Часть 21. По следам осколков.

Схватив со стола перочинный нож, я кое-как добрела до выхода. Каждый раз, когда я наступала на раненную ногу, боль ярким пламенем поднималась до самых ягодиц, заставляя морщиться и сдерживать стоны. Но я всё равно на неё наступала. Всё равно хромала, как раненная лань, всё равно, сцепив зубы, продирала себе выход по́том и болью. Меня мог обогнать даже ползающий ребёнок. Приложив все свои силы для открытия двери, я буквально легла на неё весом, тут же ощущая влажное жжение меж лопаток и ноющие мышцы рук. Терпи. С щелчком дверь поддалась, и я едва не упала. Меня встретил влажный прохладный воздух, контрастируя с оставленной сзади обстановкой. Та девушка может очнуться в любую секунду, поэтому я, припрятав за пазухой нож, стала ковылять вдоль здания, опираясь на стену. Когда здание закончилось, сбоку я увидела синюю гладь моря. Чёрт побери, где я, куда идти? Впереди были контейнеры, с другого бока одиночный выход на дорогу среди деревьев. Я не идиотка, по дороге идти не стану — либо к контейнерам, либо в лес. Первый вариант показался более сомнительным — если меня засекут, я нигде не смогу укрыться. Но лес — не ровная дорога для обессиленной меня, и весь мой путь будет состоять из ещё большей агонии. И всё же я выбрала второй вариант. Лес встретил меня влажным, гнилостным дыханием. Воздух, который секунду назад казался спасением, теперь обволакивал плотной, сырой пеленой. Каждый вдох обжигал легкие. Первый же склон чуть не стал моей могилой. Нога, не чувствуя опоры на мокрой прошлогодней листве, подкосилась. Я рухнула на колени, и вспышка боли, застилающая глаза и расползающаяся по телу мелкими фейерверками, пронзила все тело. Я застыла, впиваясь пальцами в влажную землю, стиснув зубы, чтобы не закричать. Не сейчас. Не здесь. Терпи. Подняться было в тысячу раз тяжелее, чем упасть. Пришлось цепляться за ствол молодой, скользкой ольхи, почти всаживаясь в кору ногтями. Я двигалась от дерева к дереву, используя их как точки опоры. Я не шла прямо, я зигзагами металась между стволами, стараясь не оставлять за собой четкой тропы. Каждые несколько шагов я останавливалась, затаив дыхание, и слушала. Шорох листьев под моими же ногами превращался в оглушительный грохот, а пение птиц казалось приглушёнными сигналами опасности. Мысли путались, сплетаясь с болью в один тугой, тягучий клубок. Они будут искать по прямой. Надо идти в сторону, противоположную дороге. Где море? Запад. Значит, надо на восток. Солнце… Где солнце? Я подняла голову, но сквозь плотный полог листьев пробивались лишь размытые пятна света. Компасом мне служили лишь инстинкты и тупая, упрямая воля: прочь отсюда ко всем чертям. Я споткнулась о скрытый корень и снова полетела вниз, на сей раз вперед, успев выставить руки. Ладони впились в колючий хворост и острые камни. Лежа пластом, я смотрела, как капли пота и, возможно, крови, падают с моего лба на бурый мох. Рука инстинктивно полезла за пазуху, к холодной металлической глади ножа. Он был тут. Моя единственная уверенность. Собрав волю в кулак, я перекатилась на спину, глядя в зеленое, безразличное небо из листьев. Каждая мышца кричала, пылала в агонии от боли и перенапряжения, умоляя сдаться. Но где-то внутри, под слоями шока, страха и боли, тлела та самая искра, что заставила меня терпеть дальше — я уже сделала невероятное. И я ещё жива. Я сбежала! Чёрт возьми, это неебически сложно! И просто так сдаться из-за подвернувшегося корня?.. Терпи. Сдавленно кряхтя, я поднялась и, больше не стараясь идти, а просто переставляя ноги, поплелась дальше, углубляясь в чащу.

Чан

Три километра. Он пробежал их рывком, по безлюдной дороге, не чувствуя ни жжения в легких, ни протестующих мышц. Единственное, что гнало его вперед — застывший кадр в голове: ее лицо, искаженное болью, и тихий, хриплый смешок, прозвучавший как выстрел. «Скотобойня». Длинное, низкое здание из почерневшего кирпича с выбитыми окнами. Последний рывок. Ноги подкосились, он едва не упал, схватившись за ржавые ворота. Один из трех адресов. Самый вероятный. — Сумин! — его хриплый беспокойный крик сорвался с губ. Он ворвался внутрь, не думая об опасности. Его ботинки громко стучали по бетону, покрытому слоем пыли, битого стекла и чего-то темного, въевшегося в пол. Он метался по пустым цехам, снося с пути сгнившие деревянные поддоны. Его взгляд лихорадочно выискивал хоть что-то — клочок ткани, пятно, след. Но везде была лишь вековая грязь и запустение. Ни следов недавнего присутствия, ни намёка на ту адскую обстановку, что он видел в эфире. Совсем ничего. И тогда это осознание обрушилось на него ледяной волной, сбив с ног куда чётче, чем любая усталость. Ее здесь нет. И никогда не было.

Сумин

Солнце. Оно было не светом, а раскаленным молотом, что вбивал мне в темя каждый свой удар. Воздух в лесу стал густым, как кисель, им нельзя было дышать — только глотать, давясь и кашляя. Я уже не шла. Я ползла. Ползла, как последнее ничтожество, волоча за собой непослушную, распухшую ногу. Колени и ладони были стерты в кровь о камни и корни, но эта боль была уже просто фоном, белым шумом на фоне огненной симфонии в голени и спине. Я останавливалась, прижимаясь лбом к прохладной коре дерева, чтобы справиться со знойной жарой. Терпи. Я не помнила, сколько времени прошло. Часы? Минуты? Но лес внезапно разделился. Резко, будто ножом обрезали. И впереди, за полосой пычной обочины, лежала асфальтовая лента дороги. Пустая. Безжизненная. Как и всё в этом богом забытом углу. Я, качаясь, выползла на асфальт. Жара, исходящая от него, опалила лицо. Я пыталась встать, но мир накренился, не пуская меня, и я снова рухнула, на сей раз на жесткую, колючую траву. Мне срочно нужен был отдых. От всего. Больше суток у меня не было ни сна, ни еды, ни воды. Только лишь боль, приправленная разными её оттенками. И тут — звук. Сначала далекий, как шум в ракушке, потом ближе. Рев мотора. Я с трудом приподняла голову. Машина. Чёрная, мощная, чуждая этому месту своим лоском. Она неслась по дороге, и я инстинктивно попыталась отползти обратно в кусты, в безопасность теней. Но тело не слушалось. Машина пронеслась мимо. И тут же, с визгом тормозов, остановилась. Задние фары загорелись, и дверь распахнулась. И я увидела его. Высокую фигуру, выскочившую из водительского седла. Не Чана. Не того, чьего появления ждала каждая клеточка моего измученного тела. Хёнджин. Он был сегодня моим ангелом–спасителем. Он замер, уставившись на меня, словно не веря, что я так легко нашлась. Его обычно насмешливого, озорного лица словно не существовало. Оно будто запечатало на себе маску ужаса. Он видел не меня. Он видел то, во что я превратилась. Оборванное, окровавленное, покрытое грязью и синяками существо, беспомощно распластанное у его ног. Птицу без крыльев. — Птичка-а… — мое прозвище на его устах прозвучало не как обращение, а как сдавленный стон. Он ринулся ко мне, рука инстинктивно потянулась, чтобы коснуться, обнять, но замерла в сантиметре от моего плеча, боясь причинить еще больше боли. Я попыталась что-то сказать. Хотела спросить, как он нашел меня. Хотела сказать, что та девушка все еще там, на складе. Но из меня вырвался лишь тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рыданием облегчения. Лицо Хвана исказилось, и помимо ужаса в глазах возникла решимость, безотлагательность. Он осторожно, с невероятной нежностью подхватил меня на руки. — Всё, — его голос был низким и твердым, как сталь. — Всё, ты в безопасности. Хёнджин нёс меня с такой осторожностью, будто я была не человеком, а хрустальным сосудом, треснувшим от края до края. Но даже его бережные движения отозвались огненным всполохом в спине, где плеть оставила свои следы. Я впилась зубами в и без того истерзанную нижнюю губу, сдерживая стон, но короткий, хриплый выдох все равно вырвался наружу. — Прости, — тут же выдохнул он, и его голос дрогнул. — Ничего, — просипела я, цепляясь взглядом за дверцу его машины, как за последний рубеж спасения. Он усадил меня на пассажирское сиденье, и новая волна боли накатила, когда спина коснулась кожаного салона. Я зажмурилась, переживая этот момент, пока Хван шёл к водительскому сидению. Благословенный, прохладный поток кондиционера дунул на меня. На фоне пережитого, этот прохладный воздух стал моим персональным раем. Он обрушился на меня, окутывая пылающую кожу, проникая в пересохшие легкие. Это было похоже на погружение в чистую, ледяную воду. Я просто сидела, откинув голову на подголовник, и дышала, смывая с себя запах страха, пота и крови. Хёнджин запрыгнул за руль, его лицо было напряженным и бледным. — Держись, — он резко тронулся с места, разворачивая машину. — Везу тебя в больницу. Слово «больница» прозвучало как приговор. Яркий свет, чужие руки, вопросы, взгляды… Публичность. Мысль об этом вызвала приступ тошноты. — Нет. — моё слово прозвучало тише кондиционера, но с такой железной интонацией, что он тут же встрепенулся. — Сумин, ты вся в крови! Тебе нужен врач! — его голос был полон отчаяния. — Я и есть врач, — напомнила я ему, и в голосе проснулись те самые нотки, что не терпели возражений. Тот самый контроль, что всегда был моим щитом. — Мне нужно питье, чистота и лошадиная доля обезбола. — Но… — Хёнджин. — я повернула к нему голову, и, кажется, он увидел в моих глазах не только боль, но и решительность. — Я не могу. Не сейчас. Не к людям. Я видела, как он сглотнул, как его пальцы сжали руль. — Мне нужно… помыться, — голос снова начал сдавать, предательски дрожа, и накатившая ранее сталь и уверенность быстро вымылась из моего голоса, показывая уязвимость. Только не это. — Просто помыться. И надеть чистое. Пожалуйста. Это «пожалуйста», сорвавшееся с моих губ, подействовало на него сильнее любых приказов. Он видел — я на грани. Не физически, а ментально. Еще один шаг на публику, и то, что осталось от моего рассудка, рассыплется в прах. Он тяжело выдохнул, смиренно кивнул, и его взгляд стал сосредоточенным. Он прибавил газу, и машина рванула вперед. За окном мелькали деревья и поля. Казалось, с тех пор, как я выползла из того леса, прошла целая вечность. Я сидела, закутавшись в тишину, прислушиваясь к собственному телу, где каждая клеточка кричала от боли, но уже тише — приглушенная прохладой и чувством относительной безопасности. Хёнджин ехал, не сводя глаз с дороги, но его левая рука то и дело сжимала телефон. Он говорил коротко, бросая всё своё внимание на быстрое, но безопасное вождение, чтобы — не дай бог — не поймать ни одной кочки колесом. — Нашлась. Живая. — пауза, и я слышала, как на том конце кто-то срывается на крик, полный облегчения. — Везу её домой. Да, дышит, говорит. Нет, в больницу не хочет. Он положил трубку, и через секунду телефон снова завибрировал. На этот раз его тон стал жёстче, деловитее. — Да, выезжайте на доки. Заброшенный склад в районе Мечирисама. Он бросил телефон на панель и на мгновение провёл рукой по лицу. Потом осторожно, как бы между делом, сказал: — Птичка. Когда приедем… Дай мне вызвать врача. На дом. Просто для осмотра. Чтобы выписать нормальные обезболивающие и… обработать то, до чего ты сама не дотянешься. Я хотела возразить. Сказать, что справлюсь сама. Но мысль о том, чтобы скрученной болью пытаться дотянуться до ран на спине, была слишком реалистичной и пугающей. Хотя голени навряд ли уже можно помочь. И по срокам, и я сама ощущала, как она затягивается вторичным натяжением – то есть уродливым, отвратительным рубцом в будущем. И если убирать (что может быть более опасно), то только иссекая и здоровые участки ткани заодно. Но... Врач. У меня дома. Это был компромисс, на который я могла согласиться. Я молча кивнула, глядя в окно. — И ещё… — мой голос прозвучал сипло, неуверенно. — Если мы едем ко мне… пусть… пусть там никого не будет. Я не смотрела на него, но чувствовала, как он замер. Он понял, что толпа, даже из самых любящих и близких друзей, сейчас будет для меня пыткой. Меньше всего я хочу предстать перед людьми такой. Грязной, униженной, уязвимой. — Конечно, — без колебаний сказал он. — Никого. Он снова взял телефон. На этот раз его голос стал твёрдым, почти приказным. — Все. Слушайте. Она дома будет только с Чаном. И всё. Остальные — расходитесь. Дайте ей отдышаться. Хоть пару дней. Да, я знаю, что вы волнуетесь. Но именно поэтому — разойдитесь. Он положил трубку окончательно. В салне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и моим неровным дыханием. Через минут двадцать, когда спокойствие разлилось по моим венам от ощущения безопасности и я стала понемногу засыпать, Хван плавно остановил машину. Я тут же распахнула глаза, потерянно осматриваясь. Заправка. — Я ненадолго, птичка, — мягко произнес он, слегка опечаленный тем, что я проснулась. — Оплачу колонку и вернусь. — Запри машину, — тихо произнесла я, стараясь не выдавать, как иррациональная волна паники стала подниматься во мне волной. Не хотелось оставаться одной даже на миг. И терять Хёнджина из виду. Он кивнул, выходя, и щёлкнул брелоком — прозвучал короткий сигнал, и все замки в салоне заперлись. Хван сделал несколько шагов к колонке, оставаясь в моём поле зрения. Он не отворачивался, стоя ко мне почти боком, и его взгляд то и дело скользил по моему отражению в стекле машины, будто проверяя, всё ли в порядке, пока он оплачивал на кассе. Каждая секунда растягивалась. Я впивалась пальцами в кожу сиденья, следя за его движениями: вот он вставляет пистолет в горловину, вот смотрит на табло. Когда он снова щёлкнул замком, уселся на место и завёл мотор, я смогла сделать по-настоящему глубокий вдох, отпуская сиденье. — Всё, — тихо сказал он, трогаясь с места. — Едем домой. Мерный гул мотора и знание, что Хёнджин рядом, наконец пересилили адреналин. Напряжение медленно отступало, унося с собой остроту паники. Веки снова стали тяжелыми, дыхание — глубже. Я не боролась с этим, позволив себе провалиться в лёгкую, тревожную дрёму. Я проснулась от того, что машина плавно остановилась и мотор заглох. Моргнув, я узнала знакомые очертания парковки у моего дома. И тут же заметила его. Чан. Он метался взад-вперед по асфальту, как раненый зверь в клетке. Его руки были сжаты в кулаки, волосы взъерошены, а на лице застыла маска такого всепоглощающего страха и ярости, что сердце сжалось. Он был здесь. И, судя по всему, извёл себя до предела. Мысль о том, что если бы Хёнджин не прогнал мемберов, они могли бы увидеть меня сейчас, вызывала лишь жгучий стыд и желание провалиться сквозь землю. Но Чан… С Чаном всё было иначе. При виде его знакомого силуэта, его родных, до боли знакомых черт, во мне проснулась невыносимая, щемящая тоска. Тоска по его спокойному голосу, по его мягким губам, по тем объятиям, в которых мир всегда вставал на место. Да, сейчас любое прикосновение будет болезненным. Моя спина, руки, ребра — всё кричало от боли. Но это была та боль, которую я готова была принять, лишь бы снова ощутить его рядом. Дверь со стороны водителя распахнулась, и в проеме возник Чан. Его взгляд, дикий и отчаянный, метнулся ко мне, и в нем что-то надломилось. Гнев и страх растворились, уступив место такому всепоглощающему облегчению и боли, что он, кажется, перестал дышать. — Сумин-а… — мое имя сорвалось с его губ беззвучным шепотом. Я потянулась к ручке двери, но Хёнджин был быстрее. Он вышел и обошёл машину, чтобы помочь мне. Каждое движение было испытанием. Когда я поставила ногу на асфальт, рана в голени вспыхнула ослепительной болью. Я вскрикнула, схватившись за дверь авто. — Осторожно! — бросился ко мне Чан, но замер в двух шагах, боясь причинить ещё больше вреда своими порывистыми движениями. Его руки повисли в воздухе, дрожа от сдерживаемого желания схватить меня, прижать к себе и одновременно от ужаса перед моим состоянием. — Всё… Всё нормально, — прошептала я, больше чтобы убедить себя, и сделала ещё один шаг, отрываясь от машины. Он не мог не коснуться, не убедиться тактильно, что во мне бъется сердце, и оно не слабее, чем когда-либо. Он не бросился. Он просто закрыл эти последние сантиметры и осторожно, так осторожно, словно я была сделана из дымки, обнял меня. Его руки легли на мою спину ниже лопаток, избегая страшных зон, но даже это лёгкое давление заставило меня вздрогнуть и стиснуть зубы. Я чувствовала, как он замер, услышав мой сдавленный вздох. — Прости, — тут же выдохнул он, и его голос дрогнул. Он хотел было тут же отстраниться, ругая себя за такой порыв, но я не позволила. Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Вместо этого прижалась лбом к его груди, вдыхая знакомый запах — его кожи, его одежды. Это был запах реальности, вытесняющий призраков кошмара. Боль пульсировала в такт сердцебиению, но под ней нарастало другое, более сильное чувство — потребность в нём. Не в его заботе, не в его защите, а в нём самом. В подтверждении, что он здесь, что он настоящий. Что я выбралась из того кошмара и снова могу до него докоснуться. Я медленно подняла голову, встречая его взгляд, полный муки и вопроса. Мои пальцы дрожали, когда я коснулась его щеки. Он замер, затаив дыхание. — Поцелуй меня, — прошептала я, и в голосе не было просьбы. Это было требование. Заклинание. Он колебался долю секунды, всё ещё ведомый страхом сделать больно. Но затем его рука поднялась, чтобы коснуться моей шеи. Он наклонился, и его губы коснулись моих с такой бесконечной нежностью, что это было почти больнее, чем удар. Но это была боль, которую я жаждала. В этом прикосновении не было ничего от того ада. Только он. Только мы. И я отвечала на поцелуй с отчаянной силой, впиваясь в него, как утопающий в воздух. Это не могло уничтожить боль внутри — не полностью, не сейчас. Но это наполняло пустоту, оставленную страхом, чем-то настоящим, тёплым и живым. Его губы были моим якорем, единственной точкой опоры в рушащемся мире.

***

Потребовалась вечность, чтобы добраться до двери лифта, а потом и до нашей квартиры. Каждый шаг был подобен восхождению на Голгофу, но Чан был моим щитом и опорой, принимая на себя большую часть моего веса, стараясь избегать самых поврежденных мест. Войдя внутрь, я на мгновение застыла на пороге. Тишина. Чистота. — Я буду здесь, — тихо сказал Чан, отпуская меня и указывая на дверь ванной. — Прямо за дверью. Если что… просто позови. Я кивнула, не в силах говорить, и зашла внутрь, закрыв за собой дверь, но не повернув замок. Включив воду, я дала ей стать теплой и лишь потом начала снимать с себя окровавленную, пропотевшую одежду. Каждый кусок ткани отлипал от ран с противным чавкающим звуком, заставляя меня скулить от боли и отвращения. Наконец, я зашла под струи. Вода, омывающая мою кожу, была и благословением, и пыткой. Она смывала грязь, пот и кровь, но обжигала каждую ссадину, каждую рану. Я стиснула зубы, подавляя стоны, но тихие, сдавленные звуки все равно вырывались наружу. И я знала — он слышит каждый. Он стоит за той дверью, прислонившись лбом к дереву, и слушает, готовый ворваться по первому зову. Спустя время, которое показалось вечностью, я выключила воду. Боль утихла до глухого, терпимого гула. Промокнув влагу полотенцем, я накинула лёгкий сарафан и вышла. Чан всё так же стоял у двери, его плечи заметно расслабились, когда он увидел меня — чистую, бледную, но стоящую на ногах. Из кухни доносился аппетитный запах. Хёнджин, как выяснилось, приготовил нежный куриный бульон с овощами и рисовую кашу. Мы ели молча, но это была комфортная тишина, нарушаемая лишь звоном ложек о тарелки. Еда — простая, теплая — казалась лучшим лекарством на свете. Когда тарелки опустели, а в теле наконец-то появилась призрачная легкость сытости, я отставила свою чашку. — Спасибо. За всё. Но… у меня есть еще одно дело. Я проковыляла в спальню, к своему туалетному столику, и взяла в руки машинку для стрижки. Она была холодной и тяжелой. Но обрывки волос на моей голове были ещё тяжелее. Я включила ее. Настойчивое, вибрирующее гудение заполнило комнату. Я поднесла ее к голове, к тем самым неровным, вырванным прядям, что были моим самым явным напоминанием о кошмаре, сбривая всё под чисту́ю на режиме тройке. И в этот момент дверь приоткрылась. На пороге стоял Хёнджин. Его взгляд скользнул по машинке в моей руке, по моим валяющимся на полу волосам, и в его глазах не было ни жалости, ни шока. Было понимание. И решимость. Он протянул свою раскрытую ладонь ко мне, словно прося передать ему машинку. Чтобы помочь мне добрить затылок? — Дай-ка, — его голос был низким и ровным, без тени сомнения. Я застыла с машинкой, настойчиво жужжавшей в моей руке. Его появление было настолько неожиданным, что я на секунду онемела. Хёнджин. Человек, чья шевелюра была предметом гордости фанатов и, не буду врать, его собственной. Эти волнистые, ухоженные волосы были частью его образа, а он сам занимал почётное место визуала в группе. Его взгляд на мгновение встретился с моим, и в его глазах я прочла простое послание: «Ты не одна в этом». И затем, не отводя взгляда, он поднес машинку к своей собственной голове и провел ею ото лба к затылку. Я ахнула, непроизвольно прикрыв рот ладонью. Прядь его идеальных волос беззвучно упала на пол рядом с моими. Он не моргнул и не сморщился. Он просто продолжил, методично и спокойно, сбривая свою гордость и часть своего имиджа с тем же выражением лица, с каким чистил картошку на кухне час назад. Жужжание машинки заполнило комнату, и с каждым ее проходом во мне что-то таяло. Ледяная глыба стыда и отчуждения, что сковывала меня больше суток, давала трещину. Он не просто был рядом. Он стирал границу между нами. Он делал мою боль своей. Не символически, а вот так — осязаемо, безвозвратно. Когда он закончил и выключил машинку, в комнате повисла тишина. Он провел ладонью по своей короткой щетине, смахнул остатки волос с плеч и посмотрел на меня. — Вот, — он протянул машинку обратно. — Теперь мы похожи. Я не могла говорить. Комок в горле перекрывал все слова. Вместо этого я шагнула вперед и обняла его, прижавшись щекой к его колючей, опущенной голове. Это был жест благодарности, которую невозможно было выразить словами. За то, что он забрал часть моего уродства и превратил его в акт братской любви. — Доведём до ума? — он указал взглядом на мою голову. — Сзади всё ещё торчат клочки. Я кивнула, нужно было закончить то, что начала. Поковыляла к туалетному столику и обхватила его край пальцами, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале. — Готовься, — предупредил он, и я почувствовала, как холодный металл касается кожи у основания моего черепа. Жжж-жжж. Вибрация прошла сквозь кости. Каждое прикосновение машинки было как удар током, но не физическим, а ментальным. Память тела сработала мгновенно: не его бережные руки, а грубые, рвущие, выдёргивающие клочья. Мои пальцы впились в дерево так, что вот-вот треснет лак. Дыхание перехватило. Я зажмурилась. Жжж-жжж. Тошнота подкатила к горлу горячим, горьким комком. Казалось, я снова чувствую, как волосы не срезаются, а вырываются с корнем. Каждый срез машинки отзывался в памяти острым, рвущим ощущением. — Хватит… — это вырвалось у меня хриплым шёпотом, полным отчаяния. Но Хёнджин, сосредоточенный на задаче, возможно, не расслышал. Ещё одно движение. Ещё одна волна леденящего ужаса, от которой потемнело в глазах. — Пожалуйста, прекрати… — едва сдерживая слёзы и дрожь в теле, я взмолилась, пытаясь отстраниться от машинки. Сердце колотилось где-то в горле, глотая воздух, которого не хватало. — Прости… Прости, я не могу… Больше не трогай. Я наклонилась над столиком, дрожа, готовая развалиться на части. Даже его безобидное, дружеское прикосновение стало пыткой. Хёнджин замер с поднятой рукой, застыв в той позе, в которой его застало мое жалобное скуление. Он не ожидал такого. Он видел, что я напряглась, но думал, что это просто дискомфорт. А сейчас я стояла, отвернувшись, съёжившись, плечи мелко дрожали. В его глазах мелькнуло острое понимание, а затем — щемящая вина. Он тут же отстранил машинку, словно она была раскалённой, и отступил на шаг, давая пространство. — Виноват, — его голос прозвучал непривычно тихо и сдержанно. — Я… не подумал. Он хотел помочь, стереть следы насилия, а лишь напомнил о нём. Он молча положил машинку на столик и ждал, не зная, имеет ли он теперь право даже на слово утешения. Я стояла, дыша глубоко и прерывисто, пытаясь прогнать прочь призраков, вызванных жужжанием машинки и чужим прикосновением к волосам. Дрожь понемногу отступала, сменяясь леденящим осознанием: чтобы двигаться дальше, мне нужно было это закончить. Но на своих условиях. — Хёнджин, — мой голос всё ещё звучал хрипло, но уже твёрже. Я повернулась к нему, встречая его полный раскаяния взгляд. — Не вини себя. Это теперь мои тараканы. Я выпрямилась и решительно взяла машинку. — Я закончу сама, — сказала я, глядя на наше отражение в зеркале — его с короткой щетиной и моё с неровными прядями. — Но… я могу ошибиться. Если увидишь, что я пропускаю прядь… направь мою руку. Я протянула ему машинку, но не отпустила её, оставив свою руку на рукоятке. Это был компромисс. Контроль оставался за мной, но его присутствие и помощь были моим страховочным тросом. Он кивнул. Медленно, давая мне время отстраниться, он положил свою ладонь поверх моей руки, держащей машинку. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, всего лишь ориентиром. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я просто буду направлять. Ты ведёшь. Я кивнула, снова поднесла машинку к голове и встретила свой взгляд в зеркале. На этот раз вибрация в руке была просто вибрацией. А его рука на моей — не вторжением, а опорой. И шаг за шагом, медленно и осторожно, мы заканчивали начатое. Добрившись, я положила машинку на столик с глухим стуком. Напряжение начало медленно отступать. Я изучала своё отражение — бледное лицо с огромными глазами и совершенно новым, незнакомым силуэтом головы. Вдруг Хёнджин склонился к зеркалу, поймал мой взгляд и с самым серьёзным видом провёл рукой по своей щетине. — Знаешь, а форма черепа у нас с тобой ничего так, — заметил он задумчиво. — Довольно гармоничная. Прям просится… продолжить эксперимент. Я уставилась на него, не понимая. — Какой ещё эксперимент? Он повернулся ко мне, и на его лице расцвела та самая, знакомая до слёз, озорная ухмылка. — Ну, мы же уже прошли точку невозврата. Так, для солидарности. Предлагаю покраситься в розовый. Представляешь лица остальных? Нелепость предложения, его абсурдность на фоне всего, что произошло, и этот его дурацкий, сияющий энтузиазмом взгляд — всё это обрушилось на меня одновременно. Сначала из меня вырвался короткий, хриплый выдох, больше похожий на попытку задохнуться. А потом — я рассмеялась. Это был не просто смех, а целая лавина, сметающая остатки нервного напряжения. — Ты… ты совсем сумасшедший! — выдохнула я, наконец вытирая глаза. — О боже… Хёнджин стоял и сиял, как будто только что получил «Оскар» за лучшую комедийную роль. — Зато весело, да? — подмигнул он. — А если серьёзно… Ты выглядишь круто. По-боевому. Атмосфера в комнате больше не была тяжёлой. Она была лёгкой, почти невесомой. Дверь в спальню скрипнула. На пороге стоял Чан с двумя стаканами воды в руках. Его взгляд скользнул с моей свежевыбритой головы на Хёнджина, стоящего рядом с таким же «ёжиком», а затем на пол, усеянный тёмными волосами. Лицо его на мгновение стало абсолютно бесстрастным, и в глазах мелькнула тень ужаса, будто на мгновение он вернулся мыслями в утреннюю гостиную с неприятным «сюрпризом». Его пальцы так сильно сжали стаканы, что костяшки побелели. Хёнджин, заметив его реакцию, флегматично провёл ладонью по своей голове. — Расслабься, лидер. На этот раз всё добровольно. Ну, почти. Чан замер, переваривая это. Напряжение медленно стало спадать с его плеч, сменяясь горьким, но облегчённым пониманием. Уголок его рта дрогнул. — Предупреждай в следующий раз, — его голос был хриплым, но в нём уже не было паники. — А то у меня сердце может не выдержать таких сюрпризов. Особенно волосатых.