опасного монстра на одном из скотобойных складов в милях от города. В другие две стороны ехали Хван и Феликс. Последний машину водить не умел, но вот для скутера особых сил было не нужно. Поэтому Ёнбоку выпала самая ближайшая точка на карте, склад пищевой промышленности, в то время, как Хёнджин направлялся в доки. Минхо и Чанбин оставались связистами и продолжали попытки дозвона.

«К эфиру присоединился (-лась) Hannahbahng»

— И так, смотрящие нас дамы и господа, — произнес голос ведущей за кадром, пока у Сумин был шанс отдышаться и хоть немного прийти в себя. Голова гудела, кружилась, и из-за удара о бетон, когда цепи спали. Рёбра жгло невыносимо, так же, как и бедро, на котором наверняка остались следы от шокера. Боль в голени по сравнению с этим была ничем. Лёгкие сдавливало, пищевод тоже. Невыносимо тошнило, от запаха собственной крови, от всей грязи и пыли, вьевшейся в одежду, от унижений и от… Постоянной боли. Будто не осталось живого места на теле, которое бы не болело. Запястья от ночи на цепях посинели, показывая фигурные гематомы. — Сейчас у нас уже 67 тысяч зрителей! И настало самое главное — поведать всем новоприбывшим, почему мы это устраиваем, — женский голос с визгом предвкушения разнёсся эхом по помещению. — Эта девушка украла моего любимого, когда я так долго боролась! Вредная лиса, пришла, хвостом махнула, и увела его у меня из-под носа. И настало время поплатиться. Давайте вместе выберем, как ещё можно с ней поиграть? Камера перевела вид на столик с разными инструментами, показывая весь свой арсенал пыток. Комментарии к эфиру взорвались от сообщений. Но восхищённых или садистичных — ни одного. Кто-то осуждал, кто-то просил остановиться, кто-то угрожал, а кто-то просто молчал. Молчала сначала и Ханна, шокированная происходящим. Лучезарная, но собранная девушка, что знакомилась с ней в Сиднее, и уставшая, опустошенная Сумин, что была на кадре — это было так контрастно и страшно, что окружающий мир сжимался, неприятно сдавливая все органы чувств. Но у Ханны были свои связи в Корее, где она могла бы помочь своей невестке. Однако полезны они могли быть, только если та выживет… И прямой эфир — единственная ниточка и надежда это увидеть, как бы противно и больно ни было. По такой же причине за прямым эфиром следил и Чан, не снижая скорости и подбираясь к заветной точке на карте как можно скорее. Пока всего в трёх километрах от места назначения его машина не заглохла, пустив белый пар — сначала небольшой струйкой, вздымающейся вверх, а потом разрастаясь всё больше и больше. Взглянув на эфир, Чан мог уже обзавестись седыми волосами — прямо на его глазах в кадре его девушку пронзило конвульсиями от удара шокером. Взяв телефон, он вылетел из машины, решив добраться бегом. — Подожди, — хрипло произнесла Сумин, закашливаясь. — Прежде… Чем мы продолжим… Я должна кое-что сказать… Вне эфира. Голос ведущей, до этого лившийся ядовитым потоком, резко оборвался. Словно Сумин произнесла не просьбу, а некое магическое заклинание. Напряженная тишина в эфире длилась несколько секунд, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Сумин и гудением оборудования. — Что? — наконец выдавила ведущая, и в её голосе впервые прозвучало любопытство, смешанное с презрением. — Какие ещё могут быть у тебя секреты? Но запретный плод сладок. Идея получить нечто интимное, что-то, что не услышат тысячи зрителей, явно соблазнила её болезненное эго. Ведь это доказывало бы её власть — пленница раскрывает последние тайны именно ей. — Ладно, — она фыркнула, стараясь сохранить пренебрежительный тон, но слышалось нетерпение. — Пусть все видят, как ты будешь ползать и молить о пощаде шепотом. Камера, до этого сосредоточенная на столе с орудиями, дрогнула и повернулась. В кадр вошла фигура в чёрном балахоне с капюшоном, скрывавшем черты. Это была она. Мучительница. Она медленно, с театральной важностью подошла к Сумин, всё ещё стоявшей на коленях. Её осанка выражала триумф и полное владение ситуацией. — Ну? — она медленно, грациозно, с положением победительницы наклонилась к Сумин. — Говори. Не оттягивай наши игры. Сумин, собрав последние капли сил, качнулась вперед. Руки, опиравшиеся на пол, дрожали от напряжения. Она приподнялась, её губы почти коснулись капюшона. Камера запечатлела изображение ее лица, пытаясь уловить звук, но микрофон улавливал лишь шелест и хриплое дыхание. И тогда зрители увидели, как меняется лицо Сумин. Измученные, потухшие глаза сузились. Пересохшие, потрескавшиеся губы растянулись в холодной, почти незаметной улыбке. Это не была улыбка смирения или мольбы. Это был оскал зверя. В её взгляде, который она устремила в невидимое лицо под капюшоном, вспыхнула искра того самого огня, который не смогли погасить ни цепи, ни плеть, ни шокер. Она прошептала. Всего несколько слов. Так тихо, что даже микрофон не уловил. Но реакция последовала мгновенно. Фигура в балахоне резко выпрямилась, словно её ударили током. Она отшатнулась от Сумин, сделав быстрый, неуверенный шаг назад. — Что?.. — её голос, обычно визгливый и уверенный, сорвался на низкий, сдавленный шепот, полный неподдельного смятения. — Это ложь! Ты не похожа на неё. Сумин не ответила. Она медленно, с невероятным достоинством, опустилась обратно на пятки, не сводя с ведущей своего уставшего, но пронзительного взгляда. Та холодная, хищная улыбка всё ещё играла на её губах. Возможно, со стороны она могла показаться обезумевшей. Истеричный смех, которым ведущая пыталась прикрыть шок, прозвучал фальшиво и нервно. —Врёшь! Очередная уловка, чтобы выбраться! — она почти кричала, но в её голосе уже не было прежней уверенности. И это заставило Сумин улыбнуться ещё шире. — А ты проверь, — все также тихо и хрипло произнесла она, совершенно не меняя своего положения тела. Вызов, брошенный таким спокойным, почти обреченным тоном, сработал лучше любой провокации. Ярость от того, что ею пытаются манипулировать, вспыхнула в ведущей с новой силой. — Хочешь проверить?! — ее голос сорвался на визгливый крик. Она резко развернулась, схватила со стола шокер и с агрессивной решимостью подошла к Сумин, полностью перекрывая своей кофтой обзор. Для тысяч зрителей эфир превратился в мелькание черной ткани и смазанные, неразличимые движения. Слышно было лишь тяжелое, свистящее дыхание ведущей. Чан сжал в руках телефон крепче, бегом направляясь к складу. Время было на исходе, и он это чувствовал всеми фибрами души. Но был ещё слишком далеко, чтобы прервать это всё. Тем временем действия в кадре разворачивались дальше. Раздался резкий, сухой треск шокера — тот самый, леденящий душу звук, который все уже успели запомнить. Но последовавшая за ним картина была не той, что все ожидали. Не Сумин забилась в безмолвной конвульсии. Вместо этого раздался короткий, обрывистый вопль, полный шока и невыносимой боли. Это кричала ведущая. Ее фигура дернулась, замерла на секунду в неестественной позе, а затем рухнула на пол, тяжело и безвольно. Камера, задевшаяся при падении, качнулась, и объектив наконец поймал ее лицо. Капюшон съехал, открывая искаженные гримасой боли и абсолютного непонимания черты. Глаза были закатившимися, рот приоткрыт в беззвучном стоне. На ее шее и части щеки красовались свежие, страшные ожоги — точь-в-точь следы от контактов шокера. Того самого шокера, который она так уверенно несла к своей жертве. Тишину в эфире нарушил тихий, мучительный стон. Не от того, кто лежал без сознания. От Сумин. Опираясь на руки, она с нечеловеческим усилием приподнялась. Каждое движение давалось ценой адской боли. Перевязанная голень горела огнем, не желая принимать вес. Мышцы спины, исхлестанные плетью, ныли и рвались при малейшем напряжении. Ожоги на запястье пылали, а синяки от цепей напоминали о себе глубокой, тупой болью. Она дышала короткими, прерывистыми вздохами, сквозь стиснутые зубы вырывались хриплые звуки, похожие на плач, но слез не было. Только воля. Она, ковыляя, на коленях двинулась вперёд. И медленно, с остановками, волочила за собой поврежденную ногу, задействуя лишь здоровое колено и руки. Ее путь лежал к камере. Казалось, прошла вечность, пока ее окровавленные пальцы не нащупали холодный пластик штатива. Дрожащей рукой она поправила ракурс, направив объектив прямо на потерявшее сознание лицо ее мучительницы. Зрелище было отвратительным и удовлетворительным одновременно. Сумин перевела взгляд с лежащей девушки на камеру, словно видя через него всех, кто наблюдал за этим адом. Она собрала в легкие остатки воздуха, и ее голос, хриплый и сдавленный, но не дрогнувший, прозвучал на полной тишине: — Вот и поиграли, суки. А я пойду. И тогда, ухватившись за край стола, она постаралась подняться. Это было медленное, мучительное восхождение. Каждый мускул кричал от протеста. Она кряхтела, стонала, лицо искажалось гримасой боли. Наконец, выпрямившись во весь рост, шатаясь, как пьяная, она сделала первый шаг. Потом второй. Ковыляя, почти падая, она медленно, с невероятным достоинством, покинула пределы кадра, оставив после себя лишь тишину, шок и образ поверженной тиранши. Эфир продолжался. Но уже без Сумин. Хотя ей оставалось самоё тяжёлое — в таком состоянии выбраться и найти помощь, когда шанс потерять сознание от болевого шока или умереть от кровопотери был слишком высок.