Часть 27. Возвращение к жизни.

Мягкое солнце полоснуло мне по глазам, от чего я с сонным сопротивляющимся выдохом сильнее упрятала лицо в одеяло. После вчерашних ночных откровений на моей душе было абсолютное блаженное спокойствие, и нарушать его совсем не хотелось, в том числе и выходом из мягкой кровати, где всё пропитано атмосферой сна, спокойствия и запахом парфюма Чана. И… Чем-то ещё. Какой-то резкий, пробивающийся запах, который портил всю гармонию. Я ещё сильнее вжалась лицом в одеяло, чтобы избавиться от этого запаха. Он мне не нравится. Он был чужим. Пока я сама не хозяйничала на кухне, никто с такими запахами сюда и не приходил. — Сумин-а? — его голос донёсся с кухни, приглушённый расстоянием и, кажется, лёгкой неуверенностью. — Завтрак почти готов. Я ответила невнятным мычанием, повернувшись к двери спиной, демонстративно натянув одеяло на уши. Пусть сам догадается. Спустя минуту я услышала скрип открывающегося окна на кухне и лёгкий свист ветра, врывающегося внутрь. Холодный, свежий воздух начал постепенно вытеснять тот едкий запах. Шаги по коридору стали тише, будто он был на цыпочках. Потом край матраса прогнулся под его весом. Я притворилась спящей, но тело само выдало мелкую дрожь предвкушения. Он не стал меня будить. Он просто медленно, аккуратно подполз сзади. Его рука осторожно обвила мою талию, а его лицо уткнулось в мою шею, в пространство между подбородком и воротником футболки. — Проветрил, — прошептал он, и его губы коснулись моей кожи, посылая по всему телу мурашки. — Но от тебя пахнет лучше любого завтрака. Он оставил мягкий поцелуй на моей сонной щеке, там, где кожа была ещё тёплой и примятой от подушки. От этого прикосновения по мне пробежала волна такого простого, такого чистого счастья, что губы сами расплылись в улыбке, которую я даже не пыталась скрыть. Я тут же перевернулась к нему лицом, зарываясь носом в его грудь, впитывая теперь уже чистый, знакомый запах его кожи, смешанный с запахом постели. Он крепче обнял меня, его рука принялась лениво гладить мою спину. Но в его прикосновении, сквозь нежность, я уловила лёгкую напряжённость. — А тебе… не плохо? — спросил он тихо, его губы шевелились у меня в волосах. — От запаха? Может, тошнит? В его голосе слышалась та самая, знакомая до боли забота, которая теперь окрашивалась в новые тона — не общей тревоги, а очень конкретной, направленной на нас двоих. — Нет, — прошептала я ему в грудь, потом откинула голову, чтобы посмотреть на него. — Просто не нравится. Слишком резкий запах. Я подняла руку и кончиками пальцев медленно провела по его щеке, от скулы к подбородку, ощущая подушечками гладкую кожу. Я смотрела на него не просто как на любимого. Я смотрела, как на чудо. На произведение искусства, которое вчера вечером было на грани разрушения, а сейчас лежало здесь, тёплое и живое, в лучах утреннего солнца. Во взгляде моём был весь тот флер обожания, который не нуждался в словах. Он здесь. Он мой. И я до сих пор не могу в это поверить. Он поймал мой взгляд, и его собственный смягчился, утратив остатки тревоги. Уголки его губ дрогнули. — Ладно, — он покорно вздохнул, но в его глазах играли искорки. — Буду учиться готовить так, чтоб нравилось. Для двоих, — он сделал паузу, и его ладонь легла мне на живот, — …а, нет. Для троих. И в этой простой, бытовой шутке, в этом прикосновении к нашему секрету, было больше любви и обещаний, чем в самых громких клятвах. Широкая, дурацкая улыбка сама расползлась по моему лицу ещё сильнее. Продолжая гладить его щеку, я приподнялась на локте и наклонилась, чтобы оставить мягкий, нежный поцелуй ему прямо в центр лба. Кожа под губами была тёплой, чуть солоноватой от сна. И тут на меня накатило. Та самая всепоглощающая любвеобильность, против которой нет никакой защиты. Внезапное, острое, почти болезненное желание впитать его в себя. Не просто обнять, а схватить, притянуть, прижать изо всех сил, аж чтобы что-то прохрустело, и тискать-тискать в своих объятиях, не оставляя ни миллиметра его прекрасного лица без поцелуев. Чтобы он расплавился, как мороженое под знойным солнцем, от моей любвеобильности. Чтобы он понял, ощутил всеми фибрами души, каким сокровищем он для меня стал. Мои пальцы впились в его белоснежные волосы, нежно, но решительно. Я прижалась лбом к его виску, оставляя смачный поцелуй. И ещё один. И ещё. Я покрыла нежными, звучными и влажными поцелуями каждый участок его лица, каждый миллиметр его кожи, сбавляя силу при целовании век и переносицы, и нагнетая её на скулах и щеках, придвигаясь к губам и подбородку. Я рассыпала звёзды на его лице, с каждым прикосновением к кожи вкладывая искры моих чувств, переполняющих душу. Едва мои губы коснулись его губ, чтобы двинуться дальше, к подбородку, то его руки — до этого лежавшие почти неподвижно — ожили. Одна пробралась к моему затылку, надёжно фиксируя мою голову, чтобы я не убежала с поцелуями дальше, а вторая скользнула с талии к спине, прижимая к своему телу с такой силой, что воздух вырвался у меня из легких со сдавленным звуком. Он не позволил мне отстраниться. Не дал уйти с его губ в дальнейшее путешествие. Вместо этого он захватил их. Его поцелуй в ответ был не рассыпчатым дождём, а единым, глубоким, влажным ударом. Это был не поцелуй. Это была экзекуция нежностью, переходящую в страсть. Его язык скользнул внутрь, не спрашивая, а утверждая своё право, и вкус его — кофе, утро и что-то безоговорочно своё — заполнил всё. Он не исследовал, не играл. Он знал, куда идти, что делать. Каждое движение его языка было вопросом и ответом одновременно, замкнутым кругом, из которого не было выхода. Где я расточала сотни лёгких прикосновений, он вложил всю вселенную в одно. В этом поцелуе были его недели молчания, его страх, его капитуляция и его новая, стальная решимость. Он не просто целовал меня. Он запечатывал договор, выжигая им все прошлые сомнения. Когда он наконец оторвался, чтобы вдохнуть, его дыхание было прерывистым, горячим у меня на губах. Его глаза, в сантиметре от моих, были тёмными, почти чёрными от того, что он вложил в этот поцелуй. — Крис… — хрипло прошептала я, и все мои переполняющие ещё мгновение назад эмоции были абсолютно сбиты этим проявлением страсти. Я провела пальцами по его подбородку, словно рассматривая его, а не пухлые, такие манящие губы, в которые хотелось вновь впиться. — Ты поменял правила игры. В его глазах, всё ещё тёмных, вспыхнула искра. Не улыбка, а что-то более дикое и признательное. Он не ответил, с хитрой, довольной усмешкой снова приближаясь. Его рука соскользнула с моего затылка на шею, большой палец прижался к пульсирующей точке под челюстью — нежно, но так, что я почувствовала каждый биоток, пробегающий по коже. Его губы снова нашли мои, но теперь это не был яростный, жаждущий захват. Это было осмысленное, методичное поглощение, словно он пытался извести меня, найти грань терпения в своем соблазнении. Он целовал меня глубоко, влажно, но с чёткой ритмикой, не забегая вперёд. Губы пылали, желая продолжения экзекуции, желая быть стёртыми в кровь. Каждое движение его языка было вопросом и тут же утверждением. Он то уходил вглубь, почти доводя до головокружения, то отступал, оставляя мои губы влажными и пустыми на долю секунды, заставляя меня инстинктивно тянуться за ним, за бо́льшим, за продолжением. Будто мои губы были посыпаны перцем, а его стали спасительной водой. Это была пытка нежностью, доводящая до безумия. Его свободная рука скользнула под край моей футболки, ладонь легла на обнажённую кожу спины. Прикосновение было горячим, словно он рукой задавал ход мурашек и направление тягостного желания. Он прижимал меня, стирая дистанцию, но не сжимал, не причинял ни малейшей боли. Казалось, он знал предел прочности моего тела на ощупь и держался в миллиметре от него, только разжигая жар. Он оторвался от моих губ, переведя поцелуи на челюсть, на шею, но каждый раз возвращаясь обратно к губам во влажных, сочных мазаных поцелуях, будто проверяя, не исчезла ли та самая, безумная связь между нашими ртами. И в этом был весь он — увлекающийся до потери пульса, но аккуратный до святотатства. Его страсть была не слепым вихрем, а управляемой огненной рекой, в русло которой он меня увлекал, следя, чтобы я не споткнулась, не обожглась, но чувствовала каждую степень её жара. Всё, что я могла сделать — это вцепиться в его плечи, пытаясь удержаться в этом безупречном шторме, который он для нас двоих развязал. Когда его губы снова захватили мои, его рука на моей шее изменила хватку. Пальцы не просто лежали — они сжались. Совсем немного. Нежно, но уверенно, перекрывая доступ кислорода самую малость. Давление было точным, аккуратным, но оно пришлось ровно на ту чувствительную точку под челюстью, где пульс выбивал бешеную дробь. Чувства тут же обострились, усиливая помутнение в моих глазах от желания. И этого оказалось достаточно. Из глубины моего горла, сквозь наш влажный, прерывистый поцелуй, вырвался звук. Сдавленный, протяжный, хриплый стон, который даже я сама не ожидала. Он не был громким, но он был сырым, настоящим; вибрацией, которая прошла от моего тела прямо к его губам. И этот звук снёс ему крышу. Сделал ласки определённо точной прелюдией к большему. Его поцелуй из властного стал жадным. Он не просто целовал — он поглощал, его язык стал требовательнее, движения — менее отточенными, более отчаянными, словно мы поменялись ролями — и теперь мои губы были желанным оазисом в пустыне, а мои стоны — заветной целью. Он оторвался на долю секунды, его дыхание было горячим и порывистым на моих мокрых губах. — Ещё, — это было не просьбой, а хриплым, сорвавшимся приказом, обращённым и ко мне, и к самому себе. — Я хочу услышать это ещё раз. И его губы снова захватили мои, уже без намёка на ту выверенную нежность. Теперь в них была только голая, признавшая своё поражение страсть, которая требовала подтверждения, что она не одна в этом безумии. И его рука на моей шее сжалась чуть сильнее — не чтобы причинить боль, а чтобы напомнить, где находится тот самый тумблер, который только что перевернул его мир. — Ах… что же ты делаешь… — с трудом произнесла я, прикрывая глаза от удовольствия ощущения давления на шее. Я откинула голову назад, и для него это стало приглашением. Оставив ещё один мазаный поцелуй на моих распухших, зацелованных губах, он влажной дорожкой спустился к основанию шеи, заставив меня резко вдохнуть, ловя ртом воздух, которого внезапно стало не хватать. А затем он опустился ниже. Его поцелуи отметились у самого основания моей челюсти, там, где кость переходит в нежную, пульсирующую ткань. Потом — влажное, долгое прикосновение к коже прямо над сонной артерией, где бешено стучал пульс. Я чувствовала, как его дыхание обжигает, как его губы втягивают мою кожу, и всё моё тело выгибается ему навстречу в немом требовании. Ещё. Не останавливайся. Затем он двинулся вдоль напряжённой кивательной мышцы. Его губы скользили, а зубы оставляли лёгкие, отчётливые метки — не больно, но так, чтобы кожа горела и помнила. Он уже владел моей головой, моим телом, знал все мои слабые места. И с каждым его прикосновением, с каждым новым звенящим укусом, из моих губ вырывался ещё один сдавленный звук, уже не просящий, а отдающий ему всё право на меня. Рука, находящаяся на моей спине, медленно, электризуя кожу, проскользнула вниз. Мысль, что на мне до сих пор только футболка и нижняя часть белья, начала и меня саму сводить с ума. Его пальцы неумолимо приближались к краю трусиков, и пусть даже он ничего ещё не сделал, от предвкушения начинало сводить низ живота. Он почувствовал это — моё тело вздрогнуло под его рукой, а дыхание перехватило. Его губы на секунду замерли на моей ключице. Он поднял голову, и наши взгляды встретились. В его глазах бушевала настоящая буря — темная, горячая, полная того же самого предвкушения, что сводило и меня. Но сквозь этот шторм пробивалась знакомая трещина ответственности, та самая, что всегда его останавливала. — Сумин… — его голос был хриплым, почти не своим. Он искал в моих глазах разрешение, сомнение, хоть малейший знак отмены. Но разрешение я дала ему не словами. Я потянулась к нему, прижалась губами к его подбородку и прошептала прямо в кожу: — Ты же не остановишься сейчас?.. Не посмеешь. Это был не вопрос. Это был вызов. И он его принял. С низким, сдавленным звуком, похожим на стон, он снова накрыл мои губы своим поцелуем. Его рука неумолимо продолжила путь. Пальцы скользнули под тонкий край ткани трусиков, и, минуя всё, нашли то самое, уже влажное и бешено пульсирующее сокровенное место. Я вскрикнула в его губы, тело выгнулось дугой. Прикосновение было прямым, властным и абсолютно точным. Это был немой, физический вопрос, заданный его пальцами, и беззвучный, всепоглощающий ответ моего тела, которое тут же отозвалось новой, огненной волной. Его губы оторвались от моих. Он посмотрел мне в глаза, его взгляд был гипнотическим, полным торжественности. — Вот где ты меня ждала, — прошептал он хрипло, и его палец слегка сдвинулся по клитору, подтверждая его слова на языке, который мое тело понимало без перевода. Всё моё тело содрогнулось в его объятиях, а из горла вырвался прерывистый, сдавленный звук. Его контроль, и так висящий на волоске, затрещал по швам. Губы Криса снова нашли мои в поцелуе, который уже не был ни нежным, ни властным. Он был голодным. В то время как его рот выпивал из меня всё сопротивление, его палец начал движение — медленное, исследующее, неумолимое. Он не торопился. Каждое прикосновение, каждый круговой жест был вопросом и изучением, попыткой запомнить каждую реакцию, каждое содрогание моего тела. Моя рука, до этого вцепившаяся в его плечо, съехала к его предплечью, обвила его. Не чтобы остановить, а чтобы почувствовать — мускулы, сухожилия, тот самый ритм, который он задавал. Я чувствовала, как его дыхание сбивается в такт этим движениям, как его собственное тело напрягается от усилия сдерживать ту бурю, что, я знала, клокотала и в нём. Он оторвался от моих губ, чтобы перевести дух, его лоб упал на мою ключицу. — Скажи… — его голос был хриплым, продирающимся сквозь собственную страсть. — Скажи, что это… что это правильно. Что я не. Он не договорил. Вместо слов его палец, движимый инстинктом или отчаянной необходимостью чувствовать, сдвинулся. Он соскользнул чуть вниз и вперёд, и подушечка его пальца ровно, безошибочно надавила на тот самый чувствительный, скрытый бугорок. Мир взорвался белым светом за моими закрытыми веками. Всё моё тело вздрогнуло и выгнулось ему навстречу в одном, длинном, плавном, но совершенно неконтролируемом движении. Из моих сжатых губ вырвался не просто стон, а протяжный, срывающийся, почти плачущий звук, в котором растворилось всё — и его недоговорённый вопрос, и все мои ответы. Я вцепилась ему в спину, мои ноги инстинктивно сомкнулись вокруг него, прижимая его руку, его палец ещё ближе, ещё неотвратимее, как будто пытаясь вобрать в себя это прикосновение целиком. Он замер на мгновение, поражённый силой этой реакции. Его дыхание стало прерывистым и горячим у меня на шее. А потом на его лице появилось выражение не торжества, а чего-то более глубокого — ошеломлённого, почти благоговейного понимания. — Боже… — это вырвалось у него хриплым шёпотом, больше похожим на молитву. И с этим словом его палец снова пришёл в движение. Но теперь это движение было другим. Оно было уверенным, целеустремлённым, знающим. Он не исследовал больше. Он играл. Создавал ритм, давление, круговые движения, которые заставляли моё тело содрогаться волнами. Каждый его жест был теперь утверждением: «Я здесь. Я тебя чувствую. И это — самое правильное, что я делал в жизни». Вся его неуверенность, все его страхи «не навредить» растворились в этом тихом, влажном диалоге тел. Теперь он вёл. А я, захлёбываясь короткими, прерывистыми вздохами, была готова следовать за ним куда угодно. Его игра была беспощадно искусной и бесконечно медлительной. Он чувствовал каждое содрогание моего тела, каждый прерывистый вздох, который становился всё чаще. И как только волна внутри меня начинала нарастать, его движения замедлялись, превращаясь в ленивые, почти болезненно-нежные поглаживания. — Чан… — вырвалось у меня хриплым стоном, полным мольбы и раздражения. Он оторвался от моей шеи, его взгляд был затуманенным, губы влажными, а в глазах горел неконтролируемый восторг. Он прижался лбом к моему, его дыхание обжигало. — Я так соскучился по этому виду… — он прошептал, и его голос дрожал от неподдельного изумления. — По этому виду возбуждённой, потерянной тебя, сладкая. Я просто… не могу перестать. Хочу видеть это вечно. И снова начинал. Снова наращивал темп, снова заставлял меня терять голову, снова подводил к самому краю — и снова замирал, впиваясь в меня взглядом, будто пытаясь запечатлеть каждую черту моего лица в момент наивысшего напряжения. В третий раз, когда волна отхлынула, оставив после себя дрожь, моё терпение переросло в ярость чистого, животного желания. Мои пальцы впились ему в затылок, я притянула его лицо к своему так резко, что наши лбы стукнулись. — Если ты сейчас остановишься ещё раз, — прошипела я, и мой голос звучал хрипло и низко, — я переверну тебя, сяду сверху и доберусь до конца сама. Ты понял? В его глазах мелькнул шок, затем — вспышка чистейшего, неудержимого азарта. Его губы растянулись в дикой, торжествующей улыбке. — Обещаешь? — его голос был хриплым вызовом. Но в его глазах уже не было игры. Был приговор. И он принял решение. Его рука резко убралась. Но не для того, чтобы отступить. Вместо этого его ладони обхватили мои бёдра, пальцы впились в кожу. В один плавный, мощный рывок он перевернул нас. Теперь он лежал на спине, а я оказалась сверху, оседлав его бёдра, ошеломлённая внезапной сменой позиции. Его глаза, тёмные и полные обещания, смотрели на меня снизу вверх. — Ну? — его голос был тихим, но в нём вибрировала вся накопленная страсть. — Ты же обещала. Доберись. Его руки всё ещё держали мои бёдра, направляя, предлагая, но не заставляя. Последний выбор был за мной. Секундное оцепенение сменилось медленной, игривой усмешкой, которая тронула мои губы. Я наклонилась к нему. Его рука тут же, как по команде, легла мне на поясницу. — Как же ты стал таким провокатором, Бан Кристофер Чан? — прошептала я ему прямо в ухо, томно растягивая слова, и тут же прикусила мягкую мочку его уха, чувствуя, как всё его тело вздрагивает подо мной. Он издал сдавленный, гортанный звук, и его рука на моей пояснице сжалась, прижимая меня ниже, к тому самому, твёрдому и явному уплотнению в его трусах, которое я теперь чувствовала всем телом. Второй его рукой он поднырнул под край моих трусиков, и одним резким, но точным движением сдернул их, отбросив куда-то в сторону. Воздух коснулся обнажённой кожи, и я вздрогнула, но не от холода. От осознания того, как я теперь открыта для него. Его взгляд, полный темного огня, скользнул вниз, а затем снова встретился с моим. — Твоя очередь, хитрая лиса, — прохрипел он, и его руки переместились к моим рукам, направляя их к поясу его собственных боксеров. — Убери то, что мешает. Или я сам это сделаю. Но тогда не жалуйся на скорость. Его голос был хриплым от напряжения, но в нём всё ещё звучал вызов — последняя проверка, последний шанс сказать «стоп». Я не стала его говорить. Вместо этого мои пальцы, дрожащие от нетерпения, нашли резинку и стащили её вниз вместе с тканью, освобождая его. Чувство его кожи под моими ладонями, горячей и упругой, так сильно жаждущей моих прикосновений, заставило меня резко вдохнуть. Больше преград не было. Только мы, жар наших тел и та самая, невыносимая пустота внутри меня, которая теперь требовала быть заполненной. Он видел это в моих глазах. Его руки снова обхватили мои бёдра, на этот раз направляя, помогая мне приподняться, занять нужное положение. — Медленно, — прошептал он, и в его голосе уже не было игры, только голая, сдерживаемая стальным усилием страсть. — Я не выдержу, если ты… О, чёрт… Его слова сорвались на полуслове, когда я, больше не в силах ждать, опустилась на него. Не резко, а тем самым, медленным, невыносимым движением, которое он сам же и выпросил. Мир сузился до одного чувства — полного, влажного, жгучего соединения, которое вытеснило весь воздух из моих лёгких и вырвало из горла долгий, сдавленный стон облегчения и восторга. Мы замерли на секунду, оба ошеломлённые этой абсолютной близостью, к которой так долго и мучительно шли. А потом его пальцы впились в мои бёдра, и он пошевелился, давая понять, что пауза окончена. Воздух в комнате казался густым и наэлектризованным. И вместо того, чтобы начать привычный ритм, я инстинктивно сместила вес. Я чуть прогнулась вперёд, опираясь ладонями о его грудь, и медленно, тягуче скользнула по его паху. Не вверх, чтобы оторваться, а именно вперёд, растягивая это безумное, полное соединение, меняя угол. Эффект был мгновенным. Его тело напряглось подо мной, из его горла вырвался сдавленный, хриплый стон, больше похожий на рык. В этом движении его головка прошлась по самым чувствительным, мягким и сжимающимся внутренним стенкам, которые отзывались на это скольжение новыми, более глубокими спазмами. Это была не просто глубина. Это была точечная стимуляция для него и новая, щемящая полнота для меня. Я почувствовала, как его пальцы впились мне в бёдра почти болезненно, но он не двигался, позволив мне диктовать это безумное, медленное исследование. Его глаза были закрыты, лицо искажено смесью муки и блаженства. Затем, с тем же, черепашьим темпом, я приподнялась всего на сантиметр, позволяя ему почти, но не совсем, выскользнуть, прежде чем снова опуститься, возвращаясь к исходной глубине, но уже с другим, более острым ощущением. — Сумин… — его голос сорвался, он открыл глаза, и в них бушевал настоящий шторм. — Ты… ты сейчас убьёшь меня. В его словах не было просьбы остановиться. Было признание поражения перед тем, что я с ним делаю. И это поражение длилось до следующего моего движения. Я снова скользнула вперёд, и на этот раз его тело вздрогнуло подо мной, как от удара током. Его терпение, и так висящее на волоске, готово было разорваться окончательно. — Есть ещё один… Прикол, — хрипло произнесла я, стараясь выровнять дыхание. Пальцы впивались в его грудь, но для теста моей теории мне очень нужно было хоть немного отдышаться. И тогда я кашлянула. Намеренно. Мышцы таза тут же сжались, беря его в захват, заставляя прочувствовать не определенный угол, а обволакивание и сжатие со всех сторон сразу. Низкий, сдавленный рык вырвался из его груди, и в следующее мгновение мир перевернулся. Его руки, до этого просто державшие меня, стали стальными тисками. В один мощный, плавный бросок он перевернул нас, прижимая меня спиной к матрасу, а сам Чан оказался сверху, не разрывая при этом нашу безумную, влажную связь. Теперь он держал. Всю ситуацию, весь ритм и контроль. Его дыхание было горячим и прерывистым у меня на лице. — Хватит играть, — прошипел он, и в его голосе уже не было ни тени игры, только голая, сконцентрированная страсть. — Моя очередь. И он доказал это действием. Его бёдра оторвались от моих, и он вошёл в меня снова — не медленно и исследующе, а глубоко, одним уверенным, заполняющим до краёв толчком, от которого у меня перехватило дыхание, а голова откинулась. И тут же — второй. И третий. Он установил новый ритм — неистовый, властный, безжалостно эффективный. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы добираться до самых сокровенных точек, которые я только что ему так коварно показала. Не сдерживая стонов, переходящих во вскрики, я впивались ногтями в его плечи, спину, запястья — везде, куда могла дотянуться. Но это была не просто ярость плоти. В каждом толчке была история. Два месяца потерянного времени. Страх, что он разрушит моё счастье. Раскаяние за каждую секунду, проведённую вдали. И теперь — лихорадочная, почти отчаянная попытка наверстать всё, сплавить воедино прошлое, настоящее и будущее, запечатать эту новую реальность телом к телу. — Чан… Крис… — его имя срывалось с моих губ бессвязным молитвенным шёпотом, повторяясь с каждым вскриком. Он поймал мой взгляд — взгляд человека, который тонет и цепляется за единственный якорь. Его глаза были дикими, но в них, сквозь туман страсти, пробивалось то самое обожание, которое я видела вчера ночью. Он замедлился на миг, вошёл глубже, почти болезненно медленно, растягивая каждое мышечное волокно, и прошептал, губами касаясь моих: — Никогда больше не отпущу. Слышишь? Никогда. И с этим словом он сорвался. Контроль, который он так яростно пытался удержать, рассыпался в прах. Его движения стали хаотичными, порывистыми, лишёнными всякой расчётливой техники. Это был чистый инстинкт, голое утверждение жизни, которая пульсировала в точке соединения. Внутри меня всё сжималось, натягивалось, как струна, готовая лопнуть. Волна поднималась не из глубины, а отовсюду сразу — от его сбитого дыхания у моей шеи, от его рук, впившихся в мои бёдра, от этого пронзительного, властного взгляда, который не отпускал меня ни на секунду. Я чувствовала, как и в нём всё сжимается, как его тело становится твёрдым, как гранит, как в его рычании назревает финал. — Со мной, — выдохнул он, и это был приказ, мольба и обещание в одном хриплом слоге. — Прямо сейчас. Дай мне всё. Этот голос, эта просьба, это признание в том, что он не может без меня — этого оказалось достаточно. Струна внутри порвалась. Мир взорвался в молчаливом, ослепительном крике. Спазмы, конвульсивные и всепоглощающие, вырвали из меня долгий, срывающийся стон, в котором растворилось всё: и его имя, и два месяца одиночества, и страх, и безумная, ликующая радость этого утра. Он вошёл в последний раз, глубоко, до самого предела, и замер, прижавшись лбом к моему плечу. Его собственное тело сотрясла тихая, мощная судорога, и он издал звук — сдавленный, хриплый, полный такого облегчения и капитуляции, что это было почти больно слышать. Он наполнил меня собой, теплом и жизнью, и в этом не было ничего постыдного — только окончательная, тотальная отдача. И мы лежали так, слипшиеся, облитые потом, с бешено колотящимися сердцами, которые постепенно начинали искать один ритм. Дыхание выравнивалось. Шум в ушах стихал. Первым нарушил тишину он. Беззвучно пошевелив губами у моей кожи, он прошептал: — Я… прости. Я не сдержался. Я… Я не дала ему договорить. Я подняла тяжёлую руку и запустила пальцы в его влажные, прилипшие ко лбу волосы. — Замолчи, — выдохнула я, и в моём голосе не было сил даже на шёпот, только хриплое, блаженное утомление. — Это было… именно так, как должно было быть. Он рассмеялся — тихим, счастливым, немного истеричным смешком и рухнул рядом, не разъединяясь до конца, а просто перевернувшись на бок и притянув меня к себе. Его рука легла на мой живот, ладонь — тёплая, тяжёлая, влажная — распласталась над тем местом, где была наша тайна. Он крепче обнял меня, и его рука на животе сделала одно крошечное, едва заметное круговое движение. Обещание. Признание. Начало. Солнце уже переползло через нас и грело спину, а мы всё лежали, сплетённые, как корни одного дерева. Дыхание давно выровнялось, мысли текли лениво и вязко, как мёд. Я почти снова проваливалась в сон, убаюканная стуком его сердца и тяжестью его руки на моём животе. В этой тишине не было нужды в словах. Всё было сказано. И тогда его голос, задумчивый и мягкий, нарушил тишину. — Сумин-а? — М-м? — я промычала, даже не открывая глаз, наслаждаясь моментом покоя. Он провёл ладонью по моему плечу,и в этом прикосновении была лёгкая нерешительность. — Нашу группу пригласили в это воскресенье. Мероприятие для благотворительного фонда «Возрождение». Для реабилитации после катастроф. Я чуть заметно напряглась, предчувствуя, к чему он ведёт. Светское мероприятие. Со звёздами. С камерами. Где все будут друг друга знать, общаться лёгкими, отточенными фразами, а я буду чувствовать себя рыбкой, выброшенной на берег этого глянцевого, безупречного пляжа. Он почувствовал мою реакцию и тут же добавил, чуть быстрее: — Не будет пафоса, клянусь. Никаких красных дорожек и официальных речей у микрофона. Просто ужин в отеле «Гранд Хёндэ». Закрытый зал. Только те, кто внёс существенные пожертвования или… чьё лицо может привлечь внимание к проблеме. — Он сделал паузу. — Менеджмент уже подтвердил наше участие. Отказаться нельзя, это… дурной тон. И дело хорошее. Я вздохнула, и этот вздох прозвучал громче, чем я хотела. «Дурной тон». «Хорошее дело». Я понимала всё это головой. Но живот сжимался от одной мысли о духоте переполненного зала, о сотнях беглых, оценивающих взглядов, о необходимости улыбаться и поддерживать светскую беседу. — Я знаю, тебе тяжело даётся такое, — тихо сказал он, его губы коснулись моей макушки. — И я не настаиваю. Но… мне бы очень хотелось, чтобы ты пошла. Со мной. В его голосе не было требования, только просьба. И за ней — что-то большее. — Почему? — спросила я, наконец открывая глаза и глядя в потолок. — Ты же знаешь, я буду как рыба на сковоророде. Буду тебе только мешать, стоять в углу и считать минуты до отъезда. Он перевернулся на бок, оперся на локоть и посмотрел на меня. Его взгляд был серьёзным и тёплым. — Потому что я устал ходить на такие вещи в одиночку, — признался он просто. — Потому что, когда я вижу там кого-то из коллег с их жёнами, партнёрами… Мне становится одиноко. И завидно. Я хочу, чтобы и у меня была своя тихая гавань посреди этого моря лиц. Человек, рядом с которым можно перевести дух. На кого можно посмотреть через зал и улыбнуться, потому что ты понимаешь, о чём мы оба думаем: «Скорей бы уже домой». Его слова тронули что-то глубоко внутри. Он говорил не о том, чтобы «представить меня миру» — мир меня и так знал. Он говорил о поддержке. О том, чтобы быть друг для друга убежищем в самом центре шторма. — И потом, — продолжил он, его пальцы начали нежно рисовать круги на моей руке, — это всё-таки благотворительность. Деньги идут на реабилитацию потерпевших. Это… это теперь как-то по-новому важно. — Его взгляд на секунду задержался на моих отрастающих волосах, и в его глазах мелькнуло что-то глубокое, почти болезненное. — Хочется делать что-то хорошее. Вместе. Мой страх перед толпой не исчез. Он был всё тем же тяжёлым, тёплым камнем где-то под рёбрами. Но поверх него стало прорастать что-то другое. Нежность. И чувство долга — не перед публикой, а перед ним. Перед этим новым, зарождающимся «мы». — Думаю, можем что-нибудь придумать, — сказала я с зарождающимся огоньком в глазах, глядя прямо на него. — Но если я не захочу оставаться дольше – не удерживай. Уголки его губ дрогнули в улыбке, в глазах вспыхнул свет. — Согласен на все условия. Если захочешь уйти — мы немедленно делаем вид, что мне срочно звонит продюсер, и уезжаем. Договорились? Я посмотрела на его лицо — на это смешное, прекрасное, любимое лицо с очаровательными ямочками, которое сейчас светилось такой надеждой и облегчением. И кивнула. Он притянул меня ближе, и его следующий поцелуй в висок был обещанием. Обещанием, что он будет моим щитом, моим якорем и моим самым громким тихим местом даже в самом шумном зале мира.