Глава 5

***

В кабинете Малфоя стояла тишина, нарушаемая только скрипом пера по пергаменту и равномерным тиканием старинных магических часов. За окном хлестал дождь, тонкие струйки воды тянулись по стеклу, и в комнате пахло кофе и старой бумагой; в полутёмной подаче света от пары чарованных ламп стол погружался в желтоватое сияние. Драко был склонившись над документами фонда — строгие строки, подписи, штампы, — всё должно было выглядеть безупречно. Он вталкивал в работу порядок, как в последний рубеж: пальцы едва касались висков, губы сжаты, в голове мелькали списки дел, счета и пометки о необходимых проверках защит. И вдруг дверь распахнулась так резко, что лампы дрогнули. В кабинет ворвался Блейз Забини — вихрь запаха дорогого одеколона, развевающиеся полы мантии, лицо, на котором смешались раздражение и возбуждение. Он шлёпнул на стол свёрнутую газету, и бумага разъехалась по пергаментам, словно все официальные дела в комнате вдруг получили новый, чуждый приоритет. — Друг, поздравляю, — выпалил он, едва задыхаясь от безотлагательной важности. — Ты на первой странице. Драко медленно оторвал взгляд от бумаг и поднял голову так, будто пытался сфокусироваться на реальности. В его взгляде сразу поселилось недоверие: «Что сейчас за херня?» Он не спешил брать газету — на мгновение смотрел на Блейза, ища объяснение в его лице. — Ещё какая, — тяжело выдохнул Забини, садясь в кресло напротив с видом человека, который принёс плохие, но важные новости. — Я знал, что журналисты будут, но не думал, что они доберутся до такого. Драко развернул бумагу. На первой полосе — крупное фото: он и Астория, стоящие слишком близко, глаза — половинчатые улыбки. Заголовок — желтоватый, напоказ интригующий: «Малфой и младшая Гринграсс — новая светская сенсация?» Злобная усмешка мимолётно пробежала по лицу Драко; внутри опять зашевелился зверь раздражения — и он сжал зубы. — Ебаные журналисты на твоей свадьбе, — прохрипел он. — Ты прав, — кивнул Блейз. — Но моя свекровь… она не смогла устоять и не собрать прессу. Было условие: не трогать детей, никаких фото малышей. Но «собрать» означает, что кому-то дали волю. И вот результат. Драко наклонился ближе, вгляделся в фотографию. Поза была выверена так, чтобы вызвать домыслы: взгляд, соприкосновение плеча, случайная улыбка — и вот тебе уже «намёки». Любая жёлтая газета пожрёт такое с аппетитом. Он потянулся за чашкой с остывшим кофе, замер, затем отодвинул её в сторону, как ненужный атрибут в этом фарсе. — Прекрасно, — сказал он сухо. — Им этого и нужно — ещё один слух. Блейз поднял ладони, его тон стал серьёзнее: — Я не пришёл злорадствовать. Пришёл сказать, чтобы привёл себя в порядок: они будут рыться. Это только начало, Драко. Подготовься. В груди у Драко промчалось нечто большее, чем злость, — холодная усталость. Годами он учился держать удар, но атаки на семейную тишину и безопасность детей — другое дело. Он уже мысленно провёл цепочку мер: звонок юридическому отделу, встреча с редакцией «Прорицателя», усиление домашних барьеров, перекрытие возможных магических каналов передачи изображений. Его рука автоматически нашла перо — он начал записывать имена, даты, контакты: журналисты, фотографы, предполагаемые информаторы. — Пусть копают, — сказал он тихо, спокойно, но в словах слышалась непреклонность. — Но детей трогать не смейте. Я каждому, кто приблизится к моим детям, покажу, чем заканчивается наглость. Блейз усмехнулся — не от веселья, а от понимания того, что друг готов к бою. В его глазах мелькнула тревога, которую он не стал скрывать: — Я знал, что ты не простишь. Но лучше знать, что удар близок, чем ждать, когда он придёт. Драко ещё раз посмотрел на фотографию — на себя и на Асторию, на искажённый чужой кадр, которому приписали смысл. Внезапно усталость в нём сменилась чем-то плотным и решительным: не желанием отомстить всем разом, а жёсткой необходимостью защитить то, что ценно. Он аккуратно сложил газету, положил её в стопку документов и опустил взгляд на часы: время действия настало. — Спасибо, что сообщил, — произнёс он, но голос его на миг стал резче. — Чёрт их возьми, я просто подорву эту чёртову редакцию. Пусть на следующее утро вместо домыслов там останется пустота. Блейз фыркнул, в его лице промелькнула явная тревога. — Это слишком радикально, Драко. Слишком громко. Проще и аккуратнее — натравить на них адвокатов: юридическое давление и требование убрать материал. Юристы делают грязную работу тихо, без шоу. Драко на мгновение задумался, затем ответил сухо, но согласился: — Хорошо. Адвокаты. Тихо и эффективно. Забини кивнул, облегчённо улыбнувшись. Потом, словно вспомнив ещё одну деталь, добавил: — Ещё одно. Тебе стоит предупредить Гермиону. Журналисты теперь могут начать давить и её — выискивать комментарии, звонить, подкарауливать под окнами. Лучше, чтобы она была готова. Драко коротко кивнул; мысль о беспокойстве матери скользнула по нему быстрее, чем хотелось бы признать. — Напишу ей письмо, — сказал он. — Скажу, чтобы не давала комментариев и перенаправляла все вопросы в наш юридический отдел. И попрошу не отвечать никому. Блейз встал, бросил ещё один взгляд на развёрнутую газету и, помедлив, произнёс: — Если что — я прикрою. Драко кивнул в ответ, чувствуя, как план обретает очертания: юридическое наступление, уведомления, предупредительное письмо Гермионе. Дверь за Блейзом закрылась, оставив кабинет погружённым в привычную тишину, но теперь в ней слышалось не только скрип пера и тикание часов — слышалось движение, рассчитанный ответ, готовность защищать своё. Малфой сидел за массивным столом: бумага, газета, разбросанные визитки — всё казалось раздражающим мусором. Он сжал виски, глубоко вдохнул и отодвинул газету подальше, чтобы не видеть этот заголовок ещё раз. Он взял перо, макая в чернила. Строчки пошли неровно — слишком много злости и слишком мало сна. Но он знал: письмо нужно. Если они посмеют сунуться к Гермионе или Скорпиусу — он будет предупреждать заранее. Он приложил усилие, чтобы сделать почерк ровным. Гермиона, Пишу, чтобы предупредить тебя. После последней публикации журналисты могут начать искать лёгкую добычу — и это вполне можешь оказаться ты. Ожидай вопросов, внезапных визитов, попыток вытащить из тебя хоть какое-то слово. Я прошу: не отвечай им. Ни прямо, ни в шутку. Они переврут всё, что смогут. Если кто-то будет настойчивым — перенаправляй в юридический отдел. Мы уже работаем над этим. Я знаю, тебе не впервой держать оборону, но здесь речь идёт не только о тебе. Они будут использовать любой предлог, чтобы задеть детей. А этого я не позволю. Береги себя. И, пожалуйста, будь осторожна. — Драко

***

Гермиона сидела в своём кабинете Министерства, заваленном папками и пергаментами. На столе теснились три чашки с недопитым чаем, обломанное перо, и в воздухе висел запах чернил, впитавшийся в дерево. Она только закончила вычитывать отчёт, когда в тишину бесшумно впорхнула сова и опустила на стол конверт. Он был простым, без печатей и гербов, но Гермиона узнала почерк сразу — слишком ровный, выверенный, будто выгравированный. Малфой. Она разорвала письмо, пробежала глазами сухие строки: «Журналисты могут начать донимать тебя вопросами. Не давай комментариев. Перенаправляй всё в юридический отдел». Сердце ухнуло вниз, но уже через секунду поднялось волной злости. Она резко швырнула письмо на стол, так что чернильница качнулась и едва не опрокинулась. — Прекрасно, — пробормотала она, голос дрогнул от негодования. — Опять! Она вскочила с кресла и заходила по кабинету. Пол под ногами скрипнул, стопки пергаментов дрогнули. — Вечно на него выходят заказные статьи, — выпалила она в пространство, будто спорила с невидимым собеседником. — И кто потом разгребает последствия? Я! Меня осаждают журналисты у выхода из Министерства, они лезут с вопросами про моих детей, поджидают в коридорах, выуживают фотографии! С каждым словом её голос становился громче. — Им ведь всё равно, что это враньё. Главное — сенсация! И каждый раз они используют моё имя, мою семью, чтобы приправить «скандал»! Она резко остановилась, упёрлась ладонями в стол. Письмо лежало среди бумаг, как личное оскорбление. — А теперь он ещё пишет мне, как вести себя! — сдавленным голосом выпалила она. — Будто я не знаю, каково это — вытаскивать ребёнка из-под вспышек фотоаппаратов и идиотских вопросов. Будто я не знаю, как защищать Эстель и Скорпиуса! Стук в дверь заставил её вздрогнуть. — Гермиона? — раздался голос Падмы. Дверь приоткрылась, и та заглянула внутрь, приподняв брови. — У тебя тут такой шум, что слышно через весь коридор. Что случилось? — Письмо от Малфоя, — раздражённо отрезала Гермиона, отмахнувшись рукой. Падма вошла и тихо прикрыла за собой дверь, взглядом окидывая хаос на столе. — И…? Гермиона схватила письмо и сжала его так, что пергамент хрустнул. — И снова эта история. Очередная «сенсация», и теперь я должна быть готова к тому, что меня и детей будут преследовать с вопросами. Я уже вижу: журналисты под дверями дома, вспышки камер, идиотские заголовки. Всё повторяется, Падма. Вечно всё повторяется. Она тяжело выдохнула и опустилась в кресло; в голосе звучала усталость, куда сильнее, чем злость: — И самое обидное, что я не могу это остановить. Сколько бы я ни молчала — это не имеет значения. Падма мягко присела на край стола, положив ладонь на колено Гермионы. — Но ты можешь это пережить. Ты уже справлялась. Ты справишься и сейчас. Гермиона резко отвела взгляд, глаза её блеснули от сдерживаемого раздражения. — Сколько ещё раз, Падма? Сколько раз мне придётся тащить детей сквозь этот грязный цирк? Падма замолчала. В её взгляде было сочувствие, но и тяжёлая правда: ответа на этот вопрос не было. Она резко замолчала. Лицо её потемнело, и взгляд застыл где-то в пустоте — воспоминание прорезало настоящее, вытеснив всё вокруг. Это было спустя несколько дней после того, как магический мир узнал о её разводе. Она вышла с детьми в Косой переулок — обычная прогулка, чуть сладостей для Эстель, новый набор перьев для Скорпиуса, короткая передышка от бесконечных разговоров и пересудов. Солнце пробивалось сквозь окна лавок, пахло карамелью и свежим пергаментом. Казалось, жизнь постепенно возвращается в русло. Но спокойствие длилось недолго. Из-за угла, как из засады, высыпала толпа. Чужие лица, вспышки, камеры, кристаллы записи. С десяток голосов, сливающихся в какофонию: — Гермиона, это правда, что он изменял? — Эстель, чья ты больше — мамина или папина? — Скорпиус, правда, что ты останешься с отцом? Дети вцепились в её руки, пальцы Эстель дрожали, Скорпиус прятал лицо в её мантию. Их глаза — испуганные, слишком большие для такого возраста. Люди теснили их, приближались всё ближе, оставляя всё меньше воздуха. Вспышки ослепляли, кристаллы жужжали, плащи репортёров шуршали, закрывая путь. Кто-то протянул руку слишком близко, почти коснувшись плеча Эстель. — Пропустите! — крикнула она, но её голос утонул в гуле. В тот момент внутри неё что-то сорвалось. Сила, глухая и вязкая, сжатая злостью и страхом, вырвалась наружу. Волна, удар, хлёсткий толчок магии, от которого воздух в переулке дрогнул. Папарацци разлетелись, как куклы, их камеры раскололись о мостовую, один из них с криком влетел в прилавок с тыквенным соком. Посуда звякнула, стекло разлетелось брызгами. Несколько секунд стояла гробовая тишина. Эстель плакала навзрыд, Скорпиус всхлипывал, вцепившись в её талию. Гермиона стиснула зубы, сжала их за руки и потащила вперёд, не разбирая дороги. Боковой проход, тёмный, узкий, вёл прочь от площади. Там они скрылись, пока ошеломлённые репортёры поднимались, снова хватаясь за камеры. …Гермиона вздрогнула, возвращаясь в настоящий момент. — Я тогда не выдержала, — произнесла она глухо, почти шёпотом. — Я разметала их ударной волной. И только так мы смогли уйти. Падма смотрела на неё молча. В её глазах не было осуждения — только понимание и горечь: она знала, какой ценой стоит родительский инстинкт. Гермиона резко втянула воздух и уже другим тоном, сухим и раздражённым, продолжила: — Вот поэтому я не нуждаюсь в его письмах-наставлениях! Я знаю, каково это, когда на тебя и твоих детей набрасывается толпа. Она с силой бросила письмо обратно на стол. Пергамент с глухим шорохом скользнул по дереву, словно был ничем иным, как мусором, случайно попавшим в её руки. На следующий день, ровно в полдень, Гермиона, сидя за рабочим столом в Министерстве, получила короткое, безупречно вежливое сообщение через магический почтовик. Конверт возник на её столе беззвучно, едва трепыхнув золотистыми краями. Она разорвала печать, взгляд упал на строки, и сердце невольно дёрнулось. Почерк она узнала сразу — чёткий, сдержанный, будто выгравированный на пергаменте: «Гермиона. Будь добра, привези сегодня Скорпиуса. Я соскучилась по внуку». Подпись — Нарцисса Малфой. Гермиона долго смотрела на эти буквы, чуть прищурив глаза, словно пытаясь прочесть между строк больше, чем там было написано. Вежливость, сухая, как морозное утро. Никаких украшений, никаких эмоций. Только просьба, которая больше напоминала приказ вежливым тоном. С Нарциссой у них никогда не было тёплых отношений: ни открытой вражды, ни дружбы — лишь осторожный нейтралитет, словно обе держали в руках хрупкий хрустальный сосуд и боялись его уронить. Но в одном Гермиона не могла упрекнуть Нарциссу: бабушкой та была безукоризненной. С того самого дня, как родился Скорпиус, она приняла его безоговорочно, словно хотела искупить через внука все ошибки прошлого. Даже тот факт, что мать мальчика — не чистокровная, не поколебал её сдержанного величия настолько, чтобы это хоть как-то отразилось на обращении с ребёнком. А вот с Эстель всё было иначе. Девочка всегда оставалась «чужой» в глазах Нарциссы, несмотря на фамилию. Ни оттенка холодной породы Малфоев — ни в чертах лица, ни в пластике движений. Нарцисса умело скрывала своё равнодушие: дарила подарки, приглашала на праздники, говорила вежливые комплименты. Но Гермиона слишком хорошо читала людей. Тон, пауза, взгляд — всё говорило о том, что Эстель для неё оставалась прежде всего «дочерью Гермионы», а не «маленькой Малфой». Гермиона вздохнула, откинулась в кресле, провела рукой по лбу. Работа на столе ждала, кипа пергаментов нависала угрожающей горой, но взгляд всё снова и снова возвращался к лаконичным строкам. «Что ж… Скорп любит бабушку. И, может быть, этот день пойдёт ему на пользу». Она взяла перо и быстро написала ответ: «Сегодня после работы подвезу. Он будет рад». Вечером, вернувшись домой, Гермиона застала сына в комнате. Скорпиус сидел на ковре, строил из чарованных кубиков высокую башню: та сама переставляла свои части, словно спорила с маленьким архитектором. Увидев мать, мальчик тут же вскочил, глаза загорелись. — Мам, что? — спросил он с нетерпеливой искоркой. — Тебя ждёт бабушка, — сказала Гермиона мягко, наблюдая, как в его лице мгновенно вспыхивает восторг. — Сегодня проведёшь вечер у неё. Скорпиус засиял, будто ему вручили билет в Хогвартс: — Правда? У бабушки? Она же обещала показать мне новые заклинания для шахмат! — Правда, — улыбнулась Гермиона. — Только веди себя хорошо, ладно? Он кивнул с тем самым видом, который был и у Драко в детстве — смесь задора и уверенности в собственной правоте. Гермиона смотрела, как он наспех застёгивает пуговицы на аккуратной серой мантии, и думала: «Пусть хотя бы у них двоих всё будет просто. Без этих бесконечных стен и игр». Она знала: Нарцисса может быть холодной, гордой, даже резкой. Но внук для неё — редкая отдушина, единственное искреннее чувство, которое она позволяла себе показывать. И если уж она сама написала, значит, действительно соскучилась. Гермиона аппарировала вместе со Скорпиусом прямо к воротам новой усадьбы Нарциссы Малфой. Это был не Малфой-мэнор — не тот мрачный, неприступный бастион, что навсегда остался в её памяти с войной и страхом, — а более скромное, но всё равно впечатляющее владение в пригороде Лондона. Высокие кипарисы тянулись вдоль мощёной дорожки, стройные и неподвижные, словно стражи. На фасаде дома мерцали защитные руны — тонкие линии серебром, сплетённые в узор. Башенки уступили место широким мансардным окнам, и вся усадьба казалась скорее частным музеем, чем жилым домом: сдержанным, величественным и бесконечно продуманным. Скорпиус прижался к матери и заглянул сквозь кованые ворота: — Мам… а тут красиво. — Да, — сказала Гермиона, поправляя его шарф, хотя тот и так был завязан идеально. — Пошли. Ворота мягко разошлись сами собой, реагируя на магию Нарциссы, и перед ними открылась прямая дорожка к парадному входу. Камни под ногами чуть теплились, словно в них была вплетена невидимая защита, и Гермиона поймала себя на том, что идёт медленнее, чем обычно. На террасе уже ждала хозяйка. Нарцисса стояла в мягкой, элегантной мантии жемчужно-серого цвета; её волосы были аккуратно собраны в тугой узел, лицо спокойно, как поверхность пруда в безветренный день. Она выглядела всё так же величественно, но в её позе не чувствовалось той стальной напряжённости, какой Гермиона помнила в Мэноре. — Скорпиус! — впервые за долгое время её голос прозвучал по-настоящему живо. Она быстро сошла вниз по ступеням и, забыв о своей безупречной сдержанности, обняла внука. — Мой мальчик! Как же ты вырос! Скорпиус, сияя, вцепился в неё обеими руками: — Бабушка! Я скучал! Нарцисса прижала его к себе, на мгновение закрыв глаза. Казалось, вместе с этим объятием с неё слетала броня: исчезла холодная хозяйка дома, осталась просто женщина, в чьих руках — любимый ребёнок её ребёнка. Она вдохнула запах его волос, слушала его смех — и на мгновение стала мягкой. Лишь когда слегка отстранилась, величественная маска вернулась. — Ты стал выше. И… это новая мантия? Очень идёт. — Тётя Молли сшила, — с гордостью сказал Скорпиус. Нарцисса заметно напряглась на секунду, но тут же справилась с собой: её взгляд не дрогнул, губы остались вежливо спокойными. Она перевела глаза на Гермиону. Их взгляды встретились на долю секунды: ни холод, ни тепло — лишь деликатная выдержка двух женщин, которые слишком хорошо понимают границы. — Гермиона, — сказала Нарцисса ровно. — Благодарю, что привезла его. — Конечно, — так же ровно ответила Гермиона. — Он скучал. — И я скучала, — чуть мягче произнесла Нарцисса и снова повернулась к мальчику. — У меня для тебя сюрприз: новая партия чарованных шахмат. Сегодня будем учиться их правильно вести. Скорпиус подпрыгнул от восторга: — Правда? — Правда, — Нарцисса позволила себе лёгкую улыбку. — Но сначала — чай. А потом расскажешь мне, что у тебя нового. Она взяла мальчика за руку и повела по широкой лестнице, а Гермиона шла чуть позади. Стены дома украшали тонкие барельефы и старинные картины; в каждой детали угадывался прежний стиль Малфоев — сдержанный шик, вековые традиции, тонкая работа чар. Но в отличие от холодных залов Мэнора, здесь было больше света: высокие окна пропускали мягкое сияние свечей и отражения от стеклянных ваз, наполненных зимними цветами. Когда они вошли в просторную гостиную, Нарцисса отпустила Скорпиуса и слегка кивнула Гермионе: — Присаживайся, если хочешь. Чай скоро будет. Гермиона села в кресло с высокой спинкой, ощущая лёгкую неловкость. Она знала: их отношения с Нарциссой вряд ли когда-нибудь станут дружескими. Но, видя, как Скорпиус сияет, понимала, что сделала правильный выбор, привезя его сюда. Скорпиус уже носился по комнате, восхищённо разглядывая шахматные фигуры, оживавшие при его прикосновении. Нарцисса наблюдала за ним с выражением, которое Гермиона не видела ни у кого больше, — смесь гордости, нежности и едва заметного сожаления о прошлом. Чай подали быстро: фарфор тонкой работы, лёгкий аромат бергамота, тонкие дольки лимона. Нарцисса, не отрывая взгляда от внука, всё же обратилась к Гермионе: — А у тебя, Гермиона, какие новости? В Министерстве всё спокойно? В её голосе не было язвительности, скорей формальная вежливость, но и в этой вежливости слышалось: «Я хочу знать, чем ты живёшь, но только настолько, насколько мне нужно». Гермиона поставила чашку на блюдце и ответила после короткой паузы: — Работы много, но справляюсь. Мы готовим новый проект по магической безопасности. Нарцисса кивнула едва заметно, будто отмечая для себя. Дальше разговор перетёк к Скорпиусу. После чая, когда Скорпиус в который раз пересказал свои успехи — о том, как уверенно держится на метле и как репетитор по чарам похвалил его за ловкость, — Нарцисса улыбнулась едва заметно. Она слушала внимательно, но словно ждала подходящего момента, чтобы переключить разговор. — Всё это прекрасно, мой мальчик, — сказала она тихо. — Ты растёшь быстрым и смелым. Но скорость и ловкость — не всё. Иногда побеждает не тот, кто действует быстрее, а тот, кто видит дальше. Скорпиус насторожился, глаза загорелись интересом: — Ты про шахматы? — Да, — подтвердила Нарцисса. — Мы с тобой уже не раз играли. Ты хорошо запомнил правила, понимаешь фигуры и их силу. Но сегодня я покажу тебе новую стратегию. Она кивнула домовику, и вскоре на столе перед ними появилась обновлённая доска. Фигуры — белые и чёрные, строгие и живые — заняли исходные позиции. Король чёрных важно кашлянул, королева поправила платье, конь фыркнул, нетерпеливо переступая копытами. Нарцисса усадила Скорпиуса рядом: — Сегодня ты научишься не просто ходить правильно, а строить комбинации. У тебя должно быть несколько планов одновременно. Один — для того, чтобы отвлечь противника, другой — для того, чтобы приблизить победу. — Как двойное заклинание? — уточнил мальчик. — Именно. Но шахматы строже: здесь ошибка стоит жизни фигуры. Она провела рукой над доской, и пешки в первых рядах замерли, будто вытянувшись в стойку. — Запомни: пешка — не просто жертва. Иногда пешка может стать королевой, если ты приведёшь её достаточно далеко. — Но они слабые, — возразил Скорпиус. — Слабость — понятие условное, — спокойно ответила Нарцисса. — В правильном месте даже пешка может изменить исход партии. Она подвинула одну вперёд, и белая пешка, вскинув меч, шагнула с достоинством. Затем показала, как другой фигурой можно создать ложную угрозу, чтобы вынудить соперника ошибиться. Скорпиус с азартом следил, поджимая губы, и сам сделал ход. Его конь, фыркнув, прыгнул вперёд. Нарцисса едва заметно улыбнулась: — Хорошо. Но подумай: куда ты хочешь его привести? И если потеряешь — ради чего? Он задумался. Гермиона, сидевшая чуть поодаль с чашкой чая, видела, как у сына на лице сменяются эмоции: азарт, упрямство, сосредоточенность. Взгляд Нарциссы был строг, но в этой строгости чувствовалось уважение к его уму. Она не играла с ребёнком ради забавы — она учила его мыслить как взрослого. Нарцисса повела ладью, и чёрная фигурка с суровым лицом двинулась вперёд, гремя крошечными сапогами. — Это тактика «закрытой крепости», — пояснила она. — Ты блокируешь соперника, не позволяешь ему развить атаку. Но при этом сам готовишь удар изнутри. Скорпиус сжал кулаки. — Я прорыв сделаю! Он резко двинул пешку, и та, вытянув меч, бодро шагнула на клетку. — Смело, — произнесла Нарцисса, слегка приподняв бровь. — Но не слишком ли прямо? Она подвинула коня, и тот в прыжке очутился за спиной пешки. Пешка обернулась и пискнула: — Хозяин, спасите! — Видишь? — Нарцисса посмотрела внуку в глаза. — Ты бросился в атаку и потерял защиту. Скорпиус нахмурился, подперев щёку рукой. — Но если я вот так… — он двинул слона, и тот широким шагом перегородил путь коню. Нарцисса кивнула: — Хорошо. Ты защитил пешку, но ослабил другой фланг. Она быстро переставила фигуры, и теперь её королева прошла вперёд, изящно держа меч. — Ловушка, — шепнула Нарцисса. — Ты её заметил? Скорпиус наклонился ближе к доске, глаза его заблестели. — Подождите… если я двину вот этого коня… — он резко переставил фигуру, и та, издав боевой клич, прыгнула по диагонали. — Тогда у вашей королевы некуда идти! Нарцисса на секунду задержала взгляд на доске. Её губы дрогнули, словно она подавила улыбку. — Неплохо. Ты научился видеть ловушки. Но скажи: что будет, если я отдам королеву? Скорпиус удивлённо вскинул голову. — Никто не отдаёт королеву! — Иногда именно жертва сильнейшей фигуры открывает дорогу к победе, — произнесла Нарцисса и сделала ход. Королева чёрных издала возмущённый вздох, когда её сразила ладья Скорпиуса, и исчезла с доски. Скорпиус вскочил с кресла. — Я выиграл у вашей королевы! — Да. Но теперь смотри, что у тебя осталось, — Нарцисса повела конём и пешкой, и в два хода белая защита Скорпиуса оказалась разрушена. Его король беспомощно застыл на клетке. — Шах, — сказала она спокойно. — И мат будет через два хода, если не найдёшь выход. Скорпиус уставился на доску, прикусив губу. Гермиона, сидевшая чуть поодаль, видела, как он сосредоточился — совсем по-взрослому, хмуря брови, водя пальцем по полям, словно вычерчивал траектории. — А если… — он задумался и вдруг подвёл пешку вперёд. — Вот! Чёрный конь резко остановился, дорога к королю перекрыта. Нарцисса на миг приподняла подбородок, словно оценивая ход. — Хм. Ты научился жертвовать пешками ради короля. Это шаг вперёд. Скорпиус сиял. — Значит, я спасся? — На этот раз, — ответила Нарцисса, и её губ коснулась едва заметная улыбка. — Но запомни: даже когда ты думаешь, что победил, партия ещё не окончена. Она двинула ладью, и белый король Скорпиуса снова оказался под ударом. — Шах и мат, — произнесла Нарцисса с тихой торжественностью. Скорпиус всплеснул руками. — Но я же почти выиграл! — «Почти» — не победа, — мягко поправила бабушка. — Но сегодня ты сделал больше, чем раньше. Ты увидел, что пешка может спасти короля. В следующий раз ты научишься использовать её, чтобы сам загнать меня в угол. Мальчик кивнул, сжав губы, но в глазах у него горел огонь. — Давайте еще раз! В этот раз я точно выиграю! Нарцисса посмотрела на него с редким, почти незаметным теплом. — Хорошо. Но прежде вспомни: какие твои ходы были правильными, а какие — привели к поражению. Стратегия — это умение учиться на собственных ошибках. Фигуры снова ожили и встали по местам. Новая партия началась — уже тише, внимательнее, но с тем же азартом в глазах мальчика. Новая партия началась тише: Скорпиус сидел прямо, подбородок решительно приподнят, глаза горели упрямым азартом. Он словно забыл обо всём вокруг и видел только фигуры, живущие на доске. — Сегодня я точно выиграю, — заявил он, двигая вперёд пешку. — Посмотрим, — ответила Нарцисса спокойным, почти ленивым тоном. Но внутри неё мелькнула тень улыбки. Она играла привычно уверенно, но чуть медленнее, чем обычно. Фигуры двигались плавно, словно не спеша к сражению. Она расставляла ловушки — не слишком очевидные, но и не безупречные. Достаточно тонкие, чтобы дать внуку шанс их заметить. Скорпиус нахмурился, заметив один из её ходов. — Хм… бабушка, вы специально открыли дорогу? — Ты так думаешь? — Нарцисса чуть приподняла брови. — Да! — сказал он и резко двинул ладью, загнав чёрного коня в угол. Тот возмущённо затопал ногами. Нарцисса сделала вид, что оценивает ход с осторожным сомнением, и отступила другой фигурой. — Хорошо, — признала она. — Но теперь твой конь без защиты. Скорпиус задумался, потом перевёл ферзя, и доска сразу изменила расстановку сил. — Видите? — радостно воскликнул он. — Теперь у меня есть два пути! — Два пути — это уже стратегия, — сказала Нарцисса. — Но выбирай один. Слишком многое сразу редко срабатывает. Он выбрал, и фигуры ожили, закружившись в бою. Пешки сражались храбро, падали одна за другой, но Скорпиус на этот раз действовал осторожнее. Он двигал фигуры, часто поднимая взгляд на бабушку, словно проверяя, не ошибся ли. Нарцисса отвечала короткими фразами: — Хорошо. — Смело. — Подумай ещё раз. Она позволяла ему исправлять промахи, чуть отступая, когда он находил правильный ход. Гермиона, наблюдавшая со стороны, вдруг заметила: Нарцисса ведёт партию так, чтобы дать внуку почувствовать вкус победы. Она не играла вполсилы, нет — скорее направляла его по тонкой дорожке, где каждый правильный шаг открывал следующую возможность. Вскоре белый ферзь Скорпиуса оказался прямо напротив чёрного короля. — Шах! — выкрикнул он, вскакивая с кресла. Фигурка чёрного короля зашаталась, выронила скипетр и в панике спряталась за ладьёй. Нарцисса медленно подняла глаза на внука: — И как же ты теперь его добьёшь? Скорпиус, не раздумывая, двинул пешку. Та гордо шагнула вперёд — и король оказался в ловушке. — Мат! — крикнул мальчик, чуть ли не подпрыгивая от радости. Фигурки белых запели победный гимн, а чёрный король упал на колени, драматично воздев руки к потолку. Скорпиус сиял, щёки его горели, дыхание сбивалось от восторга. — Я выиграл! Я правда выиграл! Нарцисса позволила себе редкую улыбку — лёгкую, но настоящую. Она положила ладонь на его плечо. — Да, мой мальчик. Сегодня ты победил. Он гордо посмотрел на мать, ожидая её одобрения, и Гермиона сдержанно кивнула, чувствуя, как сердце сжимается. В этот миг она видела сына не просто ребёнком, а частью семьи Малфоев — и видела, как бабушка умело вплетает в его жизнь свои уроки. Нарцисса слегка наклонилась к внуку и добавила: — Запомни этот вкус. Победа — это не случайность. Это результат твоего ума и терпения. Скорпиус кивнул так серьёзно, что казалось, он вбирает каждое её слово в себя, как клятву. Фигуры уже вставали по местам для новой партии, но Нарцисса мягким жестом прикрыла доску ладонью: — Хватит на сегодня. Пусть мысль о победе закрепится в памяти. Завтра ты сыграешь ещё лучше. Скорпиус, сияя от восторга, снова расставлял фигуры, заставляя пешек маршировать строем и повторять его победный манёвр. Те шагали чинно, словно маленький батальон, выкрикивая строевые команды. Мальчик так хохотал, что сбился с дыхания, и был настолько увлечён процессом, что не обращал внимания на взрослых. Нарцисса, наблюдая за ним с лёгкой тенью улыбки, чуть повернулась к Гермионе. Когда она заговорила, голос её стал ровным, светским, будто они находились не в уютной гостиной, а на холодном приёме: — А как Эстель? — спросила она, медленно сделав глоток чая. — Как она приспособилась? Вопрос прозвучал не столько с интересом, сколько как дань вежливости. Гермиона уловила это и чуть напряглась, сдержав вздох. Всё же ответила спокойно, даже мягко: — Ей было непросто в начале, но она справляется. Сейчас чувствует себя увереннее. Нарцисса слегка наклонила голову, будто отметила для себя это замечание, и уточнила: — И какой у неё факультет? Интонация снова осталась почти безучастной, скорее формальной, чем живой, но вежливо-ровной. — Гриффиндор, — без колебаний ответила Гермиона. На миг в глазах Нарциссы мелькнула едва заметная тень эмоции — то ли фыркание, то ли лёгкая ирония. Но тут же она пригладила это движение ровной интонацией: — Я послала ей несколько книг. Я знаю, она любит читать. И ещё кое-какие сладости и тёплые вещи — подумала, может, пригодится. Гермиона удивлённо моргнула. Она не ожидала услышать этого — слишком привыкла к отчуждённости Нарциссы, к её сдержанному равнодушию в вопросах, касавшихся Эстель. — Спасибо, Нарцисса, — произнесла она уже мягче, чем прежде. — Эстель очень благодарна. Она писала мне об этом. На лице Гермионы промелькнуло короткое тепло: в этом простом признании ребёнка чувствовалась искренняя радость. И как бы формально Нарцисса ни произносила свои слова, за ними стояло действие, которое имело значение. Нарцисса едва заметно кивнула, её взгляд снова скользнул к Скорпиусу — к мальчику, который сейчас, забыв обо всём, диктовал пешкам приказы маршировать по доске. Казалось, её интерес к разговору иссяк: вопрос был задан, ответ получен, и теперь всё внимание вновь принадлежало внуку. Гермиона, сидя напротив, уловила это и позволила себе короткий вдох облегчения. Она понимала: для Нарциссы Эстель останется «дочерью Гермионы», но, может быть, в этих книгах и сладостях всё же таилась тихая, неловкая попытка признать девочку частью семьи. Нарцисса поставила чашку на блюдце с лёгким звоном и, словно невзначай, произнесла: — Я видела сегодняшнюю статью в «Прорицателе». Гермиона ощетинилась. Пальцы её на миг крепче обхватили фарфор, и в глазах мелькнуло напряжение. Она прекрасно знала, какую статью имела в виду свекровь: крупные заголовки, вкрадчивые намёки, фотографии, выдернутые из контекста. Всё то, что превращало личную жизнь в шоу. — Да, — коротко ответила она, взгляд стал жёстче. — Я тоже видела. Нарцисса чуть наклонила голову, не отводя от неё глаз. Лицо оставалось безупречно спокойным, но в её пристальном взгляде сквозило что-то большее — внимание, сдержанная тревога, почти материнская. — Тебя не донимают журналисты? — спросила она ровно, но в голосе прозвучала лёгкая тень заботы. Гермиона глубоко вдохнула и выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти официально: — Пока нет. Я сознательно избегала появляться в публичных местах. В Министерстве проще — там часто со мной ходит Гарри. Его присутствие — лучшая защита. Так что пока всё в порядке. На мгновение в гостиной воцарилась тишина, лишь стрелки часов на каминной полке негромко отсчитывали время. Нарцисса чуть опустила взгляд, её губы дрогнули в коротком вздохе. Это было так тихо, что Гермиона уловила его скорее сердцем, чем слухом. В этом вздохе слышалась усталость и горечь, будто чужая боль отзеркалилась в её собственных переживаниях. — Мне жаль, Гермиона, — сказала Нарцисса мягче, чем обычно. Голос её лишился холодной отточенности, стал живым. — Если тебе когда-нибудь понадобится место, где можно укрыться от всей этой грязи… ты можешь остаться здесь. Вместе с сыном. Гермиона подняла взгляд и встретилась с её глазами. Там не было фальши. В этом доме, полном строгих линий и воспоминаний о гордой фамилии, вдруг прорезалась щель искренности. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. На секунду она позволила себе смягчиться. — Спасибо, Нарцисса. Я ценю это. И это была правда. Она знала — за формальностью слов стояло больше, чем простая вежливость. Нарцисса Малфой действительно всегда оказывала ей поддержку, когда публика снова жаждала подробностей, грязи и новых сенсаций. Да, она пробовала — несколько раз — убедить Гермиону не доводить дело до развода, простить сына. Но когда Гермиона твёрдо отказала, Нарцисса больше не настаивала. Она приняла её сторону. Более того — какое-то время вообще не общалась с Драко. Это было громкое молчание: знак того, что она была ужасно разочарована в нём. «Я не воспитывала его таким», — сказала она тогда, и в её голосе слышалась не светская холодность, а настоящая, пронзительная боль. С тех пор Гермиона знала: как бы сложно ни было между ними, сколько бы формальностей ни стояло стеной, в критические моменты Нарцисса всегда будет рядом. И это знание, против воли, приносило ей странное, тихое облегчение.

***

Когда вечер стал стремительно темнеть, Гермиона вместе со Скорпиусом покинула усадьбу. Мальчик, сияющий и довольный, прижимал к груди шахматную фигуру — подарок бабушки. Гермиона благодарила Нарциссу за вечер и, взяв сына за руку, аппарировала. Тишина вновь воцарилась в доме. Нарцисса поднялась в свои покои, и только спустя час раздался глухой хлопок аппарирования у ворот. Она не ожидала никого — тем более поздним вечером. Но дверь в её гостиную открылась, и на пороге появился Драко. — Драко? — в голосе Нарциссы прозвучало удивление. — Что случилось? Он выглядел усталым, тень раздражения легла на черты лица. — Мне нужно взять кое-какие бумаги из твоего сейфа. Юристы запросили старые документы по фонду, — бросил он коротко, проходя внутрь. Нарцисса наблюдала за ним внимательно, не торопясь открывать сейф. Она поставила чашку на стол и спокойно произнесла: — И что ты собираешься делать с этим бардаком, который опять заварил? Драко застыл, его плечи напряглись. Он обернулся к матери, в глазах мелькнул холодный блеск. — Юристы уже работают, — отчеканил он. — Гермионе и детям ничего не грозит. Я об этом позабочусь. Нарцисса чуть вскинула подбородок и… рассмеялась. Смех её был тихим, но с металлической ноткой. — Ничего им не грозит? — повторила она. — Это только ты так думаешь, Драко. Но каждый раз, когда ты оказываешься в центре очередной светской мерзости, им приходится проходить через это снова и снова. Смех сменился холодной усмешкой. — Ты можешь строить вокруг них защитные чары, нанимать адвокатов, угрожать редакциям. Но ты не можешь заблокировать самую главную угрозу — любопытство толпы. И именно оно всегда ударяет по ним больнее всего. Драко резко выдохнул, словно воздух обжёг лёгкие. Его голос сорвался на резкость: — И что тогда? Мне вообще на улицу не появляться? Чтобы о каждом лишнем моём шаге не писали? Чтобы они… — он резко махнул рукой, — перестали делать из меня мишень? Он смотрел на мать, и в этом взгляде было всё — усталость, гнев, беспомощность. Нарцисса поднялась с кресла. Её движения были медленными, но в них чувствовалась сталь. Она подошла ближе, и теперь между ними не было ни расстояния, ни привычной холодной вежливости — только мать и сын. — Речь не о том, появляться тебе на улице или нет, — сказала она негромко, но так твёрдо, что каждое слово било в грудь, как заклинание. — Речь о том, что ты до сих пор думаешь только о себе. Драко напрягся, но молчал. — Ты воюешь с журналистами, с их грязью, с репортёрами, которые питаются слухами. Но ты не понимаешь, что каждое твоё движение отзывается эхом по другим, — её взгляд стал холоднее. — Гермионе. Детям. Даже мне. Она слегка покачала головой, и в её глазах мелькнуло разочарование, не ослабшее с тех пор, как она впервые сказала: «Я не воспитывала тебя таким». — Ты можешь ненавидеть их, кричать, что тебя травят, но пока ты не научишься думать не только о себе — всё это будет повторяться. Драко резко отвёл взгляд, его пальцы сжались в кулак. — Я защищаю их, мам, — бросил он сквозь зубы. — Ты сама слышала. Я делаю всё, чтобы их не трогали. Нарцисса вскинула бровь. — Защищаешь? — в её голосе зазвенела горькая ирония. — Нет, Драко. Ты латишь дыры, которые сам же создаёшь. Эти слова ударили сильнее любого проклятия. Драко шагнул к окну, будто там было проще дышать. Он молчал несколько секунд, слушая, как дождь стучит по стеклу. Потом обернулся, и в его голосе было больше усталости, чем гнева: — Тогда скажи… что мне делать? Впервые за разговор он спросил искренне. Без бравады, без язвительности. Нарцисса не двинулась с места. Она смотрела на сына долго, пристально, и наконец заговорила негромко, но каждое слово резало воздух: — Я не дам тебе готового ответа, Драко. Это твоя жизнь, твои ошибки, твоя ответственность. Она медленно подошла к нему ближе, чтобы он не мог отвернуться, и добавила уже совсем другим, тихим тоном: — Просто не разрушай то, что у тебя ещё осталось. Потому что ты и так уже однажды потерял всё, что имел. Ты потерял доверие, семью, дом, который мог бы быть для вас тихой гаванью. Её взгляд смягчился, но голос остался твёрдым: — И мне страшно смотреть, как жизнь тебя ничему не учит. Ты снова и снова идёшь по тому же кругу, затягиваешь всех в свою бурю и потом удивляешься, что всё рушится. Драко сжал кулаки, слова матери легли на него тяжёлым грузом. Несколько секунд он стоял молча, вглядываясь в пол, чувствуя, как внутри борются злость и стыд. Нарцисса вздохнула, отвела взгляд к окну, где дождь барабанил по стеклу: — Ты можешь ненавидеть прессу сколько угодно, но если ты сам не остановишься, никто тебя не остановит. В комнате повисла тишина, наполненная только шорохом дождя и глухим стуком сердца в висках Драко. Драко резко выдохнул, словно хотел сдуть с себя её слова, но они прилипли, остались. Он поднял глаза на мать, и в них мелькнула обида — не злая, а почти детская. — Ты до сих пор не можешь простить мне моих ошибок? — спросил он глухо. — Сколько лет прошло, а ты всё равно смотришь на меня так, будто я всегда разочарование. Нарцисса не отвела взгляда. Её лицо оставалось безупречно спокойным, но в глазах промелькнула боль, не спрятанная за аристократической маской. — Как мать, — сказала она после короткой паузы, — я простила тебя давно. У матери нет выбора, Драко. Она прощает, как бы глубоко её ребёнок ни падал. Она сделала шаг к нему, и голос её стал ниже, мягче, но в нём звучала тяжесть прожитого: — Но как женщина… как женщина, которая когда-то сама прошла ровным счётом то же самое с твоим отцом, — нет. Я не могу. Её губы дрогнули, словно слова вырвались труднее, чем она хотела показать. — Потому что я слишком хорошо знаю, что чувствует та, кого предали. Как это — держать семью на плечах, когда мужчина уходит в себя, в свои амбиции, в чужие взгляды и чужие руки. Я прожила это, Драко. И теперь смотрю на Гермиону — и вижу, что она несёт то же самое. Она замолчала, и в гостиной на миг стало так тихо, что слышался только стук дождя по стеклу. Драко стоял у окна, дождь стучал по стеклу глухим ритмом, словно отбивал его собственные мысли. Он долго молчал, но, наконец, слова сорвались сами собой — тихо, почти шёпотом: — Я и так знаю, как я облажался. Нарцисса подняла на него взгляд, но не перебила. — Я знаю, — повторил он чуть громче, будто хотел убедить и себя. — Знаю, как сильно я её обидел. И как сам всё разрушил. Он опустил голову, плечи его ссутулились, и в голосе впервые зазвучала не злость, не усталость, а чистое сожаление: — Я сожалею об этом каждый день, мам. Каждый. Я пытался заслужить прощение. Делал всё, что мог, но… — он горько усмехнулся, — похоже, этого никогда не хватит. Нарцисса медленно подошла ближе, но оставалась в паре шагов, внимательно слушая. — Я до сих пор хочу вернуть её, — признался Драко, и голос его дрогнул. — Хочу вернуть Гермиону, вернуть то, что было… или хотя бы шанс всё исправить. Но она больше не подпускает меня к себе. И, возможно, я сам сделал так, что она никогда и не подпустит. Он закрыл глаза и прижал пальцы к вискам, будто хотел сдержать нарастающую боль. — Я потерял её, и, наверное, уже окончательно. Нарцисса молчала. В её лице не было привычной холодности — только тень печали и горького понимания. Она долго всматривалась в сына. В её глазах не было осуждения, только усталое знание и осторожность в словах. — Драко, — произнесла она тихо, — я не уверена, что Гермиона когда-нибудь простит тебя. И уж тем более — что всё вернётся, как было раньше. Он резко поднял на неё взгляд, словно хотел возразить, но она мягко подняла ладонь, останавливая его. — Я не исключаю этого варианта, — продолжила она. — В жизни бывает всякое, и я слишком хорошо знаю, что значит прощать то, что, казалось бы, невозможно. Но будь честен с самим собой: это очень маловероятно. Учитывая её характер… учитывая, что она всегда идёт до конца, если принимает решение. Она наклонила голову чуть набок, и в её тоне прозвучала печальная нежность, редкая для Нарциссы: — Ты сам знаешь, Гермиона никогда не была из тех, кто возвращается назад только потому, что кто-то просит. Нарцисса сделала шаг ближе и остановилась напротив сына. В её глазах отражалось всё — и горечь, и сострадание, и усталость. — Не пытайся вернуть прошлое, Драко, — сказала она твёрдо. — Его уже нет. Он хотел было что-то возразить, но Нарцисса продолжила, не давая ему вставить ни слова: — Если у тебя и будет шанс, то только в том, чтобы доказать, что ты стал другим. Что из твоих ошибок выросло что-то большее, чем оправдания. Что ты можешь быть опорой, а не источником новой боли. Она слегка склонила голову и добавила уже мягче, но с той же прямотой: — Гермиона не поверит обещаниям. Она верит только делам. Драко опустил глаза. Слова матери звенели в голове, оставляя неприятное, но честное послевкусие. Он понимал — спорить бессмысленно. В гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по стеклу.