Часть 25. Побег Банчана.

Так прошли следующие полторы недели. За это время я ещё раз позвонила Чану, но снова не получила ответа. И оставила ему СМС, что я в порядке, и что я в городе. А в остальном… Возможно, после моих закидонов ему действительно нужен от меня перерыв. Постоянные выступления, шоу от JYP, различные номинации и награды, так ещё и новый альбом. Я всё понимала, и что в сложившейся ситуации виновата я со своим девиантным поведением, тоже. Поэтому решила максимально соблюдать рекомендации из посещённой недавно женской консультации — меньше стресса, больше развлечений и, конечно же, хорошо питаться. Нам же сегодня… ровно месяц. Эти дни я сосредоточилась на себе. Утро начиналось с йоги в парке. Потом — сеансы у доктора Кима, где мы не только прорабатывали травмы, но и выстраивали понимание будущего. В другие дни я бродила по выставкам, обедала в уютных кафешках. А сегодня я оказалась на мастер-классе по живописи. Всё, как по классике, с переносными мольбертами, красками, прямо в одном из парков посреди Сеула. Я всегда любила мельчить и обращать внимание на детали, поэтому, в целом, у меня выходила следующая картина — размазанные штрихи природы, кое-какие деревья, и… Очень детально прорисованная резная скамья, словно она и была изначально объектом рисования. И мне было спокойно, я даже поймала гармонию и внутренний баланс, пока прорисовывала все участки света и теней. После мастер-класса я не спеша брела по улицам, подставляя лицо осеннему солнцу, пытаясь впитать его. Путь мой лежал через небольшой, немодный торговый центр, куда заходили в основном местные жители. И вот я замерла перед витриной. Магазин назывался «Аист». За стеклом — крошечные комбинезоны, погремушки, мягкие пледы. Я смотрела не на них, а на своё отражение. Мягкое жёлтое платье, белая кофточка… Со стороны — просто девушка в милом наряде. Я вглядывалась в контуры своего силуэта, выискивая малейший намёк. Ничего не видно. Но я знала. Я медленно подняла руку и положила ладонь на низ живота, прямо под складками платья. И почувствовала некую плотность. Твёрдый, упругий бугорок, скрытый тканью и совершенно незаметный, но не на ощупь. И в этот самый момент, в отражении, за моей спиной, я увидела их. Двух парней в кепках и масках, старающихся быть незаметными. Но я узнала бы эти позы, эти взгляды из-под козырьков где угодно. Феликс и Йена. Я замерла, медленно, желательно незаметно, опустив руку обратно, а они, увидев, что я их узнала, медленно приблизились. В руках у них болтались пакеты. — Сумин-а, — первым нарушил тишину Феликс, его голос прозвучал приглушённо из-под маски, но в нём слышалось неподдельное удивление и осторожная радость. — Давно не виделись, — добавил Йена, его взгляд был тёплым, но внимательным. Он скользнул по мне, по витрине за моей спиной, и так же быстро вернулся к моим глазам. Они оба делали вид, что не заметили, перед чем я только что стояла. Этикет превыше всего. — Да, давно, — выдохнула я, чувствуя, как по щекам разливается краска. Я собралась с духом и сделала то, что полагалось. Неглубокий, но почтительный поклон. — Прошу прощения за своё поведение. За то, что заставила всех волноваться. Мой поступок был безответственным. — Не извиняйся, — тут же откликнулся Феликс, делая успокаивающий жест рукой. — Главное, что ты в порядке, — мягко поддержал Йени. Повисла неловкая пауза. Они переглянулись. Я знала, что они хотят спросить о многом, и о том, что за спиной. Но ни один из них не решался. — А… — я сглотнула, ловя момент. — Как… как Чан? У него всё хорошо? Йени почти незаметно вздохнул. Феликс потупил взгляд в асфальт. — Он… работает, — наконец сказал Чонин, подбирая слова. — Очень много работает. Готовится к новым выступлениям. Их слова были уклончивыми, а глаза говорили гораздо больше. Они сказали мне всё, что мне нужно было знать, даже не произнеся этого вслух. Он не просто «занят». Он прячется в работе. — Понятно, — кивнула я, чувствуя, как в груди снова затягивается знакомая, холодная пустота. — Передавайте… ему привет. Мы ещё пару минут постояли, обмениваясь ничего не значащими фразами о погоде, прежде чем снова разойтись. Они пошли своей дорогой, унося с собой пакеты и тяжёлый груз невысказанных вопросов. Несколько следующих дней я решила провести в добровольном заточении. Холодильник был забит полезной, приготовленной на неделю вперёд едой, но слова Чо Мисо о «гарантированном наборе веса» не отпускали. От чего на кухне выросла стопка картонных коробок: бургеры, картофель фри, крылышки и несколько бутылок колы. Мой план был простым и циничным: превратить постель в уютный кокон из свежих одеял и подушек и наслаждаться едой и сериалами. Медленно кончался вечер второго дня. Я утонула в подушках, закутанная в одеяло. На телевизоре шла новая дорама «Шеф-повар тирана», а рядом валялась коробка с пиццей и почти допитая кола. И вдруг экран телефона вспыхнул, отбрасывая синеватый отсвет на простыни. Сообщение от Чана. 여보 Всё в порядке? Ни привет, ни пока. Сухой, отстранённый вопрос, от которого по коже побежали мурашки. И в этот момент до меня дошло. Он не просто «занят». Он следил. Каким-то образом — через общих знакомых, может, даже через кого-то из службы безопасности — он знал, что я второй день не выхожу из дома. Хитрюжка. Держал дистанцию, но не утратил контроля. Я смотрела на эти три слова, и странное спокойствие не покидало меня. Весь этот день, вся эта неделя, наполненная йогой, красками и солнцем, сделали своё дело. Я взяла телефон и ответила.

Сумин

Прекрасно. Устроила марафон

дорам и вредной еды✨

Как твои дела? Надеюсь, ты

тоже находишь минутку для

отдыха между всем этим.

Сумин

Когда ты будешь готов, мне

есть что тебе рассказать.

Не срочно, просто… важно.

Я перечитала сообщение. В нём не было ни упрёка, ни давления, ни намёка на драму. Только лёгкость, забота о нём и правда — пусть и не вся. Я дала ему понять, что дверь для общения открыта, что я в порядке и думаю о нём. 여보 Рад, что ты отдыхаешь. У меня всё как обычно. Репетиции, встречи. 여보 Не беспокойся обо мне и не торопись с разговором. Сосредоточься на себе и здоровье. Сухие, обезличенные факты. Он намеренно создавал образ скучной, ничем не примечательной жизни, в которой нет места для меня. А второе сообщение было написано так, чтобы отрезать все пути к сближению. Каждое слово в нём было ножом, обёрнутым в вату заботы. «Не беспокойся обо мне» — ты мне больше не обязана. «Не торопись с разговором» — я не рвусь тебя видеть. «Сосредоточься на себе» — твоя жизнь теперь отдельно от моей. В груди что-то тихо и грустно щёлкнуло. Не было ни гнева, ни обиды — лишь лёгкая, усталая печаль. Как же я хотела сказать ему, всё, в чем я нуждалась сейчас, были его объятия. Я отложила телефон экраном вниз, затем моя ладонь сама нашла то место под майкой — всё ещё плоское для глаза, но уже такое твёрдое и значимое для прикосновения. Лёгкое, едва заметное движение пальцев по ткани стало убаюкивающим жестом. — Ничего страшного, — прошептала я в тишину комнаты, и голос мой прозвучал мягко и утешительно, пока я поглаживала живот. — Не обязательно сразу мчаться. Мы с тобой можем подождать ещё немного. Главное сейчас — это чтобы у нас с тобой всё было хорошо. В этих словах было терпение, которое приходит вместе с новой, огромной ответственностью. Его отстранённость не ранила так остро, потому что теперь я была не одна. Мои пальцы снова потянулись к телефону, будто против моей воли. Если он решил, что устал… если я действительно стала обузой… то что мне терять? Последняя попытка. Не требование, не упрёк. Просто… искренность. Я набрала сообщение, почти не думая, позволив словам идти прямо из самой раненой, одинокой части души.

Сумин

Знаешь… мне так сильно хотелось

бы сейчас побыть в твоих объятиях.

Я отправила. И сразу же, не дожидаясь даже намека на ответ, перевела телефон в беззвучный режим и лениво отшвырнула его на другой край кровати. Мне не нужен был его вежливый отказ, его молчание или какая-нибудь отстранённая фраза. Я сказала это не для того, чтобы получить ответ. Потому что это была правда, и нет смысла это утаивать. Я снова уткнулась в дораму, пытаясь раствориться в их очень вкусной атмосфере.

ЧАН

Телефон вибрировал в его руке, пока он в тысячный раз проматывал один и тот же такт новой песни. Он увидел её имя и замер. Сообщение было коротким. Оно ударило его с такой силой, что у него из груди вырвался сдавленный стон. 사랑하는 Мне так сильно хотелось бы сейчас побыть в твоих объятиях. Боже, как он этого хотел. Больше всего на свете. Он представлял, как прижимает её к себе, чувствует её запах, вес её головы на своём плече. Как весь этот кошмар и расстояние растворяются в простом прикосновении. Но именно эта мысль и заставляла его сжимать кулаки до боли. Нет. Он не имел права. «Она только начала приходить в себя. Она рисует, смотрит дорамы, улыбается солнцу. А что принесёт ей моё возвращение? Новую волну папарацци? Напоминание о том кошмаре? Очередной стресс, который может…» Он не дал себе додумать мысль до конца. «…довести её до гробовой доски». Он смотрел на это сообщение, полное беззащитной тоски, и видел в нём не призыв, а ловушку. Ловушку для неё. Его любовь стала для неё опасностью. А его долг — оградить её от этой опасности, даже если это значило оградить от самого себя. Он не ответил. Он не мог. Любой его ответ — даже молчание — был бы ложью. Вместо этого он снова надел наушники и прибавил громкость, пытаясь заглушить рвущиеся воспоминания о тихом шёпоте её нежного голоса, который преследует его везде.

***

Следующие две недели пролетели в странном, но устойчивом ритме. Я выстраивала свой день, как карточный домик, медленно и скрупулёзно. И когда на календаре наступило начало октября, а внутри меня тикало уже шесть с половиной недель новой жизни, пришло время для первого скрининга. Я снова лежала в кабинете УЗИ, и снова холодный гель заставил вздрогнуть. Но на этот раз было только сосредоточенное, волнующее ожидание. На экране копошилось уже не просто пятнышко, а нечто, напоминающее… Орешек? Как кешью, изогнутый, с намётом головы и ножки по краям. — Всё соответствует срокам, — голос врача звучал ровно, констатируя факты. — Девять акушерских недель. Развитие в норме. Я смотрела на это чёрно-белое изображение, и внутри стало так приятно. Словно я уже установила нерушимую связь с этим маленьким чудом, которого, как иронично, до этого вообще не ждала. Выйдя из клиники с распечаткой и справкой в руке, я остановилась на солнце, чувствуя его тепло на лице. Страх никуда не делся, но его оттеснила новая, железная решимость. Я потянулась к телефону и набрала номер заведующего отделением, сообщая, что с понедельника хотела бы вернуться к работе. Период затворничества и неопределённости закончился. Пора было возвращаться к скальпелю, к больничным коридорам, к жизни. И накоплению денег…

***

Идея пришла спонтанно. В подготовке к новому периоду работы я проезжала мимо здания JYP и вдруг подумала, что они, наверное, снова сутками не вылезают из студии, питаясь одним кофе. Контейнеры с домашней едой — кимчи-чиге и боккём — были в багажнике. Жест примирения? Попытка вернуть хоть какую-то нормальность? Не знаю. Я просто резко свернула на парковку. На мне было тёмное, облегающее платье-лапша и лёгкая кружевная кофта, которую я не застёгивала. В руках я несла не только контейнеры, но и пальто — на улице стоял прохладный октябрь. Вес я так и особо и не набрала, но низ живота приобрёл ту самую упругую плотность, которую я теперь чувствовала постоянно. Едва я вошла в холл, как ощутила знакомую вибрацию хаоса. Беготня, приглушённые взволнованные голоса. Прежде чем я успела что-то понять, из-за угла появился запыхавшийся менеджер, его взгляд упал на меня, и в глазах вспыхнуло облегчение. — Доктор Шеппард! Сюда, прошу вас! Наш доктор застрял в пробке! Меня провели в комнату для отдыха, где были ребята, столпившиеся вокруг дивана. Чан лежал на нём, бледный, с мокрым от пота лицом, его дыхание было частым и поверхностным. Рядом металась юная медсестра, безуспешно пытаясь найти вену на его измождённой руке. Воздух был густым от беспомощности и адреналина. Мой мозг мгновенно переключился. Внутренние алгоритмы, отточенные годами в реанимации, взяли верх над личной драмой. — Что случилось? — мой голос прозвучал ровно и холодно, пока я ставила контейнеры с едой на стол. — Перегрев, обезвоживание, — доложил кто-то. — Давление упало. Я подошла, бросила беглый взгляд на его руку, затем на медсестру. — Ты издеваешься? — у меня вырвалось с удивлением, и я скрестила руки на груди. — У него вены даже без жгута пальпируются. Ждать было некогда. Экспериментировать, впрочем, тоже. Я на ходу сбросила с себя кружевную кофточку, кинув её на спинку стула вместе с пальто. — Перчатки, — скомандовала я, и кто-то сунул мне пару. Я натянула их одним точным движением. — Систему. Мои пальцы сами нашли ту самую, идеальную вену. Один точный укол — и игла вошла безупречно, и от этой эйфории, чувства удовлетворения, что я так потрясающе и филигранно ввела иглу, кровь забурлила по венам. Как же всё-таки я люблю свою профессию! Я зафиксировала иглу лейкопластырем, проверила поток жидкости. — Физраствор, пока что. Температуру, давление измеряйте каждые пять минут. И подложите подушку, когда давление поднимем, у него может кровь из носа пойти от скачка. Я выпрямилась, отступив на шаг. И в этот момент я поймала на себе взгляды Феликса и Йены, их глаза были прикованы ко мне. К моей фигуре в этом платье. Они выискивали ту самую деталь, которую заметили у магазина. Они ничего не могли сказать точно, но немое подозрение висело в воздухе, становясь всё гуще. Я стояла, уперев руки в поясницу — жест, ставший привычным за последние недели, будто так я могла ощутить себя каким-то супергероем, контролирующим ситуацию. Я ждала, пока физраствор докапает, чтобы переставить систему на плазмафузол, и чувствовала на себе взгляд. Пристальный, анализирующий. Взгляд Феликса. Я знала, что происходит. Пока я стояла в такой позе, облегающая ткань платья натянулась на животе, и силуэт стал чуть более явным. Не «беременным» для постороннего, но для того, кто ищет только подтверждения, — ещё одной уликой. Как только я сменила флакон, Феликс мягко, но настойчиво коснулся моего локтя. — Сумин-а, можно на минуту? — его голос был тихим, но в нём не было места для возражений. Я кивнула и последовала за ним в соседнюю комнату, заваленную старыми мониторами и кабелями. Дверь закрылась, отсекая шум и любопытные взгляды. Он повернулся ко мне, скрестив руки на груди. Его выражение лица было не осуждающим, а смертельно серьёзным. — Я не буду ходить вокруг да около, — начал он, глядя мне прямо в глаза. — У меня две младшие сестры. Я знаю, как выглядит женщина на раннем сроке. Та, что… — он сделал паузу, поджимая в нерешительности губы, — …в положении. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе. — Ты стояла у витрины с детскими вещами, положила руку на живот так, как это делают только беременные. А сейчас… — его взгляд на мгновение скользнул вниз, — …в этом платье всё видно ещё отчётливее. Так что, пожалуйста, не пытайся меня убедить, что это не так. Что происходит, Сумин-а? Чанни знает? Я задержала взгляд на его серьёзном лице, и во мне что-то ёкнуло. Горькая, кривая улыбка тронула мои губы. Я выдержала паузу, глядя куда-то мимо него, в стену, заваленную коробками. — Браво. А теперь ответь мне на вопрос, Феликс, раз уж ты такой внимательный. — Я перевела на него взгляд, и в внутри вспыхнула нотка ярости, которую я так долго держала в себе. — Как я могу ему что-то сказать, если он от меня шкерится, как чёрт от ладана? Сбрасывает звонки. Отвечает односложными смс. Он даже не дал мне шанса просто увидеться, не то, что поговорить! Я сделала шаг вперёд, и мои слова прозвучали тихо, но с такой силой, что Феликс невольно отступил. — Так что да, — я положила руку на живот уже не скрывая, чтобы он понял всё окончательно. — Всё так, как ты думаешь. А он… — голос мой дрогнул, выдав всю накопленную боль, — …похоже, так сильно хочет от меня «отдохнуть», что я теперь даже не уверена, нужно ли ему это знать. Может, я как раз исполню его заветное желание и исчезну? Феликс побледнел так, что его веснушки проступили ещё явственнее. Он буквально отшатнулся от моих слов, будто от физического удара. Подтверждение догадок оказалось тяжёлым, реальным камнем для него. Ещё и мой внезапно появившийся напор, словно ярое желание защитить маленький, ещё не родившийся комочек, от всех потенциальных опасностей. Напугала бедного Ёнбока… — Сумин-а… — его голос сорвался, он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. — Стой. Просто… Дыши. Он вздохнул, словно пытаясь вдохнуть ясность в перегруженный мозг. — Смотри, — он начал тише, уже почти умоляя. — Я… я не знаю, что он думает и почему. Но если ты сейчас просто… возьмёшь и исчезнешь с этим знанием… — он жестом показал на мой живот, — …то вы оба останетесь в проигрыше. И он, и ты. И… и этот малыш. Ты лишишь их друг друга, даже не дав им шанса. Дай мне… Дай мне просто поговорить с ним. Один разговор. И тогда… тогда уже решай, что делать. Моё молчание длилось несколько секунд. Я смотрела на Феликса, и вся моя ярость сменилась холодной, стальной решимостью. — Нет, — тихо, но очень чётко сказала я. — Я не хочу, чтобы ты ему рассказывал. Это… это должна быть я. — Я перевела дух, подбирая слова, которые выстрадала за все эти недели одиночества. — Ты хочешь «просто поговорить»? Прекрасно. Но поговори о нас. О том, почему он сбежал. Почему ему проще прятаться за работой, чем посмотреть мне в глаза. Я ткнула себя пальцем в грудь, и голос мой зазвенел от нахлынувшей боли. — Потому что если для того, чтобы он наконец-то захотел со мной разговаривать, ему нужен такой… катализатор, как ребёнок… — я выдохнула, и в этом выдохе была вся моя горечь. Я говорила тихо и агрессивно, от чего моя шея была очень напряжена, — …то тогда это знание ему не нужно. Оно ничего не изменит. Оно его только привяжет из чувства долга. А я… не хочу быть долгом. И я не хочу, чтобы мой ребёнок был причиной, по которой его отец останется. Понимаешь? Я отступила на шаг, моя рука бессознательно снова легла на живот, ощущая, что с этим жестом защиты я слегка перегнула и напугала ребенка побольше, что теперь неловко сжимался передо мной. — Не говори. Давай посмотрим, захочет ли он увидеть меня. Без таких новостей. А там… будь, что будет. Я развернулась на пятках и вышла из подсобки, ставя на этом разговоре точку и оставляя Феликса переваривать мои слова в одиночестве. Капельница была почти пуста. Я кивнула на флакон медсестре. — Почти готово. Теперь метоклопрамид в бедро. Справишься? — Д-да, доктор, — её голос дрожал, а руки предательски тряслись, пока она набирала лекарство в шприц. Я молча наблюдала, как она, пусть и нервно, но делает всё правильно — находит нужную точку, уверенным движением вводит иглу. Чтобы самой не метаться и не выдать собственное напряжение, я снова отдала приказ, на этот раз более простой: — И сделай ему холодный компресс на лоб. Пока она суетилась с полотенцем, я подошла к столу, где всё ещё стояли контейнеры с едой. — Это вам, — я сказала, обращаясь ко всем в комнате, кроме него. — Наверное, проголодались. Я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне, но я не встретилась с ним. Вместо этого я подняла свою кружевную кофту и накинула её, снова пряча очертания своего тела под тканью. Перед тем как выйти, я нашла взгляд Феликса, который уже вернулся в комнату. Мой взгляд был не умоляющим, а предупреждающим. «Молчи». — Выздоравливай, — бросила я в пространство и вышла в коридор, оставив за собой всю эту суету. Дверь здания JYP закрылась за мной, и на секунду я почувствовала облегчение. Оно длилось ровно до того момента, пока я не увидела их. Небольшую, но цепкую стайку папарацци, уже наводивших на меня объективы. Раньше от этого леденела кровь, мир сужался до точки, а в ушах стоял оглушительный звон. Сейчас… сейчас было просто неприятно. Громко, навязчиво и чертовски неуместно. Из моей груди вырвался короткий, почти насмешливый смешок. — Ой, мама… — высоким тоном, как из ужастиков, хохотнула я, тут же сдавая назад, внутрь здания. Пусть они ждут хоть до посинения. У меня была крыша над головой и тишина. А их ажиотаж — это уже их проблемы. И пока я сидела в холле, мне заботливо принесли кружку горячего чая, и краем глаза я заметила, как люди с осторожностью подглядывают то на меня, то на папарацци, что-то сообщая по телефону. Феликс был очень проворным, поэтому, услышав про обстановку из телефона менеджера с охраной, он сразу направился к Чану. — Крис, она в ловушке. Сидит в холле, пьёт чай, а за дверью стая голодных псов. Охрана предлагала провести через чёрный ход, но... это неправильно. — Почему? — устало ответил Чан, скидывая с себя уже потеплевший компресс. — Потому что это ты загнал её в эту ситуацию. Своим побегом, своим страхом. И теперь ты прячешься здесь, а она там — одна. И все эти камеры нацелены на неё из-за тебя. Ты действительно позволишь ей уйти через чёрный ход, как какую-то... секретную любовницу, которую нужно прятать? Или ты покажешь им всем, что она по-прежнему под твоей защитой? Феликс был больше, чем взволнован. Он ведь знал, что сейчас любой стресс для Сумин может стать фатальным, особенно с ее травмой на камеры. Но он обещал, он поклялся не говорить, хоть и знал, это моментально подняло бы Чана на ноги. Он также знал, что Чан всегда хотел жениться и завести детей – он говорил об этом неоднократно – а когда появилась Сумин, эти желания приобрели призрачный шанс на исполнение. Который Чан собственноручно упускал, потому что решил, что без него ей будет лучше, что если он любит, то должен отпустить. Феликс выслушал его тираду о том, что он — источник всех бед, и тяжело вздохнул. — Ладно, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Предположим, ты прав. Ты — проклятие в её жизни. И твой уход — это лучшее, что ты можешь для неё сделать. Но ответь мне тогда на один вопрос, лидер. Как специалист. Ты действительно считаешь, что лучшая тактика, когда твой самый ценный человек сидит в ловушке, под прицелом камер... это сдать свою позицию и отступить? Оставить её там одну разбираться с последствиями твоего присутствия в её жизни? Это был удар ниже пояса, но не грязный, а мастерский. Феликс апеллировал не к его чувствам, а к его сути — к командиру, который не бросает своих, к человеку, который обо всех мемберах заботится, как отец. К тому же, это могло стать отличным подспорьем для их будущего разговора. Молчание Чана стало другим. Это было не упрямое сопротивление, а тяжёлое, сосредоточенное размышление. Он медленно, с трудом, оторвался от койки.

***

Я как раз допивала последний глоток чая, когда из лифта вышел он. Не менеджер, не охранник, а он. Бледный, чуть пошатывающийся, но с тем самым знакомым стальным огнём в глубине глаз. Взгляд охраны стал почтительным, они расступились. — Пойдём, — его голос был низким и хриплым, без приветствий. — Проведу к машине. Мы вышли через чёрный ход. Он был напряжён, как струна, его плечо закрывало меня от воображаемых угроз. — Как самочувствие? — тихо спросила я, пока мы шли по подземной парковке. Хотя моя машина не тут. — Давление в норме? — Всё нормально, — отрезал он, не глядя. Он открыл мне дверь одного из выделенных им автомобилей, протягивая ключи, и я заскользила на водительское сиденье. Я ожидала, что он захлопнет дверь и уйдёт. Но он обошёл капот, сел на пассажирское сиденье. Звук щелчка ремня прозвучал оглушительно в тишине салона. — Поеду с тобой, — сказал он, глядя в лобовое стекло. — У дома могут быть ещё стервятники, да и машину назад отгоню. Это была забота, вывернутая наизнанку. Я завела мотор и выехала с парковки. Тишина в салоне была густой и тяжёлой. Я не выдержала первой. Мне нужно было знать. — Чан, — мой голос прозвучал приглушённо в полумраке салона. — Почему? Почему ты... прячешься? Он не ответил сразу. Он смотрел на убегающую в темноту дорогу. — Я не прячусь, — наконец произнёс он, и это была откровенная ложь, такая горькая. — Я даю тебе пространство. Чтобы ты... пришла в себя. Без меня. — Пространство? — я не смогла сдержать горьковатой усмешки, закатывая глаза. — Ты не даёшь мне пространство, Чан. Ты сам его занимаешь. Всё то же. Твоё молчание, твоё отсутствие, твои... — я сглотнула ком, подкативший к горлу, — ...твои отговорки. Они громче любого твоего слова. Так почему? Он сжал кулаки на коленях. В свете фонарей я видела, как напряглась его челюсть. — Потому что всё плохое, что случается с тобой, начинается с меня, Сумин-а! — его голос сорвался, в нём прорвалась та самая, сдерживаемая месяцами ярость — на себя, на мир, на ситуацию. — Вспомни! Всё! Тот склад, эти камеры, этот страх в глазах... Это всё из-за меня! Из-за того, что ты со мной! Моя жизнь — это проклятие для тебя, разве ты не понимаешь?! Он выдохнул, и в его дыхании слышалось отчаяние загнанного в угол зверя. Я поджала губы. Тогда ребёнок тоже будет проклятьем?.. Я плавно сбросила скорость, съехала на обочину и включила аварийку, чувствуя, как от его всплеска эмоций и моё сердце начало дрожать. Машина остановилась, и в наступившей тишине его слова повисли тяжёлым грузом. Я подняла руку, раскрыв ладонь в мягком жесте «стоп», обращённым к нему. — Тише, — попросила я, и мой голос прозвучал ровно и тихо. — Пожалуйста, не повышай голос. Твоё настроение сейчас передастся и мне. И тогда разговор превратится в ссору. Я видела, как он замер, словно только сейчас осознав физический контекст нашего разговора. — Ты говоришь, что всё плохое начинается с тебя, — продолжила я, возвращая руки на руль и глядя вперёд на тёмную дорогу. — Это всё равно что сказать хирургу, который спасает жизни, что он — источник инфекции, потому что один раз в его стерильной операционной кто-то чихнул. Я повернулась к нему, и в полумраке наши взгляды встретились. — Ты не тот, кто чихает, Чан. Ты — тот самый хирург. Тот, кто дарит музыку, надежду, чувство принадлежности. А эти... идиоты с камерами и сасены... — я с силой выдохнула, — ...они — та самая случайная, неконтролируемая инфекция в мире. Ты не можешь взять на себя ответственность за их существование. Ты можешь отвечать только за свои действия. А они всегда были направлены на то, чтобы защитить, а не навредить. Я отвернулась от него и снова тронулась с места, давая ему пищу для размышлений. — Так что, пожалуйста, хватит нести чушь про проклятие. Ты — не проклятие. Ты — человек, которого я люблю. А проблемы... проблемы мы всегда решали вместе. Или ты забыл? Он не ответил. Просто отвернулся и уставился в окно, но его плечи больше не были отчаянно напряжены. В них читалась усталость от борьбы с самим собой. Мои слова не пробили броню, но, кажется, достигли того, кто был внутри — измученного и запутавшегося. Остаток пути мы молчали. Я чувствовала, как каждый мой довод, каждая попытка достучаться разбивается о стену его чувства вины. Когда я заглушила мотор у своего дома, в салоне повисла неловкая, тягостная тишина. — Ну вот... — начала я, не зная, что сказать. — Спасибо, что проводил. Это прозвучало нелепо. Он молча кивнул, его взгляд был пустым и уставшим. — А тебя... — я запнулась, чувствуя полную абсурдность ситуации, — ...мне теперь обратно везти? В таком-то состоянии? Или как это работает? Тишина в салоне стала другой. Не тяжёлой, а звенящей, будто воздух был наполнен невысказанными словами, которые вот-вот сорвутся. — Крис, — наконец сказала я, глядя на его профиль, освещённый тусклым светом уличного фонаря. — Ответь мне, только честно. Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза были полны такой усталости, что стало больно смотреть. — Ты делаешь это... — я сглотнула, подбирая слова. Мне надо было знать, — ...ты отстраняешься, потому что боишься причинить боль? Или... — мой голос дрогнул, сдавив горло, — ...потому что остыл? Потому что я стала обузой, и это способ от меня избавиться? Он замер, и в его глазах что-то надломилось. Вся его броня, всё напряжение рухнуло, оставив лишь голую, незащищённую боль. Он и рассчитывал, что происходящее и будет идти в подобном ключе, но услышать такое от меня напрямую, со всей болью в голосе, было невыносимо. — Остыл? — его голос был хриплым шёпотом, полным невыносимой горечи. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Сумина-а-а, я... я с ума схожу. Каждый день. Я вижу тебя в каждом сне. Слышу твой смех в каждой тихой комнате. Я пытаюсь заглушить это работой, музыкой, чем угодно... но это как пытаться заткнуть пальцем водопад. Он провёл рукой по лицу, и его плечи содрогнулись. — Я отстраняюсь не потому, что хочу от тебя избавиться. Я отстраняюсь, потому что боюсь, что одно моё присутствие в твоей жизни... одна моя просьба остаться... станет для тебя смертным приговором. И я не переживу этого. Лучше уж сойти с ума на расстоянии, чем увидеть, как ты страдаешь из-за меня снова. Цена славы... Высокая, и я не могу допустить повторения произошедшего. Это признание выбило из меня весь воздух, заставляя кусать губы и сжимать руль до боли. Слёзы без звука потекли по моим щекам. С одной стороны было облегчение, что он всё же не остыл, а с другой – жгучая боль, что избегал он намеренно, хоть и из лучших побуждений. — Дурак, — прошептала я, вытирая ладонью лицо. — Ты думаешь, без тебя мне будет безопаснее? Ты — моё безопасное место. Он не сразу ответил. Вместо этого его руки, всё ещё холодные и дрожащие от слабости, медленно нашли мои. Он притянул их к себе, опустил голову и губы его коснулись моих пальцев. Сначала это было робкое прикосновение, полное благоговения и боли. Потом ещё одно. И ещё. Он целовал мои пальцы, ладони, словно пытаясь запечатлеть их форму, впитать их тепло, как будто это была его последняя возможность прикоснуться. — Я бы всё повторила, — прошептала я, пока он осыпал поцелуями моё запястье, чувствуя, как бешено бьётся пульс. — Если бы мне дали шанс всё отмотать назад... уйти от тебя, чтобы избежать всей этой боли... я бы не стала. Я бы снова выбрала этот тернистый путь. Потому что он вёл к тебе. Я мягко высвободила одну руку и коснулась его щеки, заставляя его поднять на меня взгляд. — А ты? — спросила я, заглядывая в самую глубину его души. — Ты разделяешь эти чувства? Несмотря ни на что? Он закрыл глаза, прижавшись щекой к моей ладони, и тихо, сдавленно выдохнул: — Да. Боже, да. Ты знаешь, что да. В этих словах не было ни тени сомнения. Только облегчение от того, что наконец-то позволил этому прорваться наружу. — Тогда пошли домой. Ты еле на ногах стоишь. Переночуешь у меня. Вдруг его рука снова нашла мою. Но на этот раз не чтобы притянуть, а чтобы удержать. Я обернулась и увидела его лицо — искажённое новой, свежей болью. — Нет, — он выдохнул, и это слово прозвучало как приговор. Он покачал головой, его пальцы сжали мои с почти болезненной силой. — Нет, я не могу. — Но... ты только что сказал... — я не понимала. Мир снова закачался. — Я знаю, что сказал! — его голос сорвался, в нём слышалась ярость на самого себя. — И это правда. Каждое слово. Но это не меняет того, что я видел сегодня. Папарацци у входа. Охранников. Весь этот цирк. И это — всего лишь один вечер. — Он посмотрел на меня, и в его глазах снова была та самая, знакомая стена. Которую я не смогла разрушить. — Это будет каждый день. Всю жизнь. И я... я не могу затащить тебя обратно в этот ад просто потому, что мне этого хочется. Он отпустил мою руку, и его ладонь, только что бывшая такой тёплой, повисла в воздухе. — Иди одна. Пожалуйста. Для меня это будет спокойнее. Зная, что ты в безопасности. Хотя бы за этой дверью. Он любил достаточно, чтобы отпустить. И в его измученном сознании это было высшим проявлением любви. Я вышла из машины. Воздух ударил в лицо, холодный и безразличный. Я сделала шаг, и во мне всё взорвалось. Гнев. Бессилие. И холодная, ядовитая решимость. Хочешь защищать? Хочешь страдать на расстоянии? Нет, дорогой. Теперь мы будем страдать вместе. Я позволила ногам подкоситься, сделав это максимально правдоподобно, и резко схватилась за верх дверцы, издав короткий, сдавленный звук. — М, чёрт! Это сработало мгновенно. Я услышала, как он рванулся с сиденья, его дыхание перехватило. — Сумин-а?! — Ничего... — я сделала вид, что с трудом выпрямляюсь, проводя рукой по лбу. — Голова закружилась. Резко встала. Всё нормально. — Ты уверена? — его голос дрожал, а на бледном лице появились намёки на панику. — Абсолютно, — я выдавила слабую улыбку, всё ещё держась за машину для видимости. — Просто... переутомление, наверное. Но ты прав. Тебе не стоит беспокоиться. Я сама справлюсь. Я сделала ещё один шаг, нарочито неуверенный, захлопывая дверь машины. Очень плохо манипулировать, Сумин. Поступать, как мать. Ая-яй мне, негодная девчонка. — Чёрт, — он выдохнул, и это было звуком его капитуляции. Он тут же выскочил из машины. — Ладно. Всё. Идиот я. Пошли. Он вышел из машины, его рука твёрдо легла мне на спину, чтобы поддержать. В его прикосновении не было нежности — только измождённая ответственность и раздражение на самого себя. Но это было хотя бы что-то. И пока он вёл меня к подъезду, я чувствовала горький привкус победы. Грязной, нечестной, но победы. Он шёл со мной не потому, что простил себя, а потому, что я симулировала слабость.