Часть 22. С новым имиджем!

Я лежала на боку, дожидаясь приезда врача. Хёнджин куда-то резво убежал, а Чан дожидался вместе со мной. Док пришёл быстро — пожилой мужчина с невозмутимым, профессиональным лицом. Чан молча сидел в углу, стараясь быть невидимкой, но я чувствовала его взгляд на себе. Осмотр начали с голени. Врач аккуратно снял старую повязку, и мы оба увидели, что рана затягивается, но края её воспалены, а по середине уже формируется плотная, розоватая ткань — верный признак будущего келоидного рубца. — Заживление идёт, но вторичным натяжением, — бесстрастно констатировал врач, делая заметки. — Рубец будет грубым. Нужно будет наблюдаться у хирурга. Потом последовала антропометрия — он измерил давление, пульс, температуру. Всё это он проделывал молча, а я покорно выполняла его указания, чувствуя себя скорее объектом исследования, чем человеком. После он достал неврологический молоточек. Осмотр был быстрым и деловитым: он проверил рефлексы на коленях и стопах, легкими уколами иголки — чувствительность кожи. — Теперь нужно оценить остальные повреждения, — сказал он, откладывая тонометр. — Вам будет удобнее раздеться до белья. Я кивнула и, повернувшись к нему спиной, сбросила сарафан. Бюстгальтер носить было действительно больно — лямки впивались в повреждённую кожу. Я осталась в одних трусах, скрестив руки на груди, и повернулась к нему полубоком, чтобы он мог видеть спину, а я — его самого. Врач сделал короткий, шипящий вдох. Даже его профессиональное спокойство дрогнуло при виде моей спины. Я знала, что она представляет из себя — пейзаж из багровых и синих полос, пересекающихся и накладывающихся друг на друга, с несколькими особенно глубокими кровоподтёками там, где плеть пришлась со всей силы. Именно в этот момент я почувствовала, как изменилось дыхание Чана. Я мельком увидела его отражение в зеркале туалетного столика. Он сидел, застыв, его глаза были прикованы к моей спине. В них не было ничего, кроме чистого ужаса, от чего мне хотелось съёжиться под двумя взглядами. Он видел во всей полноте то, что до этого было лишь намёками под одеждой — яркие, жестокие следы плети, тёмный, почти чёрный ожог от шокера на рёбрах, другой, поменьше, на бедре. Он видел синеву от цепей на запястьях, охватывающих и прикрывающих грудь, и свежие ссадины от падений в лесу. Врач, оправившись, приступил к осмотру, аккуратно пальпируя края ран, анализируя, отеки ли это или плотные флегмоны (не дай бог), но я уже почти не чувствовала его прикосновений. Вся моя осознанность была прикована к Чану, к тому, как его лицо постепенно теряло последние краски, как его кулаки сжимались на коленях. Врач, закончив осмотр, достал из чемоданчика тюбик с мазью. Прохладный гель на моей разгоряченной коже заставил меня вздрогнуть, но почти сразу же принес облегчение, слегка смягчив жжение и охладив. — Одевайтесь, — коротко кивнул он, вытирая руки салфеткой. Я поспешно натянула сарафан, с облегчением скрыв изуродованную кожу от взгляда Чана. Но его лицо оставалось бледным и напряженным. Дальше последовали уже привычные медицинские манипуляции: резкая боль от укола при заборе крови, затем глубокое, ноющее жжение, когда врач ввел противостолбнячную сыворотку в плечо. Я стиснула зубы, глядя в стену. — Курс антибиотиков, чтобы избежать инфекции, — врач складывал все свои инструменты. — И сильное обезболивающее. Принимать по необходимости, но не злоупотреблять. Перевязки ежедневные, рану обрабатывать мирамистином и накладывать стерильную повязку с левомеколем. Он произносил инструкции ровным, бесстрастным тоном, но я почти не слышала его. Потому что Чан уже достал телефон, открыл заметки и внимательно, склонив голову, записывал каждое слово. Собрав свои вещи и вручив Чану рецепты, он на прощание повернулся ко мне, его взгляд стал на секунду мягче: — Не забывайте про рентген голени и рёбер. И держите ногу приподнятой, чтобы снять отёк. — Он сделал небольшую паузу у двери. — И главное… как только будете готовы, найдите силы обратиться к психотерапевту. Такие травмы лечатся не только мазями. Дверь закрылась, оставив в комнате тишину и запах лекарств. Его слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как Чан переводит на меня взгляд. Не смотри на меня так, пожалуйста. Не хочу жалости в твоих глазах. Чан стоял посреди комнаты, сжимая в одной руке телефон с заметками, а в другой — рецепты, которые вот-вот превратятся в смятый комок, а я легла обратно на кровать, чувствуя, как мазь на спине разносится онемением, забирая боль. Он не двигался несколько секунд, его взгляд был прикован к полу, но я видела, как работает его челюсть. Он переваривал увиденное и услышанное. Слова врача о психотерапевте, должно быть, прозвучали для него как приговор — подтверждение того, что раны, которые он не видит, могут быть глубже и опаснее тех, что он только что видел. — Крис… — тихо позвала я. Он вздрогнул, словно вынырнув из глубокой воды. Его взгляд метнулся ко мне, и в его глазах бушевала буря — ярость, беспомощность, боль, смешанные в один коктейль. И вишенкой сверху — чувство вины. Он сделал шаг ко мне, потом еще один, медленно, будто боясь спугнуть. Он не сел рядом, а вдруг опустился на колени перед кроватью, на которой я лежала, и его руки осторожно обхватили мои, лежащие на одеяле. Он прижался лбом к нашим сплетенным пальцам, и его плечи содрогнулись в беззвучном, тяжелом вздохе. — Прости, — его голос был глухим и разбитым. — Прости, что не нашёл тебя раньше. Прости, что это… вообще произошло. Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая бездонная боль, что у меня заныло внутри. — Я… я всё записал, — он показал на телефон. — Всё куплю. Всё сделаю. Скажи, что ещё нужно. Что угодно. Он смотрел на меня не как на хрупкую фарфоровую куклу, а как на поле боя, которое ему предстоит отвоевать. А я смотрела на него, на его сгорбленную спину, на пальцы, сжимающие мои с такой осторожной силой, будто он боялся меня и раздавить, и отпустить. Эта тяжесть, которую он взвалил на себя — вина, стыд, ярость — была почти осязаемой в тишине комнаты. — Крис, — снова позвала я, и на этот раз мой голос прозвучал твёрже. Он поднял взгляд, и в его очаровательных, но таких печальных глазах я прочла всё, что он не решался сказать вслух: «Это из-за меня». Я медленно высвободила одну руку и коснулась его щеки. Он замер, прильнув к моему прикосновению, как к спасительной нити. — Всё, что я сейчас хочу, — прошептала я, — это чтобы ты обнял меня и просто полежал со мной. Ничего больше. Никаких мыслей о вине. Ты здесь. Я здесь. Всё остальное не имеет значения. Он замер на мгновение, словно не веря, что это всё, что от него требуется. Что после всего кошмара мне не нужны его клятвы мести или самобичевание. Мне нужен он. Его тепло, его дыхание, его сердцебиение, знакомое до боли. Потом он медленно поднялся и, не выпуская моей руки, лег рядом, осторожно, как только можно лечь рядом с хрустальным сосудом. Чан притянул меня к себе, и я прижалась к его груди, зарывшись лицом в его шею. Его руки легли на мою спину, избегая ран, но создавая тот самый кокон уютной безопасности, в котором я была готова находиться вечность. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, как он всё ещё сдерживает в себе бурю. — Расслабься, — прошептала я ему в грудь. — Я не злюсь. Я не боюсь. Я просто… так сильно скучала по тебе. Глубокий, сдавленный вздох вырвался из его груди, и всё его тело наконец расслабилось, прижимая меня к себе с новой, уже не сдерживаемой силой. Не такой, чтобы сделать больно, а такой, чтобы раствориться, слиться воедино, убедиться, что это правда. — Я тоже, — его голос прозвучал приглушённо, губами в мой висок. — Боже, как же я скучал. Мы лежали так, в полной тишине, и его дыхание постепенно выравнивалось в такт моему. Но в этой самой тишине, в безопасном пространстве между его сердцебиением и моим, пророс ядовитый сорняк сомнения. Он видел. Он видел всё. Не просто намёки под одеждой, а всю ту уродливую картину, что выжгли на моей коже. Он видел, во что превратили мои волосы, видел все следы, слышал про шрам, что останется на моей ноге навсегда уродливым келоидом. А что, если эта осторожность — не только из-за боли? Что, если это отторжение? Мы оба тактильные. Наша близость всегда была языком, на котором мы говорили «люблю», «желаю», «ты прекрасна». А что, если этот язык для него теперь мёртв? Что, если, глядя на мою спину, он видит не желанную девушку, а бедное, искалеченное существо? Что, если, желая дотронуться до моих волос, он видит не меня, а отсутствие того, что он так любил? Я прижалась к нему чуть сильнее, вдыхая его запах, пытаясь заглушить этот внутренний голос. Он здесь. Он держит тебя. Этого достаточно. Но было ли? Я представила, как через дни или недели, когда боль утихнет, я попробую прикоснуться к нему по-другому. Не как к якорю, а как к мужчине. И представлю, как он замрёт. Как его взгляд, полный жалости и вины, упрётся в меня, и он не сможет ответить. Потому что я больше не та, кого он желал. Я — теперь та, кого он так долго жалел, ходячее напоминание о кошмаре. Эта мысль въедалась всё сильнее в мой мозг. Она впивалась глубже, в самое уязвимое место — в мою веру в то, что я всё ещё желанна для человека, которого люблю. И проверить это сейчас, сию секунду, не было никакой возможности. Мне оставалось только лежать в его объятиях, пряча лицо, и гадать, не держит ли он меня сейчас только из чувства вины и сострадания, как подобранного грязного щенка с дождливой улицы. Его рука, лежащая у меня на затылке, едва заметно сдвинулась, чтобы погладить мою голову тем нежным, привычным жестом, который всегда заставлял меня мурлыкать от удовольствия. И моё тело среагировало раньше сознания. Я инстинктивно пригнула голову ближе к его груди, ускользая из-под руки. Всего на сантиметр, но это был неконтролируемый рывок, яркое проявление — точно такое же, как с машинкой для бритья и Хёнджином. Его рука замерла в воздухе. Он не убрал её, просто застыл. Я видела, как его взгляд из мягкого и рассеянного стал собранным, аналитическим. Он всё понял. Понял, что даже его прикосновение к моим волосам — или к тому, что от них осталось, — теперь для меня невыносимо. Я виновато опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Прости… — прошептала я. — Не извиняйся, — его голос был тихим, но твёрдым. Он не стал настаивать, не попытался снова прикоснуться. Вместо этого его рука медленно опустилась мне на плечо, найдя нейтральное, безопасное место. Но в его глазах, когда я рискнула снова на него взглянуть, читалась не обида, а сосредоточенная боль. Боль от осознания новой границы, которую он не может переступить, что даже в этом самом простом проявлении нежности ему отказано. И этот его понимающий, печальный взгляд был для моих сомнений хуже любой отстранённости. Потому что он подтверждал самый страшный страх: что-то между нами сломалось безвозвратно. Барьер, который выстроило моё сознание, не мог сломаться лишь одним моим желанием. И он раскидывал нас на разные стороны баррикад, где я с бо́льшей вероятностью могла занять место больше физически не привлекающей его девушки. Тишина после того, как он убрал руку, стала густой и тяжёлой. Его понимание было почти невыносимым. Оно подтверждало, что барьер — реален, и он его видит. Во мне клубилась буря из стыда и страха, заставляя копаться в памяти, выискивая самые яркие, самые страстные моменты, которые теперь казались кадрами из чужой жизни. Та девушка из Сиднея… которая с вызовом в глазах разделась перед ним, зная, что каждое её движение сводит его с ума. Та, что в Японии затянула его в душ, под шум воды заглушая всё — и плохие новости, и любой намёк на рациональность, оставляя только кожу, пар и его имя на своих губах. Кем он теперь видит ту девушку? Призраком? Неудачным воспоминанием? Или он смотрит на меня и видит только жертву, которую нужно беречь, хрупкий фарфор, который больше нельзя желать? Я сделала глубокий вдох, всё ещё прижимаясь щекой к его груди, чтобы не видеть его выражения. — Чанни… — мой голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом. — Помнишь… ту нашу первую ночь в Сиднее? Как мы тогда… Встретились в отеле? Я не стала описывать. Я лишь намекнула на атмосферу — ту самую, полную страсти и безрассудства. — Или… тот душик в отеле в Японии? — я чуть рассмеялась, но смешок получился нервным и хриплым. — Он был таким тесным, что мы чуть всё не обрушили. Я замолчала, давая ему вникнуть в эти образы. А потом, почти беззвучно, задала главный вопрос, спрятав его в невинную, на первый взгляд, фразу: — Интересно… та девушка… она сейчас кажется тебе… ну… настоящей? Или как персонаж из старого фильма, на которого странно смотреть? В этом и был весь ужасающий подтекст: «Ты всё ещё видишь во мне ту женщину? Или ты видишь только свою израненную, обритую недо-невесту, и все эти воспоминания теперь для тебя словно из другой жизни? Надеешься ли ты, что я снова буду такой, или это больше не реальность для нас?» Я затаила дыхание, слушая не столько его слова, сколько его сердцебиение под своим ухом — не сбилось ли оно, не участилось ли от лжи. Он замолчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что мой вопрос прозвучал не как ностальгия, а как тихий, отчаянный крик о помощи, спрятанный в воспоминании. Я чувствовала, как напряглись мышцы его груди под моей щекой. Его пальцы на моем плече слегка сжались, но не отстраняясь. — Настоящей? — наконец повторил он, и его голос был низким, пропущенным через фильтр тяжёлых раздумий. — Та девушка из Сиднея… — он сделал паузу, и мне почудилось, что он так же, как и я, видит тот номер, ощущает тот же жар. — Она стояла передо мной, и в её глазах был не только вызов. Была абсолютная уверенность. В себе, в своей правде. Во мне, в моём беспокойстве. В нас. Он медленно провёл рукой по моей руке, от плеча до локтя, успокаивающим, ритмичным движением. — А в том душе в Японии… — в его голосе проскользнула тень старой ухмылки. — Она не просто отвлекала меня. Она напомнила мне, что есть вещи важнее любых заголовков. Он снова замолчал, и тишина повисла между нами, полная невысказанности. — Ты спрашиваешь, настоящая ли она? — он наконец произнёс это, и его слова прозвучали с такой невероятной твёрдостью, что я невольно подняла глаза, чтобы встретить его взгляд. Он смотрел на меня прямо, его тёмные глаза были полны не жалости, а чего-то гораздо более глубокого и укоренившегося. — Она не «кажется». Она — ты. Та же самая. Просто… твоя уверенность сейчас ранена. Но та девушка, что смогла отвлечь меня от всего мира в тесной душевой кабинке… она всё ещё здесь. Его рука осторожно коснулась моего виска, пальцы едва задевая кожу там, где раньше лежали волосы. Я тут же изо всех сил постаралась отогнать мерзкое, поднимающееся чувство. Потому что я хотела снова привыкнуть к его прикосновениям моей теперь почти лысой головы. Хоть это и было трудно. — Я не смотрю на старый фильм, Сумин-а. Я смотрю на продолжение. И дождусь того момента, когда моя девушка снова посмотрит на меня с тем самым огнём. А пока… — он притянул меня ближе, и его губы коснулись моего лба в нежном, продолжительном поцелуе, — …я просто буду помнить за нас обоих. Его слова повисли в воздухе, наполненные такой твёрдой, безоговорочной верой, что что-то внутри меня дрогнуло и начало таять. Я проследила за его взглядом, за его губами и, потянувшись, медленно коснулась их своими. Сначала это было просто нежное, вопросительное прикосновение. Проверка границ. Он ответил сразу, без тени колебаний. Его губы были тёплыми и мягкими, они отвечали мне с той самой нежностью, что сквозила в его словах. И этого было достаточно, чтобы сорвать все тормоза. Тихий стон вырвался у меня из груди, и я углубила поцелуй. Мои руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на его затылке, притягивая его ближе, желая раствориться в этом ощущении — ощущении, что я всё ещё желанна, что я всё ещё его. Поцелуй стал страстнее, отчаяннее, полным всей той тоски и страха, что копились во мне все эти часы. Чан ответил с той же яростью, его руки скользнули по моим бокам, но… он не позволил себе опустить их ниже. Он не прижал меня к себе с той силой, с какой делал это раньше. И именно эта сдержанность, этот остаток контроля в его объятиях, в конце концов, заставили его оторваться. Он тяжело дышал, его лоб упёрся в мой. — Стой… стой, — его голос был хриплым, полным той же страсти, что бушевала и во мне. — Ты… ты под обезболивающим, поэтому не чувствуешь… — он не стал договаривать, но его взгляд скользнул по моему лицу, напоминая о всех ранах, скрытых под одеждой. — Не сейчас. Не так. Я не хочу причинить тебе боль. Я хотела возразить, сказать, что боль не имеет значения, но в этот момент я наконец почувствовала физическое подтверждение, ответ на свой вопрос. Абсолютно искренний ответ его тела, который был красноречивее любых слов. Он всё ещё желал меня. Даже сейчас. Даже в таком виде. Сдавленный, почти рыдающий вздох облегчения вырвался из моей груди. Я снова прижалась лбом к его плечу, и на этот раз не чтобы спрятаться, а чтобы скрыть дрожащую улыбку, проступившую сквозь слёзы. — Ладно, — прошептала я, и в моём голосе впервые за весь вечер снова появились нотки лёгкого, почти озорного вызова. — Но это… Пометим карандашиком. Как только доктор разрешит. Он тихо рассмеялся, и это был самый прекрасный звук на свете. —Договорились. И в этой тишине, нарушаемой лишь их сбившимся дыханием, Чан почувствовал, как с его плеч спадает тяжесть, которую он нёс с момента того проклятого эфира. Я убедилась, что он всё ещё видит во мне женщину. А он — что кошмар не выжег мою душу дотла, не забрал у него ту самую Сумин, чья воля оказалась крепче стали. Что я всё ещё могла смотреть на него с вызовом, всё ещё могла хотеть. Вскоре Крису позвонил Хёнджин, что-то взолнованно и возбуждённо говоря в трубку, и тот быстро уехал. Тишина после отъезда Чана и Хёнджина была умиротворяющей. Я дремала, укутанная в одеяло и его запах, оставшийся на подушке. Но покой длился недолго. Спустя пару часов квартира наполнилась приглушёнными голосами, скрипом двери и топотом ног. В спальню на цыпочках вошла делегация. Я приоткрыла глаза и села на кровати, не веря собственному зрению. Передо мной стояла живая радуга. Чанбин, весь его мощный каркас, был увенчан вишнево-красной шевелюрой, отчего он напоминал грозную, но большую вишенку. Рядом сиял Феликс — его светлые волосы стали нежного розового оттенка, делая его похожим на фантастического эльфа. Ли Ноу и Хан завершали цветовую гамму смелыми синими прядями. Не остались в тени и Сынмин с Чонином. Они не могли позволить себе радикальных перемен, но оба заметно подстриглись. Их аккуратные, укороченные стрижки были таким же молчаливым, но красноречивым жестом солидарности, как и яркие краски остальных. Я смотрела на них, на эту безумную, пёструю толпу, втиснувшуюся в дверной проём моей спальни, и чувствовала, как сжимается горло от этой невероятной поддержки со сменой имиджа. — Ну что, — Феликс сделал шаг вперёд, грациозно взмахнул розовой чёлкой и устроил небольшое шоу, заставив Чанбина фальшиво вздохнуть. — Наш новый образ тебе нравится? — Выглядим как сбежавшие с выставки покрашенных пони, — флегматично констатировал Минхо, поправляя свою синюю прядь, но в его глазах искрилось довольство. Сынмин и Чонин, стоя сзади, просто улыбались, их скромные, но значимые стрижки говорили сами за себя. Я рассмеялась, и этот смех, казалось, вымывал из меня остатки скованности. Это было не пафосное «мы с тобой», а шумное, живое, немного дурацкое «мы тут». А потом за их спинами появился Чан, чей образ заставил меня от шока раскрыть рот и даже забыть прикрыть его тактично ладонью. Стоящий передо мной человек был одновременно до боли знакомым и совершенно новым. Его чёрные, такие привычные, почти что визитная карточка, волосы… исчезли. Их место занял ослепительный, тотальный блонд. Цвет, кардинально менявший всё его восприятие, делая черты лица острее, а взгляд — ещё более пронзительным. Он застенчиво, почти по-мальчишески, потёр ладонью затылок. — Ну? — его голос прозвучал неуверенно. — Слишком? Я не могла вымолвить ни слова. Он, Бан Чан, лидер Stray Kids, человек с выверенным до мелочей имиджем, сделал это. Он пошёл на самую радикальную смену, какую только можно представить. — Ты… — мой голос сорвался на смех, полный чистого, безудержного восторга. Я встала и подошла к нему, не в силах отвести взгляд. — Ты похож на ангела. Очень, очень дерзкого ангела. Я протянула руку и осторожно коснулась его волос. Они были мягкими и чужими под пальцами, но в этом жесте была вся вселенная доверия и благодарности. — Ребята, вы потрясающие, — часто моргая, чтобы не прослезиться, произнесла я, прижимая руки к груди. — Решили, что если менять имидж, то всем, — довольно усмехнулся Чонин, сдувая мешавшуюся перед глазами укороченную прядку своей новой чёлки. Его слова повисли в воздухе, и в них заключалась вся суть происходящего. Это была не просто солидарность, а их способ сказать: «Твой новый старт — это и наш новый старт. Мы не просто рядом, мы меняемся вместе с тобой. А волосы – всего лишь волосы». Я стояла, вглядываясь в их лица, и впервые за эти бесконечные дни я не видела в их глазах ни жалости, ни ужаса. Любовь. Ту самую, что выражается не в осторожных вздохах, а в безумных, безбашенных поступках, на которые способны только они. Вторая семья Чана безусловно, безвозвратно приняла меня, сделав не просто частой гостьей, а ее частью. — Спасибо, — выдохнула я, преисполненная благодарностью и желанием обнять каждого. — Теперь я, наверное, самая счастливая девушка на свете. У которой есть своя личная, самая яркая и самая громкая в мире группа поддержки. Чан улыбнулся, и его светлые волосы будто сияли в полумраке комнаты, словно маяк. Маяк, который говорил: самый тяжёлый путь остался позади. Впереди — только победы. А потом началось то, что показало мне на собственной шкуре, как моя жизнь резко изменилась на «до» и «после», и моё похищение не прошло бесследно, не осталось незамеченным.