Часть 24. Побег Сумин.

Крышу сорвало с петель. Кукуха поехала. Так это называют? Связавшись с начальством, я взяла неограниченный отпуск. Мне его тут же одобрили, учитывая, что вообще не ожидали моего скорого возвращения к работе. Следующим звонок был доктору Киму, пока я, гонимая паникой, уже бежала по улицам города к дому. Максимально кратко поведав о ситуации его автоответчику, я сообщила, что уеду. И бросила трубку. Мир вокруг меня не переставал шататься, крутиться, сменяться разными красками слишком быстро. Словно я комета, мчащаяся с огромной скоростью, и словно губка, не способная впитать окружающей среды, ибо и так переполнена. Я практически не отдавала себе отчёта, закидывая в сумку какие-то футболки, какое-то платье, зубную щётку, но без пасты. Крем для лица, но не тоник. Я металась по комнате, как затравленное животное, не видя, что беру. Мысль была одна: исчезнуть. Найти место, где я смогу успокоиться. Замедлиться. Включить голову. Но краски и картинки продолжали мелькать передо мной, будто обещая, что спокойного места я нигде не найду. Хотелось от безысходности выть и рвать на себе волосы... Если бы они были. В короткие промежутки проясняющегося разума я осознавала, что еду в аэропорт. Что звоню Чану, попадая на автоответчик. Лицо горело, пульс зашкаливал более 150 ударов в минуту, и даже его подсчет не возвращал меня на землю. Это была агония разума, длящаяся часами. Паническая атака, застрявшая в горле до сих пор. Обсессия. — Чанни... — мой голос сорвался, и я сглотнула ком в горле. — Мне... мне нужно уехать. Ненадолго. Просто... передохнуть. Прийти в себя. Я... я свяжусь. На неопределённый срок. Я положила трубку, не сказав «люблю тебя». Эти слова застряли где-то глубоко внутри, под слоем паники. Я не осознавала себя, не анализировала, что творю: я просто бежала. Я мчалась. Я потеряла ориентир, и теперь неслась, куда глаза глядят. Аэропорт, паспортный контроль, самолёт — всё это было, словно карусель. Прорывалась лишь одна мысль, навязчивая и ритмичная, как мантра: «Тише. Дальше. Спрятаться». Я не спала, не ела, просто смотрела в иллюминатор на проплывающие облака, чувствуя, как острое лезвие паники понемногу притупляется, сменяясь оглушающей пустотой. В первые выдохнуть я смогла, лишь когда оказалась невероятно далеко – из Кореи меня занесло в Денпасар, Бали. Не роскошный курорт, а небольшое село, ветхий домик у берега океана. Внутри пахло солью, влажным деревом и пылью, это и привело меня окончательно в чувства. Не было кондиционера, телевизора, Wi-Fi. Даже электричество, как объяснил хозяин, подавалось только на несколько часов вечером от генератора. Я бросила сумку на пол и вышла на маленькое крыльцо. Воздух был густым, влажным и тяжёлым, словно касающимся плечей, просящим остановиться. Осознать. Доносился рокот океана, сообщающий, что я и так на краю. Бежать некуда. Я смотрела на набегающие волны, чувствуя, как дрожь в руках понемногу стихает. Никто не трогал. Никто не видел. Никаких вспышек. Никаких ожиданий. Только я, солёный ветер и бесконечный шум прибоя, который, казалось, смывал с меня слой за слоем всё — и боль, и страх, и саму память. Я опустилась на тёплые доски крыльца, поджав под себя онемевшие ноги. Сначала это были просто тихие, прерывистые всхлипы, с которыми я пыталась бороться, сжимая веки. Но потом плотина прорвалась. Глухие, надрывные рыдания вырвались из самой глубины груди, сотрясая всё тело. Я закрыла лицо ладонями, как будто могла спрятаться от самой себя, от этого позора, от этой всепоглощающей слабости. Слёзы текли сквозь пальцы, солёные и горькие. Они текли за публичный срыв, за испуганные лица коллег, за разбитую презентацию. За тот ужас в глазах Чана, который будет, когда он наконец получит моё сообщение. За то, что я снова стала проблемой, которую нужно решать, хрупким сосудом, за которым нужен глаз да глаз. Словно у меня прорвало плотину: я плакала навзрыд, громко, шумно, всё сильнее прижимая ладони к глазам от отчаяния. Горло саднило, глаза щипало. Я была наедине с собой, и никто не смог бы меня обсудить – рыдая, я не могла избавиться от эмоционального шторма внутри. Всех слез было недостаточно, чтобы облегчить мою боль. И тогда я не удержалась от крика. Громкого, протяжного, леденящего даже мою собственную душу, вырываюшим все чувства на свободу. Я вкладывала в эти крик и слёзы все пережитые эмоции, кричала всё больше и больше, как можно громче и отчаяннее, пока внутри меня не завязался бы тугой узел и не накрыла пустота, пока собственный крик не перерос бы в хрип, от которого ничего не осталось бы. Когда этот всплеск прошел, паника отступила не до конца. Она затаилась где-то глубоко в рёбрах, сжимаясь холодным комом. И к этому добавилась новая волна — муторная, подкатывающая к саднящему горлу горькая тошнота. От усталости, от пережитого адреналина, от этого чужого, влажного воздуха, который было так тяжело вдыхать. Время шло, я сидела, раскачиваясь на пороге своего убежища, и уже тихо плакала. Плакала, пока глаза не опухли, а горло не сжалось в болезненный спазм. Пока отчаяние не выдохлось, оставив после себя лишь оглушительную пустоту, солёный привкус на губах и раздраженную, натянувшуюся кожу под веками. Слёзы иссякли так же внезапно, как и начались, оставив после себя лишь спазмированные, сухие рефлекторные всхлипы. Я сидела, уставившись в темнеющий океан, и в голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль. Я так старалась. Так старалась быть нормальной. Вернуться к работе, улыбаться, шутить, любить... Вести себя так, будто со мной ничего не случилось. А всё, чего я добилась — это публичный срыв. Я всё испортила. Снова. И Чану... Горло сжалось от нового подступающего кома. Чану я приношу только проблемы. Одни сплошные переживания. Он должен быть на сцене, сиять, творить, а вместо этого получает сообщение от сумасшедшей девушки, которая сбежала на край света. Солнце окончательно утонуло в океане, и небо из багрового превратилось в глубокую, бархатно-синюю бездну. Первые звёзды зажглись над головой, такие приглушённые и молчаливо сочувствующие. И тут, словно удар током, меня пронзила мысль: Чан. Я в автоответчик сказала, что свяжусь. Он наверняка в панике... Ему нужно знать, что я в безопасности. Я должна позвонить. Я лихорадочно полезла в карман за телефоном. Холодный, мёртвый экран не отреагировал ни на одно прикосновение. Я в отчаянии тыкала в кнопку включения, но ничего. Зарядка. Я не взяла зарядку. В той сумке, набитой впопыхах, не было зарядного устройства. А в хижине – света. И тогда я просто осталась сидеть на этих теплых ступеньках, наблюдая за поступившей темнотой в уединении, словно отшельник. И самое ужасное было в том, что часть меня вздохнула с облегчением. А другая кричала от стыда. – Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене... И я вижу свежие шрамы... На гладкой, как бархат спине... Мне хочется плакать от боли... Или забыться во сне... – медленно покачиваясь, я напевала русскую песню с совершенно отсутствующей и опустошенной интонацией. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони и побрела по тёмной улице. Посёлок был не то, чтобы спящим — где-то играла тихая музыка, слышался смех, но моя одинокая фигура с пустым взглядом явно выбивалась из общей картины.

Где твои крылья...

Которые нравились мне?

Я зашла в первый попавшийся бар с открытой верандой. — Извините, — мой голос прозвучал сипло. — Можно зарядить телефон? Бармен,не отрываясь от разговора по телефону, просто покачал головой. В следующем месте, маленьком семейном отеле, на меня посмотрели с подозрением и вежливо, но твёрдо отказали. Я уже готова была сдаться, когда увидела бар с соломенной крышей, выходивший прямо на пляж. — Пожалуйста, — я уже почти не надеялась, показывая мёртвый телефон. — Мне только позвонить. Пожилой бармен с добрыми глазами посмотрел на меня, на мои заплаканные глаза, и кивнул. — Пятнадцать минут, — сказал он на ломаном английском, указывая на розетку за стойкой. Он принёс мне стакан воды с кусочком лайма и зарядку, и я, прижимаясь к стене, стала ждать, медленно отпивая тёплую воду. Немного легчало, и ко мне подсела женщина. Невысокая, с тёмной кожей, в ярком саронге. Её лицо было испещрено морщинами, но глаза лучились спокойной мудростью. — Тяжёлый день, — сказала она по-английски. Её голос был низким и мелодичным. Я лишь кивнула. — Я Лили, — тихо и мелодично представилась она. — Я слушаю людей. Иногда помогаю разобраться в штормах внутри. Можно сказать, подрабатываю психологом для потерявшихся душ. Иногда... чтобы найти дорогу, нужно сначала признаться, что ты заблудился. Заходи ко мне, поговорим по душам. – Как-нибудь обязательно загляну, – против воли натягиваю совершенно неискреннюю улыбку. Лили мягко улыбнулась, словно зная, что обещание «как-нибудь загляну» рождено вежливостью, а не искренним намерением. — Мой дом с красной дверью и горшком с жасмином, — тихо сказала она, указывая рукой в сторону, противоположную пляжу. — Ты всегда будешь желанной гостьей, когда почувствуешь, что готова. Она не стала настаивать. Легко коснувшись моей руки в знак прощания, она растворилась в ночи. Я осталась одна, снова пытаясь заглушить подкатывающую тошноту остатками тёплой воды с лаймом. Горло сжималось, а желудок сводило неприятной судорогой. Наконец бармен жестом подозвал меня и протянул телефон. Кабель он, конечно, оставил себе. Сердце заколотилось, когда я нажала кнопку включения. Экран ожил, показывая жалкий процент заряда — ровно столько, чтобы сделать один-единственный звонок. И тут же телефон завибрировал, оповещая о пропущенных вызовах и сообщениях. Десятки. От Чана. От Хёнджина. От всех. Моим первым желанием было снова выключить телефон. Но я сжала аппарат и, сделав глубокий вдох, приняла очередной входящий вызов. — Алло? — мой голос прозвучал сипло и неуверенно. — Сумин-а. — Голос Чонина был ровным, без привычной подковырки, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты где? Прежде чем я успела ответить, я услышала на заднем плане приглушённые голоса, скрип стульев, сдержанное дыхание. Я была на громкой связи. — Я... — язык заплетался. — Где-то на Бали. Тихий, общий выдох пролетел в динамике. Никто не кричал, не требовал объяснений. Эта тихая тревога была хуже любых упрёков. — Мы видели трансляцию с конференции, — тихо сказал Чонин, и его слова повисли в воздухе. За его спиной кто-то сдавленно выдохнул. Прозвучал знакомый, низкий голос Хана: «Держись, Сумин-а». А потом... потом я услышала дыхание Чана. Он не говорил ни слова, но его молчание было оглушительным. Чонин, как будто чувствуя, что я вот-вот разорву связь, заговорил снова, мягко, но настойчиво: — Никто не злится, понимаешь? Все просто... очень переживают. Чанни... — он сделал крошечную паузу, — он уже был готов сорвать всё и лететь куда глаза глядят. Мы его кое-как удержали. Потому что знали, что тебе нужно пространство. Но, лисичка-сестричка... — он использовал прозвище, и от этого стало ещё больнее, — ...просто давай иногда знать, что ты жива. Ладно? Я вся дрожала, как в лихорадке, и слова путались, наскакивая друг на друга. — Нет... ничего не срывайте... пожалуйста, — я выдохнула, и голос снова предательски дрогнул. — Я... мне просто нужно... побыть одной. Я... Слёзы хлынули с новой силой, горькие и бессильные, хотя казалось, что там пустыня, и плакать было больше нечем. Я пыталась вдохнуть воздуха, но каждый раз выходил всхлип, становясь всё громче и громче. — Прости... — прошептала я, зная, что Чан услышит, — Прости, что я такая... такая никчёмная. Только и делаю, что подвожу... — Сумин-а, всё хорошо, — голос Чонина прозвучал собранно и твёрдо, пытаясь пробиться сквозь мою истерику. — Слышишь? Никто не злится. Никто. И тут в трубке послышалось движение, сдавленный вздох, и его голос. Голос Чана. Грубый от сдерживаемых эмоций, но такой родной. — Лисичка, я теб... Он не успел договорить. Экран телефона погас, оставив в ушах лишь эхо его голоса и незаконченное признание. Я сидела за этой барной стойкой, даже на некоторое время снова резко перестав рыдать от резкого чувства опустошения и разочарования прервавшимся звонком, и сжимала в руке мёртвый телефон. А когда это снова подкатило, мои губы задрожали, тошнота усилилась, и соленые дорожки на щеках, не успев высохнуть, снова намокли. Следующие несколько дней слились воедино, выстроившись в новый, энергосберегающий ритм. Просыпаться было тяжело. Тело, сбросившее адреналин и шок, отвечало глухой, тотальной усталостью. Это была не депрессия, я понемногу могла восстанавливаться. Как опустошенной сосуд, который поставили под слепой дождик. Когда-нибудь он обязательно наполнится снова. С утра, преодолевая лёгкое головокружение и подташнивание, я брела к океану. Солёная вода становилась лекарством — она держала тело, заглушала мысли, а шум волн вымывал из головы всё, кроме необходимости дышать и плыть. Потом — завтрак из местных фруктов, и радовало то, что это было бесплатно. Не пойман – не вор... С деревьев же, прям на пляже. Днём я лежала на кровати с дешёвыми детективами, купленными в лавке. Примитивные сюжеты не требовали вовлечённости, они были просто фоном, который отвлекал, давал новые эмоции, но, слава богу, не мои собственные. Поверхностные, не цепляющие за душу. К вечеру я выходила на прогулку, становясь немым наблюдателем. Я смотрела, как местные женщины несут на головах корзины с фруктами, как дети гоняют мяч, как туристы торгуются за сувениры. Их жизнь текла мимо, бурливая и настоящая, а я была лишь тенью на её окраине. А потом снова океан. Ночное купание стало ритуалом очищения. Я заходила в тёплую, тёмную воду и плыла, пока мышцы не начинали гореть. Пока не оставалось сил ни на слёзы, ни на самокопание. Только тогда я возвращалась в свою тёмную хижину и проваливалась в глубокий, восполняющий сон. На восьмой день, когда я в третий раз наткнулась на один и тот же заезженный сюжетный ход в очередном бульварном романе, во мне разрослось разочарование. И на это я трачу свою жизнь? Топчусь на месте, прячась не только от мира, но и от самой себя. Жизненная энергия малыми каплями, но возвращалась ко мне. Но это было слишком медленно. И я вспомнила о красной двери и жасмине. Лили приняла меня без удивления, будто ждала. Весь день мы говорили. Вернее, говорила в основном я. Я вывалила на неё всё — про плен, про страх, про конференцию, про панику, про чувство вины перед Чаном. Она не давала советов. Она задавала вопросы. Тихие, точные, которые заставляли смотреть на всё под другим углом, будто она аккуратно раздвигала заросли моих мыслей и показывала дорогу. К вечеру в голове, впервые за долгое время, прояснилось. Я собралась уходить, чувствуя, как накатывает знакомая, выматывающая усталость. — Спасибо, — сказала я, и это было искренне. — Я... наверное, пойду. Устала уже. Лили не ответила. Она посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом, в котором читался не психоанализ, а какая-то возрастная женская мудрость. Она молча встала, подошла к старому комоду и вынула оттуда небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой. Протянула его мне. Я развернула. Внутри лежала картонная коробка. Я прочитала название, и мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Тест на беременность. Ебанутая? Я подняла на Лили взгляд, полный непонимания и скепсиса. — Шутите? — я выгнула бровь, мои пальцы сжали коробку. — Я на противозачаточных. Вывод такой себе. Лили медленно покачала головой, её лицо оставалось спокойным. Конечно, сельский психолог, не отличающий ПТСР и нервный срыв от беременности. Я б у нее ещё за квалификацию спросила. — Это лишь моё подозрение. Твоя усталость... она другого рода. И твои слёзы. Ты вся — будто земля, в которую посадили новое семя, а она ещё не знает, радоваться ли или сопротивляться. — Она мягко улыбнулась, наблюдая, как моя бровь ползет всё выше вверх, преисполняясь скептичности. — Ничего плохого не случится, если ты просто убедишься, что я не права. Обратная дорога в хижину казалась длиннее обычного. Я сжимала коробку с тестом, и её углы впивались в ладонь. Тихое просветление, наступившее после разговора с Лили, начало размываться, вытесняемое накатывающей волной паранойи. Мозги она прочищает недурно, да. Слишком недурно для простой деревенской «психологини». А что, если это не просто помощь? Что, если это ловушка? Они высматривают одиноких, потерянных женщин, входят в доверие, а потом... Потом узнаю́т, беременны ли они. И затягивают в свою секту. Я зашла в хижину, запирая её на щеколду, словно за мной могли уже идти. Прижалась спиной к деревянной стене, размышляя дальше. В голове проносились обрывки статей о самых мрачных культах, которые как раз начинали с ментальной поддержки. Я уставилась на коробку, как на змею. Она была самой обычной, купленной в местной аптеке. Но разве это что-то доказывает? «Твоя усталость... она другого рода». Слова Лили звучали в ушах, обретая новый, зловещий смысл. Не мудрость, а манипуляция. Попытка навязать мне идею, которой нет. Я швырнула тест на кровать и отошла к окну, глядя на океан. Но теперь его бескрайность пугала. Всё пугало. Будто на меня только что положили глаз. Мысль о том, что я сама, так беспечно, выложила Лили всё — и про плен, и про своё одиночество, и что никто не знает моего точного местонахождения, — ударила с новой силой. Я была идеальной жертвой. Я сама себя ей назначила. Браво. Океан в тот вечер не принёс облегчения. Каждый шорох волн о песок казался шагом за спиной. Я плыла до успокоения, но страх не вытеснился. Вернувшись в хижину, я остановилась на пороге. Моя кровать, залитая лунным светом, казалась слишком открытой, слишком уязвимой. Любой, кто заглянет в окно, увидит меня. Любой, кто войдет в дверь... Идея пришла внезапно, рождённая отчаянием и обострившимся инстинктом самосохранения. Я схватила подушки и скомканное одеяло, набила из них подобие человеческой фигуры и уложила на кровать. Пусть думают, что я здесь. Потом я прошла в маленькую, тесную ванную. Там была единственная, кроме входной, дверь, которая запиралась изнутри на маленький, но прочный крючок. Над ванной, для шторки, были вбиты два массивных крюка в стене. Этого хватило. Дрожащими руками я развесила уличный гамак, превратив тесное пространство в подобие кокона. Здесь было душно, пахло сыростью и плесенью. Но чуточку безопаснее. Утро не принесло облегчения. Я провела ночь в гамаке, вцепившись в его края. Сон был тревожным и прерывистым, тело ныло от неудобной позы, и всё время казалось, что по моему домику кто-то ходит. С первыми лучами солнца я выбралась из своего укрытия и снова оказалась перед кроватью. Взгляд упал на коробку с тестом, лежащую там, где я её бросила. Мысль пронеслась чётко, внезапно. Они не просто так дают тесты. Им нужны беременные? Для пополнения секты. Ну не жертвоприношения же? Ебанули меня черти принестись в какую-то деревеньку... Я знала, что беременности быть не может. Я принимала таблетки. Всё это было абсурдом. Но если эта Лили и правда связана с чем-то плохим, то отрицательный результат — мой пропуск к безопасности. Это докажет, что я для них бесполезна. Я решительно схватила коробку и направилась в ванную. Сделав всё по инструкции, поставила тест на край раковины и отвернулась, уставившись в стену, пытаясь не смотреть на часы. Я думала только об одной-единственной полоске, которая станет моим доказательством того, что я — неподходящий материал для их больных планов. Секунды тянулись в оглушительной тишине, нарушаемой лишь бешеным стуком сердца в ушах. Именно в этот момент, пытаясь отвлечься, мой взгляд бессознательно скользнул по щели под входной дверью, а затем — по самой двери. Что-то не то. Я медленно повернула голову. Замок. Тот самый старый, не очень надёжный крючок, на который я запиралась... Его не было. На его месте зияли два свежих, светлых отверстия в древесине, будто его выкрутили. Глаза в шоке округлились. Воздух перестал поступать в лёгкие. Кто-то был здесь. Ночью. Паранойя перестала быть паранойей. Она стала осязаемой, физической угрозой, дырой в двери, смотрящей на меня, словно пустой глазницей. Я ворвалась в комнату, схватила сумку и начала скидывать в неё все свои шмотки. Одно мгновение — и я заканчиваю сборы и буду валить на все четыре. Надо только забрать зубную щётку из ванной. А то мало ли... Я вернулась в ванную, и мой взгляд упал на белую пластиковую полоску, всё ещё лежавшую на краю раковины. И мир перевернулся. Всё, что было до этого — страх, паранойя, взломанная дверь, — померкло перед тем, что я увидела. Две полоски. Нечёткие, но не оставляющие места для сомнений. Мозг отказывался верить. Он пытался найти логику, цепляясь за обрывки знаний. КОК. Антибиотики. Стресс. Ложноположительный результат. Может, у меня проблемы с почками? Но всё это были лишь слабые попытки ухватиться за рушащуюся скалу. — Как? — это был даже не шёпот, а хриплый выдох, полный такого всепоглощающего недоумения, что у меня подкосились ноги. Я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Взгляд прилип к этим двум полоскам. Они были реальны. У меня не двоилось в глазах. И в этот миг осознание обрушилось на меня разом. Лёгкая, но постоянная тошнота. Необъяснимая, выматывающая усталость. Обострившееся обоняние. Слёзы, которые лились так легко. Это не было исцелением. И это не было новой травмой. Я стояла, не в силах пошевелиться, смотря на доказательство того, что моё тело больше не принадлежало только мне. И тишину вокруг разрывал лишь один вопрос: что теперь делать?

***

Аэропорт был другим видом пустоты — шумным, обезличенным, наполненным жизнью, к которой я совершенно не принадлежала. Я сидела у окна, подключив наконец-то телефон к переносной зарядке, и пальцы сами потянулись к поисковой строке. Ответ выскочил мгновенно. «Рифампицин значительно снижает эффективность комбинированных оральных контрацептивов за счёт индукции печёночных ферментов и ускоряет их выведение... Рекомендуется использование барьерных методов контрацепции...». Я опустила телефон и медленно вытащила из сумки три вещи. Поставила их на пластиковое сиденье рядом с собой. Слева — упаковка Рифампицина. Антибиотика. В центре — блистер Джесс. КОКи. Справа — тест с двумя полосками. Итог. Я сидела и смотрела на этот сюрреалистичный набор, поджав недоумённо губы. Док, прописывая антибиотик, не сказал ни слова. Я, будучи врачом, в огне травмы и паники, и не вспомнила. Ирония была потрясающей. Когда смеяться? Где тут шутка? В том, что моё тело, пережившее такие издевательства, носит новую жизнь? В том, что лекарство, призванное защитить, стало причиной краха всех планов? Или в том, что сейчас у меня осталось только это неожиданное «если»?

***

Самолёт, такси, ключ в замке. Дверь открылась, и меня встретила тишина. Воздух был спёртым и пыльным. Я бросила сумку на пол, и она издала гулкий стук, который тут же растворился в безмолвии. Я обвела взглядом комнату. Всё стояло на своих местах, но на всех поверхностях лежал тонкий слой пыли. Чан тут без меня не жил. Он, в принципе, и вообще больше никак не объявлялся. Уборка, звонки — всё потом. Я, не раздеваясь, плюхнулась на кровать, и привычные запахи дома смешались с пылью, создавая привкус забвения. Мысли вернулись к тесту. Ошибка. Гормональный сбой. Последствия стресса. Подделаный тест сектантки. Я потянулась к телефону, записываясь на УЗИ на завтрашнее утро. Как сотрудник, я могла пройти без очереди. Мне нужны были объективные ультразвуковые данные, а не эта... Профанация.

***

Кабинет УЗИ, место разрешения всех сомнений. Доктор Чо Мисо, моя коллега, водила датчиком по моему животу, её лицо было сосредоточенным. На экране мелькали серые тени, полости, ничего не значащие для непосвящённого взгляда. И вдруг она замерла. Её брови поползли вверх. Она пристально вгляделась в экран, приблизила изображение. — Вот, — она тихо произнесла, и в её голосе прозвучало не удивление, а констатация факта. — Плодное яйцо. И... да, вот эмбрион. Мир сузился до чёрно-белой картинки. Там, в глубине моего тела, пульсировала маленькая, тёмная запятая. — Судя по КТР... — Мисо измерила что-то курсорами, и цифры появились на экране. — Соответствует сроку... примерно 3 недели от зачатия. Акушерский срок – 6 недель. В голове пронесся мгновенный расчёт. 23 августа – последний интим. Сегодня 10 сентября. Да. Это был тот самый день. День, когда стены снова стали безопасными, а его прикосновения — единственным лекарством. Её слова повисли в тихом, прохладном кабинете. Практически месяц? Почти месяц я ношу... Этот крошечный комочек клеток, что был прямым, биологическим следом того единственного вечера, когда всё было хорошо. Даже слишком. — Сердцебиение на таком сроке только начинает формироваться, — тактично добавила Мисо, — сегодня мы его можем и не услышать. Но сам эмбрион визуализируется прекрасно. Всё идёт так, как должно. Она показала на экран. Там, в глубине моего тела, пульсировала маленькая, тёмная точка. Вот мне и доказательство, неоспоримый факт. Научный, объективный, как и хотела... – То есть... Почти месяц... – ошеломленно произнесла я, сканируя взглядом точку на экране. – ... как во мне развивается новая жизнь. – Ну, до месяца ещё чуть больше недели, – усмехнулась Мисо, убирая датчик и протягивая салфетку. Я вытирала живот от липкого геля, и мои движения были уже другими. Медленными, осторожными, будто под гелем скрывалось нечто хрупкое, а не собственная кожа. Мисо, печатая заключение, бросила на меня ещё один взгляд — на этот раз чисто профессиональный, оценивающий. — Сумин-а, я не буду читать тебе лекции, ты и сама всё знаешь, — начала она, её голос был мягким, но твёрдым. — Но я обязана это сказать. Ты похудела до состояния, когда просвечиваются рёбра, а подкожный жир почти ушёл. Это — не тот ресурс, из которого тело будет строить новую жизнь. Она отложила распечатку и посмотрела на меня прямо. — Если ты хочешь доносить этого ребёнка, начинать правильно и много питаться. Твоему организму нужны силы. И ему не с чего их брать. – Постараюсь, – всё ещё ошарашенная таким безоговорочным подтверждением, я опустила майку, поднимаясь. А-хре-неть. — Вот, что я тебе скажу, — она взяла оплату, но её взгляд был прикован ко мне. — У тебя матка в антефлексио, наклонена вперёд. При таком положении... — она слегка улыбнулась, — ...всё становится видно гораздо раньше. Уже через месяц, максимум полтора, ты сама увидишь у себя маленький, плотный бугорок прямо над лобком... Если, конечно, ты не начнёшь набирать вес. Но это – не есть хорошо. Выходила я, поглощённая в миллионы мыслей... И как сказать об этом Чану? Вопрос висел в воздухе всю дорогу домой. Маленький, плотный бугорок. Конкретный, физический признак, который скоро невозможно будет скрыть. Тянуть нельзя, нужно рассказать Чану. Рассказать... Но за это время он не объявился. Ни звонка, ни сообщения. Его молчание было громче любого крика. Оно подтверждало мои самые чёрные предположения: я стала проблемой, от которой он отгородился. Может, он и прав? Может, его жизнь без меня стала... спокойнее? Сама виновата, дура безмозглая. Но теперь речь шла не только обо мне. Ему нужно знать. Он имеет право знать. И я должна сделать этот шаг. Я остановилась посреди гостиной, сжав телефон. Сердце колотилось. Просто скажи, что вернулась. Скажи, что нужно встретиться. Потом... потом расскажешь всё лицом к лицу. Я сделала глубокий, дрожащий вдох и набрала его номер. Приложила трубку к уху. Гудок. Ещё один. И ещё шесть. Я уже открыла рот, чтобы, как только он снимет трубку... Восьмой, предпоследний перед автоответчиком. И тишина. Та, что наступает после обрыва. Ни автоответчика. Ни возможности что-то сказать. Ничего. Я застыла, всё ещё прижимая телефон к уху, вслушиваясь в эту тишину, как в бездну. Он был там. Он увидел мой вызов. И на восьмом гудке, в шаге от автоматического ответа, его палец нажал «Отклонить».