Часть 23. Chk-chk Boom

Каждое моё утро начиналось обычно — к девяти Чану было необходимо уезжать в студию для записи роликов и подготовки к камбеку, при всём этом они уже накидали идей и писали новые песни для следующего альбома. Но перед этим ему приходилось меня будить и сонную переворачивать на живот, так как я сопротивлялась такому вызволению меня из мягкого сна. Поэтому ему приходилось самостоятельно, не вылезая из кровати, поднимать мою футболку, оголять спину и наносить мази, как прописал врач. Но мою лисью натуру не спрячешь и не уберешь, особенно когда я поняла, что эти следы не мешают ему меня желать. Выбранные перед сном кружевные трусики, во время обработки лёгкие движения бедрами, что заставляли его пальцы спускаться к ним, а взгляд задерживаться на ягодицах… И вылетал он пулей из моей квартиры, полный не снятого возбуждения. Днём я постепенно посещала врачей. В один день рентгены — всё со мной было нормально. На следующий — повторно невролог, у которого через систему смогла ещё и результаты своих анализов узнать. Всё со мной было в порядке, но вот поход к психотерапевту не мог быть единоразовым. Помог мне и с этим доктор Ким, у которого я наблюдалась при депрессии. Узнав мою историю или тщательно сделав вид, что он ничего о ней не слышал — по его глазам видно, что слышал — он тут же приступил к работе. В итоге, в ходе наших сессий, мы выделили у меня три проблемы — прикосновений к волосам, необходимость держать людей в поле зрения и… Некие зачатки ОКР. Оказалось, по десять раз проверять замки, намывать столовые приборы до блеска, чтобы на них точно не осталось пены, проверять, чтобы всё лежало на своих местах и расставлять вещи в соответствии с их цветами и размерами, оказывается, яркие признаки обсессивно-компульсивного. Как говорится, сомнительно, но окей. Но врач предупредил, что это может быть только частью из всех возможных проявлений, пока я ещё не вышла на работу. Что в дальнейшем могут появиться ещё какие-то признаки, о которых я буду должна незамедлительно сообщить ему. Возвращение в больницу стало для меня следующим рубежом. Если в поликлинике, за столиком в кабинете, я могла контролировать пространство, то операционная оказалась настоящим испытанием. Первые плановые операции прошли более-менее гладко — знакомые лица ассистентов, предсказуемый ход событий. Но всё изменилось с разгаром ночного дежурства. Смещение голеностопа с разрывом связок. Яркий свет, стерильная белизна, и я, сосредоточенно накладывающая швы, как санитарка бесшумно вышла за дополнительным инструментом. И всё. Мои пальцы, только что такие точные и уверенные, вдруг одеревенели. Игла замерла над краем раны. Я не могла сделать ни одного движения, пока не услышала её шаги, и не увидела её краем глаза, снова вставшую в моём поле зрения. Сердце колотилось где-то в горле, а руки предательски дрожали. В операционной повисла напряжённая тишина. Мой ассистент, ординатор Ынсук, встретилась со мной взглядом. В её глазах не было ни укора, ни раздражения — лишь понимание. Она молча кивнула анестезистке, и та, не дожидаясь просьбы, сместилась так, чтобы я могла видеть дверь. — Всё в порядке, доктор Шеппард, — тихо, но чётко произнесла ассистентка. — Мы тут. Продолжайте. Я сделала глубокий вдох, снова ощутила холодный металл иглодержателя и продолжила накладывать швы. С каждым стежком дрожь в руках утихала, но неприятный осадок оставался. В ту ночь все, с кем я работала, действовали с ошеломляющей чуткостью. Они не обсуждали это, не задавали вопросов. Они просто… подстраивались. Это была молчаливая, профессиональная солидарность, которая оказалась мощнее любого лекарства. А на утро после смены, 22 августа мир взорвался «Кармой». Новый альбом Stray Kids был повсюду — из радио в авто, из наушников прохожих, с билбордов, на которых я видела знакомые до боли лица. Особенно того, чьи светлые волосы казались теперь символом этой новой, оглушительной эры. Чан, конечно, пропал. Вечером пришло короткое сообщение: «Лисичка, сегодня ночую в студии. Дела горят. Не скучай». Я улыбнулась, представив его в студии звукозаписи в окружении гор пустых кофейных стаканчиков, и ответила: «Удачи. Не забывай есть». Ревность к работе была мне чужда — я и сама слишком хорошо понимала эту всепоглощающую одержимость делом. И тогда мне в голову пришла идея. Пока он в огне камбэка, я могу подготовить ему небольшой подарок. Что-то, что напомнит ему обо мне. И на следующее утро я отправилась на шоппинг — то, чего не делала уже очень давно, и то, чего мне так не хватало. Магазин был полон стильных безделушек и брендовой одежды. Я перебирала мягкие кашемировые свитера, футболки, думая, как они будут сочетаться с его новым цветом волос, рассматривала странные, но явно ему понравившиеся бы аксессуары. И вот, я уже почти определилась с выбором, как моё внимание привлекло движение. Неподалёку, у полки с сумками, стояла девушка. Она снимала себя на телефон, увлечённо комментируя что-то тихим голоском для своего блога. Она снимала себя. Её объектив был направлен в её же отражение в зеркале. Меня в кадре не было и быть не могло. Но этого оказалось достаточно, чтобы холодная волна прокатилась по спине, оставив за собой липкий пот вдоль позвоночника. Дыхание перехватило, а пальцы непроизвольно сжали мягкую ткань свитера, который я только что рассматривала. Это был не страх, а мгновенный спазм, заставивший всё тело напрячься в ожидании удара. Я резко отвлеклась, уставившись в полку, не видя её. «Дыши. Она снимает себя. Ты в безопасности». Но логика была бессильна против внезапно ожившего в теле инстинкта. Быстро подобрав то, что искала, я почти бегом прошла к кассе, чувствуя, как спина горит под взглядом несуществующей камеры. На улице, глотая прохладный дневной воздух, я достала телефон дрожащими пальцами и написала психотерапевту о произошедшем. Ответ пришёл почти мгновенно: «Это нормальная реакция. Вы сделали правильно, что ушли. Обсудим на следующей сессии. А сейчас — идите домой и попейте воды». Дома привычная тишина встретила меня успокаивающе. Я отложила пакет с подарком в сторону — сейчас было не до него. В квартире пахло чистотой и… чем-то ещё. Чем-то неуловимо-сладким, что исходило от вазы с грушами на кухонном столе. Я взяла одну, и её запах показался на удивление насыщенным, почти одурманивающим. Отставив фрукт, я потянулась, и тут же осознала приятное отсутствие привычного напряжения между лопатками. Спина почти не беспокоила, лишь лёгкий зуд заживающей кожи напоминал о прошлом. Голень и вовсе затянулась, оставив после себя лишь розоватый, ещё свежий рубец. Тело заживало. Быстрее, чем я ожидала. И вместе с физическим исцелением пришло странное, настойчивое чувство — лёгкое беспокойство под кожей, внутренний зов, требующий действия, перемен, тактильных ощущений. Это было знакомо. Овуляция. Нахмурившись, я проверила телефон — да, это её период, но я всё же сижу на КОКах… Логичное объяснение нашлось быстро — на фоне пережитого стресса вся моя биохимия сместилась, и теперь организм пытался наверстать упущенное, требуя от жизни всего и сразу. Эстрогены, адреналин, дофамин — всё смешалось в один коктейль, который бурлил в крови и не давал сидеть на месте. Но вот на ком-то мне придется сегодня отыграться… И повезёт ему или нет — уже вопрос вторичный. Я прошла в спальню и остановилась перед шкафом. Взгляд упал на вещи, которые я носила долгое время. Я потянулась и вытащила платье — тёмно-зелёное, из мягкого трикотажа, облегающее. То самое, в котором Чан как-то раз сказал, что я похожа на лесную фею. Не думая, я сбросила уличную одежду и натянула платье. Ткань мягко облегала бёдра, грудь, подчеркнув талию. Я повертелась перед зеркалом. Отражение было другим — короткие волосы, более хрупкие плечи, но в глазах… в глазах читалась та самая женщина. Та, что знает себе цену. Та, что хочет нравиться. Я провела ладонью по ткани на бедре, и по коже пробежали мурашки. Это было не воспоминание о боли, а предвкушение. Предвкушение того, как он снимет это платье с меня. Тут же мотнув головой, я одернула руку. Совсем с ума схожу без близости. Я принялась перебирать гардероб с новой, хищной энергией. Всё слишком свободное, слишком удобное, слишком «спрятанное» летело в стопку «в дальний ящик». Я оставляла только то, что сидело безупречно. И при этом могло бы соответствовать приближающейся осени. Музыка из колонки подстраивалась под моё настроение, я и сама не заметила, как стали играть песни «Candy» Аггро Сантоса и Кимберли Ватт, а потом и вовсе переключилась на Селену Гомез и Шакиру… Вы даже не представляете, насколько могут быть шикарны и сексуальны латино-американские песни Шакиры. И сейчас я прекрасно понимала Чана, который в танце забывал обо всём, исполняя вызывающие и сводящие с ума движения. Сейчас, под двойным ударом собственной биохимии, я чувствовала себя способной разорвать танцпол и соблазнить всех. Без исключений. Закончив, я посмотрела на себя в зеркало словно со стороны, тут же помотав головой и зажмурившись. Я сама не заметила, как сделала макияж к наряду, и сейчас на меня из зеркала смотрела уверенная, манящая девушка. И даже короткие волосы не уменьшали, а подчеркивали этот образ. Я игриво прикусила губу, смотря на отражение новым, блестящим взглядом. Как давно я не чувствовала себя такой. Порывисто, почти вызовом, я схватила телефон и сделала селфи. Не то, чтобы тщательно выверенное, а снимок украдкой — уголком хитрой улыбки с бордовой помадой, полуприщуренным взглядом и новой серёжкой-кольцом в ухе, которое поймал свет. Я тут же отправила его Чану. Сообщение было коротким: «Твоя лисичка явно на что-то намекает. Догадаешься?» Я не ждала мгновенного ответа. Это сообщение было не для него, а для меня. Бутылка, брошенная в океан его безумного графика. Доказательство, что я всё ещё здесь. И не просто здесь, а в форме. Запах груш, моя новая, удобная одежда, лёгкая усталость в мышцах от уборки и это приятное, томное возбуждение, бродящее в крови — всё это складывалось в идеальную мозаику момента. Я не ждала ответа, танцуя и наводя порядок на кухне. А экран наконец вспыхнул. Не одним, а тремя сообщениями подряд. Первым был скриншот моего селфи. Он обвёл красным мою полуоткрытую губу и написал: «Эту помаду я с тебя съем». Вторым сообщением был смайлик с глазами-сердцами. А третьим — голосовое. Я включила его, приложив телефон к уху. — Лисичка… — он начал и замолчал, будто подбирая слова, способные передать всю его ярость и восхищение. — Ты играешь нечестно. У меня тут пол студии с ума сходят от нового бита, а я… я пятый раз переслушиваю этот такт и не могу вспомнить, как он вообще звучал. Он выдохнул, и в выдохе слышалась вся его безнадёжность и жар. — Жди меня. Как только выберусь отсюда, я мчусь. И береги это платье. Снимать его с тебя буду я. Сообщение оборвалось. Я медленно опустила телефон с хитрой радостью провокатора. Я подошла к колонке, и через мгновение комната наполнилась заводными латиноамериканскими ритмами «Loca» Шакиры. Улыбка сама собой расползлась по моему лицу. И я пошла в отрыв, дерзкий, энергичный, с взмахами бедер и закидыванием рук за голову. Я пела вместе с Шакирой, кружилась посреди гостиной, сбрасывая с себя остатки скованности. Я так ушла в этот музыкальный хаос, отплясывая, что не услышала, как скрипнула дверь. Я заметила Чана, только когда он уже стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, с сумкой через плечо. На его уставшем лице расцветала медленная, восхищённая ухмылка. Он смотрел на мой безумный танец уже под песню «Chantaje», и в его глазах читалось и восхищение, и влечение. Музыка всё ещё гремела. Я не остановилась, лишь послала ему вызывающий взгляд, продолжая двигаться. Ответной ухмылки было достаточно. Он бросил сумку на пол и пошёл ко мне, отрывая от танца и заставляя всё мое внимание обратиться к нему одному. Подняв меня на руки, Крис заставил ногами обхватить его торс ногами. И я, прижимаясь и трепеща под его сильными руками, наконец ощутила, как крепко он сжимает мою кожу, впивается пальцами в мою талию. Далеко нести он меня не стал, посадив на столешницу. Его ладони упёрлись в неё по бокам от моих бёдер, запирая меня. В его глазах плясали отблески света и та самая тёмная, обещанная в сообщении решимость. — Обещанную помаду, — его голос был низким и властным, прежде чем его губы грубо прижались к моим. Это был не поцелуй, а завоевание. Требовательный, жадный, лишающий дыхания. Он действительно «съедал» её, оттягивая мою губу и припадая обратно, и я чувствовала, как стойкий бархат стирается, размазываясь между нашими губами, оставляя лишь жар и влагу. Мои пальцы впились в его светлые волосы, держась, как за якорь в этом урагане. Когда он наконец отпустил мои губы, чтобы перевести дыхание, его рот скользнул по линии челюсти к шее. Горячие, влажные поцелуи обжигали кожу, а его зубы слегка задевали чувствительное место под ухом, заставляя меня выгибаться. Из колонок уже лились соблазнительные ритмы «Girl like me». Воздух с шипением вырвался из моих лёгких, превращаясь в томный, тихий напев прямо у его уха: — So they tell me that you lookin' for a girl like me… — мой голос дрожал, пока его губы выжигали путь к моей ключице. Он замер на секунду, прислушиваясь, и я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моими ладонями, пока я стаскивала с него футболку. — Oye, mami, estoy buscando una chica así… — прошептала я уже почти беззвучно, но сохраняя эту лисью провокаторскую улыбку, чувствуя, как его дыхание становится прерывистее. — Ah-ah-ah… — этот звук сорвался с моих губ уже не как слова песни, а как сдавленный стон, когда его рука скользнула под подол моего платья, сжимая бедро, а губы нашли ту самую точку у основания шеи. — You're lookin' for… — я уже не пела, а дышала этими словами, мои пальцы сжимали его футболку, снятую с него. — A girl like me… Этого было достаточно. С низким рычанием он снова захватил мои губы, но теперь в его поцелуе была не только жадность, но и яростное, безоговорочное признание. Да. Именно такую. Безумную, дерзкую, поющую ему на ухо, пока он сводит её с ума. Его лису. Его рычание, низкое и животное, было поглощено моим ртом. Теперь в его поцелуе не осталось и намёка на нежность — лишь чистая, концентрированная жажда. Одна ладонь по-прежнему сжимала моё бедро, а другая прочертила огненный путь по моему боку, скользнула под спину и притянула меня, прижимая к себе так плотно, что я почувствовала каждый жёсткий мускул его пресса и безжалостную твёрдость в районе его пояса. Дыхание перехватывало. Мои пальцы бессильно скользнули по его светлым волосам, затем впились в плечи, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте. — Ты… — он проговорил хрипло, его губы обжигали мое ухо, шею, ключицу. — Ты знаешь, что сделала? Целый день. Весь чёртов день у меня перед глазами было это фото. Его рука на моём бедре сжалась сильнее, почти до боли, и странным образом это было не больно, а невыносимо приятно. Другая ладонь скользнула вверх, к застёжке моего платья на спине. — Я не могу… больше… думать ни о чём, кроме того, как снять с тебя эту чёртову ткань, — он выдохнул признание прямо в кожу моего плеча, и его зубы слегка задели ключицу. Я запрокинула голову, позволив ему делать всё что угодно, издавая лишь короткие, задыхающиеся стоны. Его пальцы нашли застёжку моего платья на спине. Но вместо того, чтобы расстегнуть, он замер. Его дыхание, ещё секунду назад горячее и порывистое у моего плеча, на мгновение затихло. Он вспомнил про следы. — Тебе… не больно? — его шёпот был грубым от страсти, но в нём прорвалась та самая, знакомая до боли осторожность. Вместо ответа я медленно, намеренно выгнулась в спине, подобно кошке. Мои лопатки сошлись, а грудь подалась вперёд, навстречу ему, подставляя застёжку под его пальцы. Это движение не причинило ни малейшей боли — лишь приятное напряжение в мышцах, наконец-то свободных от оков. Мои губы, всё ещё чувственные от его поцелуя, нашли впадину у основания его горла — его яремную ямку. Я оставила там медленный, влажный, откровенно соблазняющий поцелуй, чувствуя, как под моими губами бешено застучала его кровь. — Совсем не больно, — прошептала я прямо в его кожу, и мой голос прозвучал низко и вкрадчиво. — Теперь… сними это. Это был и приказ, и разрешение, и просьба, слившиеся воедино. И на этот раз его пальцы не дрогнули. Щелчок застёжки, и ткань платья мягко сползла с моих плеч, открывая взгляду кружевное бельё цвета мяты и пышный, неровно вздымающийся бюст, который он так жаждал увидеть. Его пальцы, выписывавшие круги по кружеву, нашли застёжку лифчика. Один уверенный щелчок — и напряжение ослабло. Тонкие бретельки соскользнули с плеч, и он, не отрывая от меня горящего взгляда, медленно стянул ткань, открывая меня полностью. Воздух с резким свистом вырвался из его лёгких. Его восхищение было почти осязаемым. Но тут его взгляд, скользивший по изгибам, наткнулся на то, что заставило его замереть. На моём ребре, чуть ниже груди, лежало тёмно-багровое пятно — след от контактов шокера. Уродливый, не стираемый след тех часов, что разделяли «до» и «после». Он не отпрянул. Не поморщился. Его лицо исказилось не отвращением, а чем-то гораздо более глубоким — болью, яростью и… нежностью. Он медленно, с невероятной осторожностью, приблизил губы не к груди, а к этому шраму. Его поцелуй был лёгким, как прикосновение пера, горячим и безмолвно клянущимся. — Крис… — моё дыхание сорвалось, превратившись в прерывистый стон, когда его губы, наконец, нашли свою главную цель. Его ладони, уже без преград, охватили меня, а пальцы стиснули так, что по телу разлилась сладкая, почти болезненная волна удовольствия. Я откинула голову назад, впиваясь пальцами в его плечи, полностью отдаваясь этому вихрю. Боль, страх, воспоминания — всё это сгорало в огне его прикосновений, оставляя лишь животную, всепоглощающую жажду. Его прикосновения были исцеляющим огнём, сжигающим последние призраки. Но мне было мало быть просто объектом его поклонения. Та же энергия, что заставляла меня танцевать, требовала выхода. Когда его губы снова захватили мои, я ответила с новой, дикой силой. Мои руки соскользнули с его плеч, прошлись вниз по его торсу, чувствуя каждый напряжённый мускул, и впились в пряжку его ремня. Резкий, металлический щелчок прозвучал как выстрел. Он вздрогнул всем телом, и в его глазах, на сантиметр от моих, промелькнуло что-то первобытное, такое манящее. Это был тот самый звук, который окончательно сорвал с него все оковы контроля. С низким, сдавленным рычанием он снова набросился на мою шею. Но теперь его поцелуи не были нежными. Это были жадные, влажные прикосновения, оставляющие на коже жгучую влагу и выбивающие из меня стоны. Его зубы впивались в нежную плоть у основания шеи, оставляя мелкие, болезненно-сладкие укусы, которые тут же сменялись ласковым засасыванием, обещая оставить наутро отметины. Его руки сжимали мои бёдра почти до боли, прижимая меня к себе так, что я чувствовала каждую линию его тела, каждую пульсацию его желания. Влажность между моих ног стала густой, навязчивой пульсацией, вторившей каждому жгучему прикосновению его губ и зубов на моей шее. Его рычание, низкое и дикое, вибрировало у меня в костях, сводя с ума. Мои пальцы, дрожащие от возбуждения, не прекращали своей работы. Пока он оставлял на моей коже обещающие синяки засосы, я расстёгивала его джинсы. Грубая ткань поддалась с глухим шелестом. Я впилась ладонями в его ягодицы, чувствуя, как они напрягаются под моими прикосновениями, и притянула его к себе ещё ближе, стирая последние миллиметры расстояния. — Чан… — его имя сорвалось с моих губ не как мольба, а как стон полной, безоговорочной капитуляции. Голова уже не соображала, казалось, всё мое тело и мозг пульсировали от возбуждения. Этот звук, казалось, добил его. Он оторвался от моей шеи, его дыхание было горячим и прерывистым. Его взгляд, затуманенный страстью, встретился с моим. В нём не осталось ни намёка на сомнение или контроль, только чистая, необузданная жажда. — Ты… — он не закончил, просто впился взглядом в мои распахнутые глаза, будто ища в них последнее подтверждение. Голова кружилась, мир сузился до столешницы, до его тела, прижатого к моему, до влажного тепла, растекающегося внутри. Я была полностью потеряна, и это было самым сладким ощущением на свете. Его руки скользнули под мои бёдра, и одним плавным, но решительным движением он приподнял меня на столешнице, сдвинув всё, что мешало. — Я не могу больше ждать, — его голос прозвучал как скрежет камней, обжигающий и без того разгорячённую кожу. — Я не буду. В его словах не было просьбы — лишь констатация факта, от которого перехватило дыхание. Мои ноги сами собой сомкнулись на его пояснице, впиваясь пятками в напряжённые мышцы, притягивая его ближе. Резкий, влажный стон вырвался из моей груди, когда он вошёл в меня одним глубоким, безжалостным движением, заполнив всё пустое пространство, всю ту пустоту, что копилась все эти долгие дни. Мои пальцы впились в его плечи, цепляясь за них как за единственное спасение в этом водовороте ощущений. Он не дал опомниться, не дал привыкнуть, как начал движение. Всё внутри горело, жаждало его, и прямо с этой секунды начало взрываться фейерверками с каждым толчком. С каждым резким, властвующим движением, подпитываемым долгим ожиданием. Каждый толчок отзывался глухим стуком моего тела о столешницу, смешиваясь с нашими прерывистыми стонами и хриплым, надрывным дыханием. Он вглядывался в моё лицо, словно пытаясь запечатлеть каждое выражение наслаждения, каждый вздох, каждый замутнённый взгляд. Шквал нежности, переплетённой с агрессией, заботливости, соединённой с поглощающей страстью и упоением, доводили меня до исступления, заставляя задыхаться и крепче сжимать плечи Криса. — Господи, Чан… — его имя сорвалось с моих губ сдавленным, хриплым стоном, когда он на миг полностью вышел и тут же резко снова вошёл в меня одним глубоким движением. Он не дал опомниться. Его ритм был диким, неистовым. Каждый толчок отзывался глухим стоном из моего осипшего горла. Я не могла громче, но всё мое тело желало этого – кричать, рассыпаться от удовольствия на миллионы кусочков и собираться воедино. — Да… вот так… — его голос был хриплым шёпотом прямо у моего уха, и каждый его выдох обжигал. Из моего горла рвались короткие, надрывные всхлипы, когда он ускорялся, и томные, протяжные стоны, когда его движения замедлялись, становились томными и выматывающими. Дразнящими. Будто он сам не хотел закончить раньше времени, потому и замедлялся. Его дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, хриплые вздохи. Я чувствовала, как напряжение в нём достигает пика, и это становилось последней каплей для меня. — Я… — я попыталась предупредить, но вместо слов из груди вырвался долгий, срывающийся крик, когда он коснулся большим пальцем клитора, проводя по нему несколькими грубоватыми круговыми движениями. Волна оргазма накрыла меня с головой, выжигая изнутри всё, кроме белого, ослепляющего света. С моим криком его собственное сдерживание рухнуло. С низким, сдавленным рыком он достиг кульминации, его тело напряглось в последних толчках. Тишину нарушало лишь наше тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Он не двигался, его лицо было прижато к моей шее, а я всё ещё держалась за его плечи и обнимала ногами, как единственную опору здесь. — Знаешь… — хрипло прошептала я, когда Чан отстранился, бережно ставя меня на ноги. — А у меня для тебя есть подарок. — Разве может быть что-то лучше… — тихо произнёс он, зачёсывая пальцами свои пропотевшие волосы назад, — …чем то, что сейчас было? В его глазах всё ещё стоял туман страсти, но сквозь него пробивалась лёгкая, счастливая усталость. Я, шатаясь, подошла к стулу, на котором оставила сумку, и достала оттуда покупку. — Может, — с загадочной улыбкой протянула я ему плоскую коробку. Он взял её с любопытством, приподняв бровь. Снял крышку, раздвинул тонкую бумагу и замер. Затем из его груди вырвался сдавленный, радостный смешок. На дне коробки лежала белоснежная футболка. На груди её красовалась чёрная надпись, выполненная в элегантном, почти невинном шрифте: «Dirty mind». Он поднял на меня взгляд, и в его глазах вспыхнули те самые знакомые искорки озорства. — Это… — он покачал головой, не в силах сдержать широкой улыбки, — …самое точное описание происходящего, что я видел. И самое идеальное. Он достал футболку и прижал её к груди, словно это была не просто вещь, а некий знак, подтверждающий всё, что было между нами. — Я надену её на одно из шоу.

***

Кабинет доктора Кима пах древесиной и спокойствием. Я, развалившись в мягком кресле, с жаром рассказывала о последних днях: о возвращении к работе, о поддержке друзей, о безумной, исцеляющей страсти, что снова соединила меня с Чаном. Доктор Ким, молча слушавший, отложил свой планшет. Его обычно нейтральное лицо было серьёзным. — Сумин-сси, — начал он, и его тон был не осуждающим, а скорее предостерегающим. — Как коллега коллеге… то, что вы описываете, звучит не как стабильное улучшение. Вы сейчас — эмоциональная бомба с тикающим внутри механизмом. Он сделал паузу, давая мне осознать его слова. — Резкий подъём после глубокой травмы, гиперсоциальность, импульсивность… Ваша психика, пытаясь спастись, могла запустить защитный механизм. Опасность в том, — он посмотрел на меня прямо, — что один неверный триггер, одна неожиданная встреча… и этот внутренний взрыв может направить всю вашу энергию не в созидание, а в разрушение. Прежде всего — вас самих. Давайте вместе проследим, чтобы это «лучше» было прочным фундаментом, а не пиротехническим взрывом.

***

Неделя пролетела в бешеном ритме. Подъём в шесть, больница, а потом долгие вечера за ноутбуком. Я готовила презентацию для медицинской конференции первого сентября, оттачивая каждое слово, каждый слайд, заставляя бедного Чана быть по десять раз моим слушателем с секундомером, отсчитывающим ровно пятнадцать минут. Тема горела во мне — новый метод малоинвазивного вживления полимерного гипса при переломах позвоночника. Моя разработка могла сделать дорогостоящее лечение доступным для тех, кто не мог себе его позволить. Эта мысль придавала мне сил, становясь ещё одним кирпичиком в фундаменте моего возвращения. Первого сентября я стояла за трибуной в переполненном конференц-зале. Передо мной — море профессиональных, оценивающих лиц. Я сделала глубокий вдох и начала. Слова лились сами собой. Я говорила о полимерах, о биосовместимости, о послеоперационных результатах. Я видела, как коллеги кивают, кто-то делает пометки. Я чувствовала себя на своём месте. Сильной. Компетентной. Нужной. — …Таким образом, — голос звенел от уверенности, я сделала паузу для акцента, растягивая улыбку для «публичности», мягкую, немного лукавую, но властвующую, — метод позволяет не только снизить финансовую нагрузку на пациента, но и минимизировать… ВСПЫШКА. Резкая, ослепительная. Прямо в лицо. Щелчок камеры. Мир не поплыл. Он схлопнулся. Сердце не просто заколотилось — оно вырвалось на свободу, дико и бешено заколотившись где-то в горле, перекрывая дыхание. Воздух вылетел из лёгких и не возвращался. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но грудь была сжата невидимыми тисками. Конференц-зал поплыл, края зрения почернели, оставив лишь туннель, в конце которого — тот самый склад. Я почувствовала шершавый бетон под коленями, запах пыли, крови и собственного страха. Звон в ушах нарастал, заглушая шепот в зале, превращаясь в оглушительный гул. Ладони стали ледяными и липкими, пальцы онемели, сжимая край трибуны с такой силой, что костяшки побелели, тело пробрала неунимаемая дрожь. По спине, по тем самым шрамам, пробежали ледяные мурашки, а внутри всё обратилось в огонь. «Дыши, — приказала я себе, но команда не доходила до тела. — Просто дыши». Но тело не слушалось. Оно помнило. Помнило беспомощность. Помнило, что значит быть объектом. Вещью в кадре. Ноги подкосились. Я отшатнулась от трибуны, едва удерживаясь на ногах. Вся та уверенность, вся энергия, что переполняла меня последние дни, вытекала стремительно и безвозвратно, оставляя после себя лишь леденящий, парализующий ужас. «Эмоциональная бомба с тикающим механизмом». Слова доктора Кима прозвучали в голове с пугающей, пророческой ясностью. Тик. Взрыв. Воздух. Нужен воздух. Стены конференц-зала сомкнулись, давя виски, сжимая лёгкие. Я, не видя ничего вокруг, пробилась к выходу, оттолкнув тяжёлую дверь на балкон. Первый порыв прохладного, предгрозового ветра ударил в лицо, но дышать не стало легче. Дыхание по-прежнему было коротким, свистящим, не наполняющим. Я отшатнулась от шума за спиной и прислонилась к холодной бетонной стене, медленно сползая по ней на пол. Колени подогнулись, поджавшись к груди. Я уставилась в серое, низкое небо, в клубящиеся тучи, пытаясь зацепиться взглядом за что-то стабильное, неподвижное. Считай облака. Считай секунды. Дыши. И пока паника, отступив, оставляла после себя дрожь и пустоту, в голове, чётко и неумолимо, как тиканье метронома, зазвучала другая мысль. Не эмоциональная, а холодная, алгоритмичная. Мысль-приказ, рождённая не страхом, а извращённой логикой ОКР, которая уже вплелась в сознание. Побег. Не просто уйти с балкона. Уйти от всего. Мысль отскакивала от стенок черепа, обрастая «логичными» доводами. Ты не справишься. Следующая вспышка. Следующий взгляд. Они все видят твой страх. Ты — дыра в безопасности Чана. Ты — проблема. Проблемы нужно изолировать. Устранять. Нужно бежать. Я закрыла глаза, вжимаясь в холодный бетон. Это не было паническим желанием спрятаться. Это было решение. Стратегия. И самое ужасное, что в этот момент, в тишине после бури, оно казалось единственно верным. Нужно было передохнуть. От всего. И для этого нужно было сбежать. Внутри меня произошёл тот самый взрыв.