Часть 26. Эвристика.

В философском понимании «Эвристикой» называется искусство нахождения истины. Методологическое понимание подразумевает под этим термином способы решения проблем в условиях неопределённости.

Когда мы оказались в моей квартире, страх, что он сейчас развернётся и уйдет, заставил меня сжаться и продолжить играть. С вздохом я медленно опустилась на диван, откидывая голову. Вперёд, вспоминаем поведение мамы. — Пока не ушел… Принесешь воды? — голос был уставшим, будто я только вернулась с дежурства. Глаза были прикрыты, и сквозь ресницы я наблюдала, как он молча наливает воду из графина, весь съежившись от напряжения. — Спасибо. Самое ужасное в симулировании — если ты играешь так правдоподобно, психосоматика сама догоняет тебя. Когда он уже повернулся, чтобы уйти, мне так хотелось что-то ещё придумать! Задержать его здесь. Чтобы он сам захотел задержаться здесь. Но тело среагировало быстрее меня — вода будто комом стала в горле, тошнота поднялась к нему откуда-то снизу. Хотела проманипулировать, а сейчас так жёстко спалюсь на остатках токсикоза. Зажав рот рукой, я в полусгорбленном состоянии направилась к туалету, и мой подъем с дивана заставил Чана обернуться. — Сумин? — его голос, секунду назад глухой и отстранённый, пронзил воздух, как ток. Я не смотрела на него, стремительно направляясь в сторону туалета, всем телом пытаясь подавить новый, более сильный позыв. Рука всё ещё была прижата ко рту. Он кинулся за мной, но я резко закрыла дверь в уборную прямо перед ним, тут же разворачиваясь и падая на колени перед унитазом, выворачивая из себя остатки воды. Ну что за гадство. Из глаз и носа потекло ручьём от физической нагрузки. Когда вода закончилась, остались лишь спазмические позывы, мой пищевод сокращался, но было пусто. — Сумин? — его голос прозвучал прямо через дверь, приглушённо. Он не требовал, не ругался. Он просил с ноткой паники в голосе. — Открой. Дай мне помочь. — Как, блять? — вытирая нос салфеткой и стараясь утихомирить позыв, ответила я, — Волосы мне подержишь? Я язвительно, но горько усмехнулась, ведь держать было особо нечего. Но этот смешок мне кармически вернулся — меня снова скрутило, выворачивая уже абсолютно пустой желудок. А он за дверью слышал всё. И это было для него пыткой хуже любой ссоры, ведь он оставался по ту сторону. — Да сука, может, перестанешь уже меня выворачивать, нечем же! — взмолилась я своему организму после ещё одного позыва. Тихий щелчок. Дверь медленно отворилась. Я не успела даже обернуться. Он, не спрашивая разрешения, нашёл ключ и вошёл, опускаясь на корточки позади меня. Его рука молчаливо легла мне на спину, между лопаток. Не поглаживала, не суетилась. Просто лежала. Тяжёлая, тёплая, живая. Вторая его рука протянула мне влажную салфетку. Аромат алоэ ударил в нос, перебивая едкий запах желудочного сока. Я молча взяла её, вытирая лицо, смывая слёзы. Потом Крис новой салфеткой сам провёл по моим щекам, по лбу, по шее — медленно, методично, с той же сосредоточенностью, с какой обрабатывал рану в тайфун. Ад отступил, оставив после себя ломоту в теле. А я так надеялась, что токсикоз уже прошёл… Медленно, с немножко преувеличенной слабостью, я ухватилась за ободок унитаза и начала подниматься. Ноги и правда дрожали, но не настолько, чтобы не встать быстрее. Но зачем? Раз уж спектакль начался… Чан не заставил себя ждать. Он тут же, без единого слова, подхватил меня, совершенно забывая про свои установки «отстраниться». Одна его рука обхватила талию, вторая — локоть, принимая на себя часть моего веса, помогая выпрямиться. Его прикосновение было твёрдым и безоговорочным. В нём не было вопроса, было решение: «Я тебя не уроню». Я оперлась о раковину, включила воду. Прополоскала рот, смывая горький привкус. Потом набрала ладони ледяной воды и с силой шлёпнула себе в лицо. Капли полетели во все стороны. Вздохнула, глядя на своё мокрое, бледное отражение в зеркале, а потом — на его, стоящее за спиной. — Всё, — мой голос прозвучал ровно, почти обезличенно. Я не смотрела на него, проходя обратно в комнату, будто только что не разваливалась на его глазах. — Спасибо. Ты… свободен. Я со вздохом плюхнулась на диван, подобрала под себя ноги и уставилась в стену, демонстративно отрезая себя от него. Воздух в комнате снова застыл. Ну что, милый? Ты же хотел там уйти? Чё ещё не ушел? Подколодная змея жила и во мне. И сейчас она желала, требовала, чтобы он пожалел. Что не хотел остаться, что пытался отстраниться, что поступил неправильно, даже не поговорив, а заставив меня за ним бегать и играть в болезненную. Он стоял в дверном проёме, застывший. Его руки, секунду назад такие уверенные, повисли в воздухе. Он только что видел мои страдания, держал, чувствуя, как я дрожу. А теперь… увольняю его. С почётом, со «спасибо», но увольняю. И этот внезапный, холодный переход от зависимости к ледяной самодостаточности был ударом сильнее, чем если бы я плакала и умоляла остаться. Я видела, как в его глазах бушевала война. Сомнение, растерянность, вина. Он сжал кулаки, разжал, его взгляд метнулся по комнате в поисках ответа, которого не было. — Ты… — его голос сорвался. — Ты уверена, что… в порядке? Я не ответила. Просто смотрела на него пустым, усталым, но решительным взглядом. Конечно, немного наигранным, но после объятий с унитазом расположение духа было не очень. Он медленно выдохнул, и его плечи, бывшие поднятыми от напряжения, наконец опустились. Он не смотрел на меня, когда заговорил снова, его слова были тихими, обращёнными скорее к самому себе, оправдание, которое он отчаянно пытался вбить себе в голову. — Нельзя… — он начал, и голос его был хриплым. — Нельзя оставлять в таком состоянии. Это… безответственно. Нужно убедиться, что не станет хуже. Он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не нежность, а тупую, логическую решимость. Он нашёл лазейку в своих собственных правилах. Он не оставался из-за меня. Он оставался из-за долга. Из-за гиперответственности, которая была его и проклятием, и спасением. — Я остаюсь, — произнёс он уже твёрже, почти приказывая самому себе. — До утра. Чтобы убедиться. И он переступил порог, снова войдя в комнату. Как страж, приставленный к больной. Это было унизительно. Это было жалко. Но это была его правда. И это была моя победа. Он прошёл к креслу, сел, уставившись в пространство перед собой, приняв позу человека, который дежурит у постели безнадёжного больного. Ну вот и хорошо. Я усмехнулась, закрывая глаза и откидываясь на спинку дивана. Сиди. Дежурь. Страдай своё гиперответственное страдание. Главное, что ты здесь. Комната тонула в тишине, нарушаемой только ровным дыханием Чана. Мой личный надзиратель уснул, едва перевалило заполночь. И в этой тишине… во мне проснулся монстр. Ночной, голодный монстр. ОГУРЕЦ. Мысль ударила в висок с идиотской навязчивостью. Так захотелось похрустеть. Чтобы сочный, прохладный, почти безвкусный хруст оглушил всё внутри. А ещё… Я на днях купила тако-о-ой бомбезный жидкий мёд, цветочный, ну просто прелесть. Готова есть его прям пальцами. И сейчас, сильнее всего на свете, мне хотелось этого самого КОМБО. До дрожи в кончиках пальцев. Я сползла с дивана, превратившись в бесшумного ниндзя. Только бы не скрипнуло. Только бы он не проснулся и не увидел это цирковое шоу. Холодильник шикнул, ослепив меня светом. Рука сама потянулась к знакомому пакету. Огурец! Прохладный, упругий, пахнущий свежестью и… спасением. Потом — банка, тяжёлая, с золотым содержимым. И вот я стою у столешницы, как алхимик перед своим великим творением, и макаю целый огурец в банку с мёдом. И это выглядело так аппетитно, что у меня слюнки потекли. Откусываю. О, да. Хруст разнёсся по тихой кухне, как выстрел. Он оглушил меня. Сок брызнул, мёд прилип к губам. Это было блаженство. Абсолютное, ни с чем не сравнимое. Я зажмурилась, смакуя, забыв обо всём, в мире остались только я и этот божественный, идиотский, спасительный огурец с мёдом, откусываемый во второй раз, и хруст становится ещё соблазнительнее. И тут я почувствовала на себе взгляд. Медленно, с куском во рту и мёдом на губах, я открыла глаза. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял он. Не спал. Смотрел. Его лицо было скрыто в тени, но я видела, как скрещены его руки, и чувствовала его молчание — тяжёлое, полное немого, убийственного вопроса. В руке у меня застыл огрызок с мёдом, блестящим под светом лампы в столешнице. Я поймана. На месте преступления. С самой нелепой разоблачающей уликой в руке. Потому что люди в состоянии нервного срыва и физического истощения не крадутся на кухню с таким вот… кулинарным экстазом на лице. И его молчаливый взгляд говорил лишь одно: «Объяснись. Ну, объяснись сейчас же, если сможешь». Он стоял и ждал. Молчал. И это молчание давило сильнее любого крика. Глотаю. Мёд липнет к нёбу. Говори, дура, говори же что-нибудь! — У меня… сахар упал, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло и неестественно громко в тишине. — После… всего этого. Голова кружится. Нужны быстрые углеводы. Он не двигается. Просто смотрит на огурец с мёдом в моей руке. — А огурец… — я продолжаю, чувствуя, как жар разливается по щекам, — …это… ну, чтобы не так приторно. Был вариант размешать сахар в воде… Но это так отвратительно на вкус, что могло пойти… Снова обратно. Я замолкаю. В воздухе повисает эта нелепая, жалкая конструкция из оправданий. Звучит как бред сумасшедшего. «Сахар упал, поэтому я ем огурец в мёде». Да кто так, сука, делает?! Я вижу, как его взгляд медленно скользит с моего лица на огурец, потом на банку с мёдом, и снова возвращается ко мне. В его глазах какое-то ошеломлённое, глубокое недоумение. Он не понимает. Он видит, что мне правда было плохо. Но теперь он видит и это. И две эти картинки не складываются. — Я… как врач… — пытаюсь я добавить последний гвоздь в гроб своего правдоподобия, но голос срывается. Он медленно, очень медленно, поднимает на меня глаза. И на его лице появляется не выражение понимания, а абсолютнейшее замешательство и напряжение. Он видит не ложь. Он видит симптом. Странный, необъяснимый, выбиваюшийся из всех рамок. — Сумин… — его голос тихий, но в нём нет мягкости. В нём — напряжённое, почти клиническое внимание. — Это… что это? Ты что, сейчас… лечишься? В его взгляде я читаю не сочувствие, а нарастающую панику человека, который понимает, что ситуация гораздо сложнее, чем ему казалось. Но его вопрос, такой серьёзный, такой озабоченный, прозвучал настолько нелепо в контексте моего вида — с мёдом на губах и огурцом в руке, — что во мне что-то перемкнуло. Сначала просто короткий, нервный смешок. А потом меня прорвало. Я заржала. Громко, истерично, схватившись за столешницу. Я смеялась до слёз, до боли в животе, до одышки, показывая ему свой обмакнутый ломтик. — Да! — выдавила я сквозь хохот. — Огурец… Как это абсурдно звучит… Я согнулась пополам от смеха. Всё это было так идиотски. Его драматичный уход. Моя манипуляция. Обнимки с унитазом. А теперь этот цирк. Если бы мне это показали в дораме, я бы назвала сценариста идиотом. А он… он стоял и смотрел. И пока я давилась смехом, я видела, как на его лице сменялись мысли. Быстрая, отрывистая смена кадров. «Она сошла с ума. Официально. После всего сегодняшнего её просто вынесло». «Или это истерика? Надо ли вызывать скорую? Или… но она же врач, может, это и правда какой-то метод?» «Боже, она сейчас захлебнётся этим смехом… или огурцом». И наконец, самая главная мысль, которая застыла в его широко открытых глазах: «Я ничего не понимаю. Абсолютно. Я не знаю, что делать. Должен ли я её обнять, отвести к психиатру или… просто дать ещё один огурец?» Я отдышалась, вытерла слёзы и липкие губы салфеткой. Отложила огурец. Воздух в кухне снова застыл, но теперь он был другим — пронизанным не недоумением, а предчувствием. Глубокий вдох. Выдох. Я подняла на него взгляд, стирая улыбку. — Ладно, — начала я, и голос прозвучал непривычно тихо и чётко. — Хватит игр. С обеих сторон. Я подняла на него взгляд. Ни смеха, ни слёз. Уверенность обрела силу. Нужно решить этот вопрос сейчас, ибо за несколько часов я уже, сама того не контролируя, кинула ему два намека о беременности. Нужно решить всё до того, как до его мозга это дойдет. — Чан, — сказала я, и имя прозвучало как приговор. — Я задам тебе один вопрос. Только один. И ты ответишь на него честно. Не как лидер, а как мужчина. Который стоит перед девушкой. Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию и не давая зрительному контакту оборваться. — Ты сейчас пойдёшь со мной спать. Не в смысле секса. В смысле — ляжешь рядом, обнимешь, и останешься до утра. И останешься завтра. И послезавтра. Ты возвращаешься ко мне. Ко мне, к Сумин. Не к проблеме, не к чувству долга. Ко мне. Я выдохнула, и в тишине кухни этот выдох прозвучал громче крика. — Да или нет? Я ждала, не мигая. Вся моя жизнь, вся жизнь того, кто был во мне, висела на этом одном слове. От его ответа зависело всё. Стоило ли ему доверять величайшую тайну. Имел ли он право её узнать. — Если твой ответ «нет» — ты разворачиваешься, уходишь, и мы больше никогда не видимся. Я исчезну из твоей жизни. Я смотрела на него, впитывая каждую черту его лица, каждый мускул, каждую эмоцию. Это был ультиматум. Грязный, жестокий и единственно возможный. Мысленно я молилась за «да», но при этом настраивала себя на получение «нет», это было бы более ожидаемо в контексте последнего месяца. У меня не хватит денег поднять ребенка и при этом смотреть за ним, а не работая… Рожать в Америке, под крылом мамы и папы? Перевестись туда, или платно онлайн-консульт… Да бред, это уже не медицина, а чёрти что будет. На дому принимать поликлиническую часть? — Выбирай. Прямо сейчас. Он замер, словно его ударили. Словно весь воздух из лёгких выбили одним вопросом. Его глаза, такие тёмные, такие уставшие, стали ещё шире, в них плеснулась паника — чистая, животная, без прикрытия. Он открыл рот. Ничего. Снова. Снова молчание. Горло сжалось, сглотнул он с трудом, и я видела, как кадык дернулся. Весь его каркас, вся эта выстроенная крепость из долга и ответственности, дала трещину с оглушительным хрустом. «Да» или «нет». Простое правило. Детское. А для нас — приговор. И вдруг… он пошатнулся. Не назад, а вперёд. Один шаг. Ещё один. Рука его дрогнула, поднялась. Медленно, будто пробиваясь сквозь невидимую стену. И он коснулся кончиками пальцев моей щеки. Прикосновение было почти невесомым, но от него по всему телу пробежали мурашки. Большой палец провёл по коже, и в этом движении была такая бездонная нежность, такая боль, что у меня в груди всё сжалось. Пальцы его соскользнули с щеки на плечи. Лёгкая, но несомненная тяжесть. И тогда он опустил лоб мне на плечо, и всё его тело содрогнулось от глухого, сдавленного звука. Не плач. Не стон. А нечто сломленное, вырвавшееся из самой глубины. Я чувствовала, как он дрожит. Как дышит — прерывисто, рвано. Я стояла, не двигаясь, позволив ему просто быть таким. Человеком. Может… Он так прощается. От этой мысли начала дрожать уже и я. Не хочу. Но если того хочет он, приму. И когда дрожь Чана понемногу стала стихать, он поднял голову. Глаза были красными, влажными, но взгляд… Взгляд был чистым. Выжженным дотла, но ясным. Он посмотрел на меня. И голос его был низким, хриплым, проскреблённым сквозь собственное отчаяние. — Никуда я не уйду. Он сказал это не как обещание. Сказал как приговор самому себе. — Только… — голос сорвался на полуслове, и он снова сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Только не прогоняй. Вот и всё. Никаких красивых слов. Никаких оправданий. Я выдохнула. Не облегчённо, а с нашумевшей усталостью. Шторм отступил, оставив после себя тину опустошения и хрупкое, как тонкий лёд, перемирие. Не было сил даже на недоверие. Я взяла его за руку, как берут якорь в бушующем море, и потянула за собой. — Тогда идём спать. В комнате было темно. Мы легли спиной к спине, как двое уставших и немного чужих. Между нами оставалось несколько сантиметров — не дистанция, а просто пространство, чтобы дышать. Ладно. Главное, что остался. Что сделал свой выбор в пользу меня. И тогда я почувствовала его движение. Медленное, неуверенное. Он перевернулся ко мне, и его рука осторожно легла на мою талию, соскользнула к животу. Ладонь была тёплой и тяжёлой. Он же согласился меня обнимать. Я едва заметно напряглась. Всё внутри замерло. Он чувствует? Его пальцы лежали неподвижно. Я прислушивалась к каждому его вдоху, к малейшему изменению в его позе. Он касался того самого места. Того самого маленького, плотного, едва заметного бугорка, скрытого под тканью. Моего секрета. Нашего ребёнка. Поймёт? Сердце колотилось где-то в горле. Мир сузился до этой одной точки соприкосновения. До его ладони на моём животе. До тишины, в которой решалась судьба. Он не убрал руку. Его дыхание оставалось ровным. Но я чувствовала, как его пальцы слегка изменили давление, будто пытаясь прочувствовать, распознать то, что скрывалось под ними. И в этой тишине, под его рукой, висел единственный вопрос: почувствовал ли он это? И если да, то что он подумает? Или он просто… ещё не готов это понять? Он не сказал ни слова. И я тоже. Мы просто лежали в темноте, а его рука лежала на тайне, которая вот-вот должна была раскрыться. Невыносимо. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Я не могла больше лежать неподвижно, притворяясь спящей. Я перевернулась. Тихий шелест простыни. Его рука мягко сползла с талии на поясницу, не отпуская. В темноте его глаза были двумя спокойными точками. Он не спал. Мы лежали лицом к лицу, и тишина между нами была густой, тяжёлой, полной невысказанного, что во рту пересохло. Сейчас или никогда. — Крис, — мой голос прозвучал негромко, но он и так наблюдал уже за мной. — Может, я многого прошу… Я запнулась, аккуратно, будто ступаю меж раскалённых углей, коснулась пальцами его груди. Господи, как же бешено бьётся его сердце. Прям, как и моё. — Но пожалуйста… — я не узнала собственный голос, он был таким уязвимым. — Скажи, что я тебе дорога. Что ты не оставишь меня. Что даже под страхом пока ещё несуществующих опасностей не оттолкнешь меня. Он медленно, форсированно выдохнул, чуть сжимая ладонь на моём боку. Предательские бабочки в душе сразу отозвались на это движение. — Я думал, очень много и долго, — шёпотом, не разрывая окружающую тишину, произнёс он. — Но смог решить всё, только глядя на тебя. Поздно отступать. Я уже втянул тебя в это. Уже полюбил настолько сильно, что без тебя не будет смысла и в карьере. И я… Так жалею, я очень сильно жалею, что не решился сделать тебе предложение в том ресторанчике в Риме. Мои пальцы коснулись его щеки, ощутив горячую кожу и напряженные скулы. Он замер на мгновение, его дыхание смешалось с моим, а затем… затем он медленно приблизился, и его губы коснулись моих. Сначала это была просто нежность. Мягкое, почти неуверенное прикосновение, будто он боялся, что я рассыплюсь. Но когда я ответила, приоткрыв рот, поцелуй изменился. Стал глубже. Настойчивее. Его язык скользнул внутрь, влажный и горячий, выжигая остатки мыслей. Я вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, теряя себя в этом вкусе — вкусе соли, дождя и чего-то безоговорочно своего. Он перевернул меня на спину, вжимая в матрас. Наши груди соприкоснулись сквозь тонкую ткань, и я почувствовала, как бешено бьется его сердце — или это моё? Его руки скользнули под мою спину, прижимая так близко, что, казалось, он пытался впитать меня в себя. Поцелуй стал глубже, почти отчаянным. Я тонула в нем, в этом густом, опьяняющем ощущении, когда границы тела стираются, и остается только жар, влажность и этот дикий, первобытный ритм. Его губы оторвались от моих, оставив гореть, и переместились к шее. Горячие, влажные поцелуи, перемежающиеся с легкими укусами, заставляли меня выгибаться, тихо стонать. Он двигался ниже, к ключице, его дыхание обжигало кожу. И тогда… тогда его грудь ёрзнула по моей, задевая соски. Резкая, почти болезненная волна чувствительности пронзила меня, заставив тело непроизвольно вздрогнуть. Из горла вырвался короткий, сдавленный звук — не стон наслаждения, а нечто острое, на грани боли. Он замер. Его губы застыли на моей ключице. Дыхание, секунду назад страстное и прерывистое, остановилось. Он медленно приподнялся на руках, отстранившись, чтобы видеть мое лицо. Его глаза, еще темные от желания, теперь были пристальными, выискивающими, анализирующими. В них плеснулось недоумение, а за ним — медленное, растущее понимание. Он смотрел на меня, на мой сбивчивый вздох, на губы, приоткрытые от неожиданной боли, и в тишине комнаты это понимание становилось громче любого крика. — Значит, огурец с мёдом? — хрипло спросил он, всё ещё нависая надо мной. Холодок прошёлся по спине. До этого момента я даже не знала, что моя грудь стала чувствительной. И сейчас соски жгло и покалывало, что хотелось всю грудь чем-то придавить, чтобы ослабить чувство. Но одна из рук Чана оказалась быстрее, сжимая грудь и слегка сминая через ткань футболки, Проводя невесомо большим пальцем. Я думала, от этого станет легче, но когда кончик его пальца мягко коснулся соска, я выгнулась, закусывая губу от разлившегося по телу наэлектризованного чувства желания. — У тебя никогда не было настолько яркой реакции, — хватаясь за рациональность, Чан старался отогнать от себя вид возбуждённой меня под ним. Потому что перед его глазами картина сложилась воедино. — Чан… — начала я, не зная, что сказать дальше. В моей голове план был совсем не таким. Он молча опустил взгляд к моей талии, подцепляя пальцами край футболки. Его трепет перед таким родным, таким заждавшимся телом разбавляли желание найти ещё больше доказательств. Пальцы коснулись низа живота, мягко поглаживая, что у меня аж побежали мурашки. Осторожно, тактично ощупывая живот, он сам с каждой секундой убеждался всё больше. От тоже это чувствует, этот уплотнившийся бугорок. Он поднял взгляд на меня, и в его взгляде не было вопроса. Был шок. Было осознание, обрушившееся всей тяжестью. И был страх. Не его обычный страх причинить мне боль, а новый, неизведанный — страх перед тем, что он сейчас понял. — Сколько? — выдохнул он, и это был даже не звук, а движение губ. — Девять… И тогда его лицо исказилось. Не злость. Не отвращение. А что-то сломленное, беззащитное. Он рухнул рядом на подушку, закрыв лицо руками, и его плечи задрожали. — Боже… — его голос прорвался сквозь пальцы, сдавленный, разбитый. — Что же я натворил… Не ожидавшая такой реакции, я медленно повернула голову в его сторону. Может, я ошиблась? Может… С чего я вообще решила, что он обрадуется? Захотелось убежать, спрятаться. Но я была в собственной постели, и ради маленького чуда мне надо уже учиться не бежать, а разбираться. Я сделала глубокий, дрожащий вдох и коснулась его плеча. Он вздрогнул, будто от ожога. — Ты… — мой голос прозвучал сипло. — Ты чего испугался-то? Он медленно опустил руки. Его лицо было мокрым от слёз. Он смотрел на меня не с отвращением, а с таким всепоглощающим чувством вины, что у меня перехватило дыхание. — Я… — он сглотнул. — Я тебя одну оставил. С этим. Когда тебе было страшнее всего. Я думал, что защищаю, а… — он сжал кулаки, его взгляд упал на мой живот, и снова на мои глаза. — А ты здесь одна через всё это проходила. Пыталась достучаться до меня. И я… я чуть не заставил тебя пройти через это до конца в одиночку. Это был не упрёк мне. Это был упрёк самому себе. И в его словах не было сожаления о ребёнке. Была яростная, разрушающая его изнутри боль от того, что он подвёл нас обоих в самый важный момент. Страх во мне отступил, сменившись странным, щемящим облегчением. Он не бежал от нас. — Я не могла сказать, — тихо прозвучал мой голос, заставляя его встрепенуться. — Пока не была уверена… что ты останешься. Со мной. Ради меня. А не из-за чувства долга перед… — Я медленно поправила задранную футболку, полностью оголяя живот и нежно касаясь его. — Я не хотела быть для тебя обузой или обязательством. Не могла сказать, пока не знала, выберешь ли ты меня саму по себе. Я видела, как эти слова достигают его сознания, как он проглатывает их, осознавая весь ужас этой логики и мою жестокую правоту. Он отстранился, чтобы видеть моё лицо, его взгляд был полон боли и понимания. — Два месяца… — прошептал он, и в его голосе читался не упрёк, а осознание того груза, который я тащила в одиночку. — Ты держала это в себе два месяца… Я приподнялась на локте, заставив его посмотреть мне в глаза. Подушечкой большого пальца провела под его глазом, стирая слезу, мягко и бережно. — Ну вот, — сказала я тихо, но твёрдо. — Теперь будешь знать, что убегать — хушая идея. Особенно от меня. В уголке его губ дрогнуло. Не улыбка, но что-то, отдалённо напоминающее надежду. — А теперь, — я потянула его за руку, заставляя лечь рядом, и прижала его ладонь к тому самому месту на животе. — Представь, что тут уже формируется маленькое сердечко. Он закрыл глаза, прижался лбом к моему плечу, и его пальцы осторожно, почти с благоговением, сжались под моей рукой. Впервые за долгие недели его поза была не защитой и не бегством. Она была… возвращением домой. Чем больше он поглаживал мой низ живота, тем теплее и легче мне становилось. Его ладонь была твёрдой и тёплой, и каждый круг по едва заметной выпуклости казался безмолвной клятвой. А он всё больше тактильно убеждался в присутствии плода. — Крис… — тихо позвала я его, и он поднял голову. В темноте, с видом сверху вниз, он выглядел, как пригревшийся котик, но в его глазах была абсолютная ясность. — Насколько сильно этим фактором я усложню твою жизнь? Он не ответил сразу. Его взгляд стал тяжёлым, сосредоточенным. Я видела, как в его голове прокручиваются кадры: папарацци, графики, контракты, бесконечные перелёты, шепотки за спиной. — Дохуя, — наконец выдохнул он, и в этом грубом слове не было лжи. Оно было честным, как удар. — До пизды, если честно. Он увидел, как я внутренне сжалась, и его пальцы снова пришли в движение, успокаивающе и невероятно мягко. — Но ты знаешь, что я люблю? — он приподнялся на локоть, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. — Я люблю сложные проекты. Самые ебанутые, самые невозможные. Те, над которыми все разводят руками, не представляя, каким образом мы это выполнили, — его губы тронула чуть заметная ухмылка. — А знаешь, что я люблю ещё больше? Он наклонился вперёд, и его лоб упёрся в мой, и губы были всего в паре сантиметров, что его теплое дыхание опалило мою кожу. — Доводить эти ебанутые проекты до идеала. Чтобы все, кто сомневался, потом шокировано аплодировали. — Его голос стал тише, но твёрже. — Так что не волнуйся о моей карьере. Я сам её построил, и я знаю, как её защитить. Но есть ещё кое-что, что в моей любви не стоит даже в сравнении с этим. Он медленно поцеловал меня, захватывая верхнюю губу. Томно, влажно, и при этом успокаивающе. Он играл с моими губами, оставляя влагу то на нижней, то на верхней, не собираясь углублять поцелуй. Когда он отстранился, и его глаза снова стали серьёзными. — Единственное, о чём я буду думать… как оградить вас от всего этого. В его словах не было лести. Была холодная, выстраданная уверность человека, который прошёл через ад и знает свою силу. И впервые за все эти недели я позволила себе поверить, что, может быть, всё будет не просто терпимо. А даже чертовски хорошо. Он наблюдал, как напряжение наконец покидает мои плечи, и его взгляд смягчился. Он снова лёг рядом, смотря на меня. — Знаешь, — начал он тихо, его палец водил ленивые круги по моему животу, — в Риме… я хотел всё сделать по правилам. Выбрать идеальный момент, идеальные слова. Получить идеальный ответ. Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень той старой неуверенности, которая тогда всё испортила. — А сейчас я понимаю, что это было не важно. Правил нет. Есть только мы. И этот… наш ебанутый проект, — он коротко кивнул в сторону моего живота, и на его губах дрогнула улыбка. — И мне всё равно на идеальный момент. Он сейчас. Потому что завтра может опять что-то случиться, а я… я не хочу больше ждать. Он не спросил снова. Он констатировал. Словно это было решением, принятым давно, и сейчас он просто озвучивал его. — Так что считай, что я тебя предупредил. Я всё равно на тебе женюсь. Не сейчас. Но скоро. Так что привыкай. В его голосе не было требования. Была спокойная, неоспоримая уверность. Та самая, что заставила меня довериться ему в тайфун. И сейчас она подействовала так же. Во мне не осталось ни капли сомнений. Я не стала ничего отвечать. Просто перевернулась к нему спиной, вжимаясь в его тело. Его рука тут же обвила мою талию, а его ладонь снова нашла низ моего живота, не отпуская. Закрепляя своё право и свой выбор. — Спи, — прошептал он мне в шею, и его дыхание выровнялось, становясь глубоким и ровным. — Я никуда не денусь. И впервые за долгие недели я поняла, что это — не просто слова. Это обещание, высеченное в камне. И я наконец-то могла позволить себе уснуть, зная, что нас двое. И что наш «ебанутый проект» в самой надёжной охране.