Глава 11

Гермиона долго не могла заснуть. Мысли бились в голове, как мотыльки о стекло — беспорядочно, бесконечно. Стоило закрыть глаза, как всплывало лицо Драко — усталое, закрытое, с тем взглядом, в котором всё ещё горело что-то живое, несмотря на все годы. Затем — камин, огонь, их разговор, и то короткое, тяжёлое слово, которым всё оборвалось: «хорошо». Она ворочалась, натягивала одеяло, потом отбрасывала его. За стеной слышно было море — шорох прибоя, отдалённый, успокаивающий, будто сама природа пыталась убаюкать. Но сон упрямо не приходил. Он будто стоял на пороге, дразня и исчезая. Только под утро веки начали тяжелиться, дыхание стало ровнее, и Гермиона провалилась в полусон — зыбкий, без сновидений. И вдруг — лёгкий скрип двери. Она вздрогнула, но не открыла глаз, решив, что это, возможно, Скорпиус — ему часто снились кошмары, особенно в новых местах. Но когда кровать чуть прогнулась, и кто-то тихо лёг рядом, она всё же приоткрыла глаза. — Мам… — прошептал знакомый голос. Это была Эстель. Тоненькая фигурка, босые ноги, растрёпанные волосы. Глаза — большие, блестящие, в полутьме казались почти светящимися. — Доченька, что случилось? — спросила Гермиона, садясь, но голос всё ещё звучал хрипло от сна. — Прости, — Эстель потупилась, — я не могу уснуть. Мне страшно. Гермиона чуть подвинулась, открывая ей место. — Конечно, оставайся. — Она потянулась, прижала девочку к себе, погладила по волосам. — Всё хорошо, слышишь? Я рядом. Эстель тихо вздохнула и уткнулась лицом в плечо матери. От неё пахло солнцем, солью и чем-то родным, как от детства. Некоторое время они просто лежали молча, слушая, как за окном перекатываются волны. Сердце Гермионы постепенно успокаивалось, но пальцы всё равно не переставали гладить волосы дочери. Этот ритм — простое, материнское движение — помогал держаться. Потом тихий, осторожный голос нарушил тишину: — Мам… а почему тот мужчина хотел меня обидеть? Я же ничего ему не сделала. Гермиона почувствовала, как грудь словно сжала чья-то рука. Слова, которые она должна была сказать, не приходили. Она открыла рот, но смогла лишь вдохнуть. — Милая, — наконец произнесла она, едва слышно, — в мире есть разные люди. Есть те, кто любит, кто помогает, кто делает добро. А есть… другие. Те, у кого внутри слишком много злости, боли, и они приносят её всем вокруг. Тот человек был таким. Плохим. Но запомни — это не твоя вина. Эстель молчала, но Гермиона чувствовала, как девочка чуть дрожит в её объятиях. — Просто зачем? — прошептала она. — Почему он хотел сделать больно? Гермиона закрыла глаза. Она бы отдала всё, чтобы никогда не слышать этот вопрос — чтобы её ребёнку не приходилось так рано познавать тьму в людях. — Потому что он злой, — ответила она наконец, гладя дочь по спине. — Иногда зло прячется под улыбкой, под красивыми словами. Но теперь ты знаешь, как его почувствовать. И знаешь, что не одна. Я, папа, твой брат — мы всегда рядом. Если тебе страшно, если что-то не так — просто позови. Хорошо? Эстель тихо кивнула и сильнее прижалась к матери. — Хорошо, мам. — Спи, моя девочка, — прошептала Гермиона, целуя её в макушку. — Всё уже позади. Она ощущала, как дыхание дочери постепенно выравнивается, становится тише, ровнее. В какой-то момент Эстель обмякла в её объятиях, уткнувшись носом в одеяло. Гермиона лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Всё внутри неё гудело от напряжения, от страха, который только теперь позволил себе выйти наружу. Она осторожно коснулась щёки дочери, убедилась, что та спит, и тогда… позволила себе то, чего не могла весь день. Тихо, беззвучно, она заплакала. Слёзы катились по вискам, впитываясь в подушку. От облегчения, от усталости, от осознания, что мир, каким бы жестоким он ни был, всё же оставил им шанс — шанс дышать, любить, жить дальше. Вдалеке шумело море, как будто соглашаясь с её мыслями. А в комнате пахло солью, детством и спасением.

****

Солнце ещё не успело подняться полностью, когда в дверь постучали. Резко, чётко, как будто по уставу. Драко уже не спал — он и не ложился толком. Всю ночь сидел в кресле у окна, глядя на морской горизонт, который постепенно окрашивался в серебристый рассвет. Пальцы всё ещё чесались — привычный отклик на злость, которую приходилось держать внутри. Он открыл дверь. На пороге стояли двое: сотрудник курорта — бледный, нервный мужчина в синей форме, и рядом с ним — аврор в официальной мантии, с серебряной бляшкой на груди и видом того, кто уже успел посмотреть в глаза слишком многим мерзавцам. — Мистер Малфой, — кивнул аврор. — Простите за ранний визит. Нам нужно с вами переговорить. Драко молча отступил, пропуская их внутрь. Они вошли, осмотрелись — дом был тих. Гермиона, должно быть, ещё спала, Эстель — тем более. Тишина стояла вязкая, тревожная, нарушаемая только шумом прибоя за окнами. — Мы просмотрели воспоминания, — начал аврор. Голос у него был спокойный, ровный. — И вашей дочери, и самого нападавшего. Ситуация предельно ясна. Ему будет выдвинуто официальное обвинение в нападении на несовершеннолетнюю волшебницу. Драко почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он поднял взгляд — в нём не было благодарности, только ледяное раздражение. — Нападение, — повторил он глухо. — Всего лишь нападение? Аврор не успел ответить, как Драко шагнул вперёд. — Он не просто напал на мою дочь, — сказал он, и голос сорвался, стал низким, опасным. — Он хотел её изнасиловать. Вы видели воспоминание. Вы видели, что он собирался сделать. Аврор тяжело вздохнул, опуская взгляд. — Поверьте, мистер Малфой, — произнёс он тихо, — я понимаю вас. Как отец — понимаю. У меня самого дочь подросток. Если бы кто-то посмел… — он осёкся, сжал кулак. — Но мы не можем судить по намерению. Закон требует факта. Драко заскрипел зубами. Он знал это. Проклятый закон. Пункт, который сам когда-то пытался изменить. — Я был в аврорате, — бросил он резко. — Я видел, как эти ублюдки выкручиваются. Откупаются, давят на судей, подкупают свидетелей. И всё равно выходят наружу. Я поднимал скандалы, я писал доклады, добивался пересмотра норм — и всё ради того, чтобы вот такие мерзавцы получали по заслугам. И знаете, что? Всё равно этого мало. В комнате стало тихо. Даже морской шум словно стих. Аврор кивнул, глядя прямо на него. — Знаю. Вы тогда многое изменили. Я читал ваши дела. И поверьте, я не из тех, кто закрывает глаза. — Он вздохнул. — Но даже я связан законом. — Тогда скажите, — голос Драко стал холодным. — Сколько ему дадут? — Пять лет, — ответил аврор после короткой паузы. — Возможно, чуть больше, если суд сочтёт его поведение при задержании отягчающим. Пять лет. Смешная цифра. Пять лет за то, что его дочь теперь будет просыпаться по ночам в страхе. Драко закрыл глаза, медленно выдохнул. — Пять лет, — повторил он. — За попытку разрушить жизнь ребёнка. Прекрасно. — Я понимаю ваше возмущение, — тихо сказал аврор. — Но мы должны следовать процедуре. Он помолчал и добавил уже другим, мягким тоном: — Если бы я был на вашем месте… я бы, наверное, поступил так же, как вы. Разодрал бы этого ублюдка на куски. Но увы… сейчас мы не можем позволить себе действовать сердцем. Драко посмотрел на него. И впервые за утро в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Спасибо, — коротко сказал он. — Мы пришлём вам официальный отчёт по делу, — добавил сотрудник курорта, заметно нервничая. — И… если потребуется поддержка психолога для мисс Малфой — у нас есть специалисты. — Спасибо, — повторил Драко уже тише. — Мы справимся сами. Оба мужчины кивнули и вышли на крыльцо. Аврор задержался на секунду, повернулся. — Берегите дочь, мистер Малфой. Таких, как вы, у детей не так уж много. Когда дверь за ними закрылась, Драко ещё долго стоял неподвижно. В руках у него дрожала чашка, которую он машинально достал, но так и не наполнил. Он чувствовал злость — ту тихую, клокочущую, от которой не избавишься никаким заклинанием. Злость на систему, на законы, на самого себя. Он ведь знал, как всё устроено. Сам был частью этого механизма. И всё равно сейчас чувствовал себя беспомощным, как никогда. Он вышел на крыльцо. Воздух был прохладным, морской бриз шевелил волосы. Драко поднял голову к светлеющему небу и сказал почти шёпотом: — Пять лет. Слова прозвучали как приговор — не только для преступника, но и для него самого. Он вернулся в дом, тихо закрыл за собой дверь и прошёл по коридору, стараясь не разбудить спящих. Драко стоял у окна, глядя, как солнце окончательно поднимается над линией моря. Всё внутри него было натянуто, как струна. Он знал, что должен радоваться — нападавшего поймали, следствие началось, Эстель в безопасности. Но радости не было. Только пустота. Холодная, вязкая, как туман над водой. Он прошёл в комнату, сел на край кровати, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — не от страха, а от усталости, от того, что в какой-то момент тело перестало слушаться. Он опустил взгляд — на тумбочке лежал телефон. Чёрный, тонкий, с трещиной на углу корпуса — память о том, как он однажды, не разобравшись, с досады швырнул его о стол. Он вспомнил, как Гермиона вручила ему этот проклятый аппарат пару лет назад, почти торжественно. Тогда он отмахнулся: — Мне не нужен этот маггловский мусор. Но она лишь усмехнулась и сказала: — Это не мусор, Малфой. Это инструмент. И если ты хочешь, чтобы с тобой можно было связаться, придётся научиться. Он ворчал, сопротивлялся, делал вид, что забыл, как он включается, — но потом втянулся. Нашёл в этом странное удобство. А с Блейзом они вообще наладили привычку обмениваться сообщениями, когда тот был в отъездах. Сейчас телефон лежал безмолвный, экран чёрный, как зеркало. Драко нажал кнопку — вспыхнуло синеватое свечение. Он проверил сообщения: от Блейза — ни слова. Что, впрочем, было нетипично. Блейз всегда держал его в курсе дел. Наверное, всё спокойно. Или наоборот — настолько плохо, что лучше не тревожить. Он уже хотел положить устройство обратно, но взгляд зацепился за строку: «Неизвестный номер». Он прищурился, открыл. Здравствуй, Драко. Это Селеста. Не знала, что ты пользуешься мобильником, но вот решила тебе написать и узнать, как проходит твой отпуск с семьёй. P.S. твой номер дал Блейз — и, собственно, он же рассказал, как ты учился им пользоваться. Это было очень забавно, по его словам. Как будет возможность — напиши. Если честно, я соскучилась. Он перечитал сообщение дважды. А потом поймал себя на том, что улыбается. Настояще — не той натянутой усмешкой, что прячут боль, а по-настоящему. Глупо, конечно. Но после последних суток, полных злости, тревоги, бессилия, это короткое, простое письмо вдруг пробило лёд внутри. Селеста. Он помнил, как она смеялась, как всегда держалась прямо, с той самой уверенностью, которая не нуждается в доказательствах. Она не из тех, кто пишет просто из вежливости. Он положил телефон на ладонь, долго вертел, как будто решая — отвечать или нет. Но, к удивлению самому себе, не стал раздумывать. Просто набрал коротко: Рад тебя слышать. Отпуск... своеобразный. Но теперь стало лучше. Палец завис над кнопкой «отправить». Он усмехнулся — снова, почти мальчишески — и нажал. Экран погас, но в груди стало чуть теплее. Тишина уже не казалась такой давящей. Он откинулся на подушку, прикрыл глаза. Впервые за двое суток в его мыслях не было крови, страха, крика дочери. Только лёгкий, почти забытый оттенок чего-то простого. Он не знал, что будет дальше. Но, возможно, впервые за долгое время позволил себе поверить, что у него может быть «дальше».

***

Прошло несколько дней. Шумиха вокруг происшествия постепенно стихла. Авроры оформили всё, что нужно, руководство курорта принесло извинения, а посетители, как водится, быстро переключили внимание на новые события. А вот для нас всё ещё оставались последствия — тише, глубже, не для чужих глаз. Эстель спала рядом со мной каждую ночь. Сначала я думала — из-за страха. Потом поняла, что, возможно, не только. Ей просто нужно было чувствовать рядом кого-то родного, живого, надёжного. Она почти не говорила о случившемся. И, зная мою дочь, я понимала — скорее всего, просто не хотела расстраивать нас с Драко. Это в её стиле: держать всё в себе, пока не начнёт трещать изнутри. Иногда я ловила её взгляд — задумчивый, чуть отстранённый, и мне хотелось спросить, о чём она думает. Но каждый раз останавливала себя. Пусть пройдёт время. Иногда молчание лечит лучше, чем слова. Мы с Драко старались занимать детей как могли. Не давать им слишком много времени на размышления, не возвращать разговор к прошлому. Мы были в дельфинарии — Эстель даже улыбнулась, когда один из дельфинов «поцеловал» её в щёку, а Драко, стоя рядом, впервые за много дней рассмеялся по-настоящему. Потом был парк аттракционов — смех, визги, сахарная вата, липкие руки и полное, безумное счастье, от которого даже мне стало легче дышать. Скорпиус и Джеймс, конечно, были в своём элементе. Эти двое носились, как маленькие торнадо, сражались волшебными палочками из карамели, падали в песок, спорили, кто из них быстрее. Смотреть на них было лекарством. Драко стал тише, спокойнее. Иногда я ловила его взгляд — усталый, задумчивый, но уже не такой острый, как прежде. Он больше не рвался что-то доказать миру. Просто был рядом. От этого становилось чуть спокойнее и мне. Наш отпуск подошёл к концу. Сегодня — последний день. И я решила, что проведём его красиво. На сегодня была запланирована прогулка на корабле — до острова, где располагался природный заповедник. Говорили, что там можно увидеть редких магических существ — гиппогрифов, аквамантов, даже пару взрослых фениксов, живущих в свободе. Дети были в восторге. Скорпиус едва не сорвал голос, доказывая, что феникс — «просто птица, но с фейерверком», а Эстель терпеливо объясняла, что это не так и что огонь феникса — символ очищения. Я улыбалась. Слушала их спор, наблюдала, как Драко, стоя у окна, поправляет волосы сына и что-то тихо говорит, и думала: может быть, вот ради этих мгновений всё и стоит переживать. Боль отступала — не исчезала, но отступала. Мир будто напоминал: он всё ещё может быть добрым. И пусть завтра мы вернёмся в реальность — с делами, обязанностями, суетой — сегодня я хотела только одного: чтобы этот день прошёл без страха, без боли, без тени прошлого. Просто солнце, море и наши дети, смеющиеся где-то на палубе. А мы с Драко — рядом, в редкой, хрупкой тишине, где не нужны слова, чтобы понять, что всё-таки — живы. День выдался удивительно ясным. Море сверкало под солнцем, как расплавленное серебро, воздух был насыщен солью и свободой. Ветер путался в волосах, развевал лёгкие рубашки, а дети — будто сорвавшиеся с цепи — носились по пирсу, споря, кто первый добежит до корабля. Скорпиус, конечно, победил. Джеймс громко возмущался, что «так нечестно, он стартовал раньше!», а Эстель закатывала глаза и говорила, что они оба ведут себя, как малолетние. Драко, стоявший рядом, сдержанно усмехнулся, наблюдая за всей этой суматохой. Поттеры уже были на месте. Гарри — в неизменных очках и льняной рубашке, Джинни — в широкополой шляпе, яркой и солнечной, Джеймс прыгал рядом, размахивая руками, как будто собирался взлететь. — Кажется, кто-то чересчур рад морю, — заметила Гермиона, улыбаясь. — У нас растёт морской волк, — усмехнулся Гарри. — Правда, пока без морской болезни. — Не зарекайся, Гарри, — вмешалась Джинни. — Ты же помнишь, чем закончилась наша поездка по Темзе? Гарри тихо хмыкнул, и Гермиона засмеялась вместе с ними. Так, словно хотя бы на мгновение всё снова было просто. Они поднялись на борт — большой, светлый корабль с магическими парусами, которые мерцали, меняя цвет от ветра. Матросы-волшебники оживляли канаты и с лёгкой небрежностью управляли заклинаниями. Когда судно тронулось, дети высыпали на палубу. Смеялись, кричали, махали чайкам, которые кружили над водой. Джеймс со Скорпиусом пытались «ловить» их при помощи палочек, изображая, что играют в квиддич с морскими птицами. Драко стоял у борта, облокотившись на перила. Солнце ложилось на его волосы, делая их почти белыми, и от этого он выглядел не как тот замкнутый, усталый мужчина последних недель, а как человек, который наконец-то нашёл в себе немного покоя. Гермиона наблюдала за ним украдкой. Он был на удивление спокоен. Даже слишком. Ни раздражения, ни привычной холодности — только лёгкая отрешённость, будто его мысли были далеко. А потом она заметила телефон в его руке. Драко не выпускал его, время от времени скользя пальцем по экрану и чуть улыбаюсь краем губ. Улыбка — тихая, тёплая, непривычная. Та, что предназначается не детям, не друзьям, не случайным людям. И Гермиона вдруг всё поняла. Не нужно было слов, ни намёков, ни объяснений. Кто-то другой появился в его жизни. Кто-то, чьи сообщения заставляют его смотреть на экран вот так. В груди что-то болезненно дёрнулось. Глупое, детское, абсолютно нелепое чувство — смесь укола ревности и странной пустоты. Она отвернулась, делая вид, что любуется морем. Ветер бил в лицо, и это помогало скрыть выражение глаз. Ничего страшного. Он имеет право. Он свободен. Вы оба свободны. Она повторяла это про себя, как заклинание. Но боль всё равно прорывалась, тяжёлая и липкая, где-то под рёбрами. Она чувствовала, как дыхание стало чуть чаще, и заставила себя сделать глубокий вдох, вновь улыбнувшись — натянуто, но убедительно. — Мам? — Голос сына прозвучал неожиданно близко. Скорпиус стоял рядом, заглядывая в её лицо своими серыми глазами — такими же, как у отца. Он нахмурился, потом просто подошёл и обнял её за талию. — Всё хорошо? Она моргнула, чуть растерявшись, но быстро собралась. Погладила его по волосам. — Всё отлично, милый. Просто… не хочу уезжать. Скорпиус кивнул, кажется, поверил. Хотя, возможно, просто решил не лезть с расспросами. Он был достаточно умен, чтобы понимать: иногда мама говорит не всё. А Гермиона смотрела, как он возвращается к друзьям, и думала, что ненавидит себя за ложь. Что я могла ему сказать? «Скорпи, мама ревнует твоего отца к другой женщине?» Смешно. Нет, хуже — жалко. Она усмехнулась самой себе и сделала вид, что любуется горизонтом. Ветер стал сильнее, море — громче, а в груди по-прежнему звенело ощущение, что кто-то тихо вытаскивает из неё ниточку за ниточкой. Драко всё ещё стоял у борта. И когда он поднял глаза и на секунду встретился с её взглядом, она успела заметить — его пальцы снова легли на экран телефона. Он улыбнулся. Не ей. И Гермиона, сжав пальцы на перилах, только сильнее вцепилась в металл, чтобы не дать себе сорваться. Путешествие заняло чуть больше часа. Корабль мягко рассекая волны, двигался по сверкающей глади, оставляя за собой дорожку из пены, похожую на шлейф света. На горизонте медленно вырастал остров — утопающий в густой зелени, обрамлённый скалами, с белыми песчаными берегами и лёгкой дымкой магии, которая будто бы пульсировала над землёй, живая, зовущая. Когда они подошли ближе, Гермиона почувствовала, как воздух изменился. Он стал плотнее, насыщеннее — как будто сама природа здесь была разумной, чувствующей, наблюдающей. Ветер приносил аромат соли, свежести и чего-то древнего, первозданного. Море шумело глухо, птицы парили низко, и в этой тишине чувствовалось дыхание мира. Дети, едва сойдя на берег, взорвались радостью. Эстель тут же схватила отца за руку, указывая на стаю миниатюрных гиппогрифов, что осторожно щипали траву у кромки леса. Скорпиус и Джеймс понеслись вперёд, крича, что видят «огненных жуков» и «взрослого феникса» — хотя на деле это, скорее всего, была просто цапля с магическим ореолом вокруг крыльев. Их голоса сливались с плеском волн и щебетом птиц — жизнь вокруг кипела, переливалась звуками, смехом, теплом. Джинни с Гарри смеялись, обсуждая что-то о совместных отпусках. Луна выглядела из-под шляпы, поправляя на носу очки и что-то записывая в блокнот. Все казались расслабленными, мирными — будто весь этот мир, наконец, отпустил их. Все — кроме неё. Гермиона стояла чуть поодаль, щурясь от солнца, и смотрела, как дети растворяются в этом живом, солнечном хаосе. Сцена была идеальной — словно с открытки. И всё же внутри неё что-то сжималось, как будто кто-то невидимый медленно завязывал тугую нить вокруг сердца. Она поймала себя на мысли, что снова смотрит на Драко. Он шёл по тропинке чуть впереди, слушал Эстель, что-то ей отвечал, и в его лице было спокойствие — настоящее, редкое. Она уже почти забыла, что он может выглядеть вот так — лёгким, живым, не настороженным. Когда-то это лицо всегда пряталось за маской: сарказм, раздражение, холод, боль. А теперь — покой. Словно он, наконец, позволил себе отпустить. И это её бесило. Почему именно сейчас? Почему, когда она сама едва держится на плаву, он вдруг спокоен, умиротворён, словно всё позади? Она чувствовала, как изнутри поднимается раздражение — не на него, а на себя. На эту нелепую, беспомощную, абсолютно идиотскую часть её самой, которая вдруг, после трёх лет молчания, решила ожить. Три года — без него. Три года, чтобы выстроить стены, залатать сердце, научиться дышать без боли. Три года, чтобы убедить себя, что всё закончено. Она сама выбрала этот путь. Она отвернулась от него тогда, когда он стоял на коленях, когда умолял, говорил, что сожалеет, когда в его голосе было столько отчаяния, что от него дрожали стены. И она не дрогнула. Она была Гермиона Грейнджер — женщина, которая знает себе цену. Женщина, которая не прощает предательства. Даже если любит до боли. А теперь что? Теперь её бывший муж сидит у моря с телефоном в руках, и в его глазах отражается кто-то другой. Кто-то, кому он пишет. Кто-то, из-за кого он улыбается так, как уже давно не улыбался ей. И где-то внутри просыпается ревность. Смешная, унизительная, чужая. — Идиотизм, — прошептала она под нос. — Что, мам? — обернулся Скорпиус, подбегая с сияющими глазами. — Ты видела? Там феникс! Настоящий! — Видела, милый, — улыбнулась она, заставляя себя звучать бодро. — Иди, не упусти момент. Он убежал, а она осталась стоять, глядя на блеск воды, чувствуя, как злость медленно растёт. Не на Драко — на себя. Ты же сама всё решила. Сама поставила точку. Ты сама сказала, что не хочешь больше боли. Так какого Мерлина ты чувствуешь это сейчас? Её мысли сбивались, путались, переходили в тихое отчаяние. Каждое воспоминание об их браке, каждое прикосновение, каждая ссора — всё всплывало, будто кто-то открыл сундук, который она заперла навсегда. Ты просто устала. Вот и всё. Это не любовь, не тоска, не ревность. Просто усталость. Она пыталась убедить себя. Но чем больше убеждала, тем сильнее ныло под рёбрами. Гермиона опустилась на лавку под пальмой. Песок был тёплым, ветер шептал в листве. Дети смеялись неподалёку, Джинни спорила с Гарри, а Драко — всё так же спокоен, всё так же где-то в стороне, с этим телефоном, с этой новой, чужой частью жизни, куда ей уже нет дороги. Она посмотрела на него ещё раз — на его профиль, на лёгкую тень улыбки, на свет, ложащийся на его плечи. И вдруг почувствовала себя старше на десять лет. Словно время не просто прошло, а ушло безвозвратно, унеся то, что они так и не успели спасти. Вот так всегда, Грейнджер. Стоило чуть-чуть расслабиться — и чувства решили воскреснуть. Три года ты была неприступной крепостью, три года — разумом, а не сердцем. И теперь, когда уже поздно, твоя чертова душа решила снова вспомнить, что она живая. Она тихо рассмеялась — коротко, нервно. Прекрасно. Браво. Гермиона Грейнджер, ведьма года. Только теперь, когда он уходит дальше, ты наконец поняла, что всё ещё чувствуешь. Поздравляю. Солнце коснулось воды, воздух стал мягче, золотистее. Всё вокруг сияло, будто само море знало, что вечер будет красивым. Она вытерла глаза, делая вид, что просто щурится от света. А внутри всё ещё гудел голос, тихий и злой: Поздно, Грейнджер. Поздно. Солнце уже наполовину скрылось за линией горизонта. Море становилось густым и тёмным, только верхушки волн вспыхивали золотом, как жидкое стекло. Всё вокруг постепенно стихало — даже ветер будто устал за день. Гермиона стояла у борта, глядя вдаль. Там, где море соединялось с небом, всё растворялось в мягкой дымке. Там, где можно было спрятать мысли, которые не хотелось признавать. Рядом послышались шаги — лёгкие, знакомые. Гарри не стал говорить сразу. Просто встал рядом, опёрся о перила, посмотрел на горизонт. — Красиво, — сказал он тихо. — Угу, — отозвалась Гермиона. — Слишком спокойно. Даже как-то не по-настоящему. — Тебя это пугает? — Меня раздражает. — Она криво усмехнулась. Он повернул голову, изучая её профиль. Глаза чуть покрасневшие, губы прикушены. Даже без слов было видно — что-то её гложет. — Гермиона, — мягко сказал он. — Что происходит? Ты будто не здесь. Ты сидишь среди всех, улыбаешься, но взгляд — где-то очень далеко. — Всё нормально, Гарри. — Нет. — Он покачал головой. — Не ври хотя бы мне. Это из-за Эстель? Она медленно выдохнула, облокотилась на перила, уставившись на отражение заката в воде. — И да, и нет, — сказала наконец. — Тогда из-за чего? Что тебя так гложет? Она поджала губы, будто борясь с собой. Несколько секунд молчала, потом тихо произнесла: — Если я тебе скажу, ты, возможно, решишь, что я сошла с ума. Гарри усмехнулся. — Поверь, я видел слишком много безумия в этой жизни. После всего, что мы пережили, я последним имею право считать кого-то сумасшедшим. Она вздохнула и долго смотрела на море, прежде чем заговорить снова. — Гарри, я… не знаю, как это объяснить. Всё очень сложно. Но, кажется, мои чувства к Драко… — она запнулась, — у меня будто что-то снова щёлкнуло. — Щёлкнуло? — повторил он, но не насмешливо, а с мягким интересом. — В смысле — что-то ожило? Она кивнула едва заметно. — Да. Возможно. Не знаю. — Ты говорила с ним об этом? Гермиона резко подняла взгляд. — Нет, конечно нет! Я не могу! Сначала я три года его игнорировала, когда он буквально ползал передо мной, просил вернуться, говорил, что всё исправит… А теперь? Теперь вдруг — чувства. Серьёзно, Гарри? Я бы сама себе не поверила. Он кивнул. — У тебя были причины, Гермиона. Весомые. — Да, — горько произнесла она. — Были. И я всё понимаю. Я поступила правильно. Я должна была поставить точку. Но, чёрт возьми, — она сжала перила так, что побелели пальцы, — я всё равно себя ненавижу. Гарри посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. — Почему? Она чуть отвернулась, глядя, как волны бьются о корпус корабля. — Меня словно переклинило, когда я узнала от Пенси, что Драко с кем-то встречается. А потом он сам подтвердил это. И я… не знаю, Гарри, — голос сорвался, — будто что-то во мне треснуло. — Ох, — тихо выдохнул он, потирая затылок. — Ну, если честно, это… было ожидаемо. — Вот именно! — вспыхнула она. — Ожидаемо. Логично. Правильно! Но какого чёрта тогда я не могу спать, не могу спокойно смотреть на него? Почему, когда он улыбается кому-то в телефоне, у меня внутри всё сжимается? Это же идиотизм, Гарри! Он тихо усмехнулся, покачал головой. — Я давно тебе говорил: сходи к психологу. Но ты ведь у нас упёртая. «Сама решу», помнишь? — О, Мерлин, Поттер, замолчи. — Она отмахнулась, но уголки губ дрогнули. — Мне и без твоих диагнозов плохо. Он улыбнулся, чуть наклоняясь ближе. — Послушай. Я понимаю, вы с ним прошли через ад. Вы вытащили друг друга из самых тёмных мест, а потом потеряли. И сейчас ты просто… сбита с толку. Потому что привыкла всё объяснять логикой, а чувства — это хаос. Их нельзя подчинить, нельзя засунуть в бутылку и выкинуть в море. — Ох, если бы можно было, — пробормотала Гермиона, глядя в темнеющую воду, — я бы, честно, так и сделала. Гарри мягко коснулся её плеча. — Ты справишься, Гермиона. Ты всегда справляешься. Просто не пытайся это заглушить. Иногда нужно прожить боль, а не закапывать её под контроль. Она опустила голову. Молчала. А потом тихо сказала: — Знаешь, Гарри… я иногда думаю, что всё, что мы пережили, научило нас выживать. Но не жить. Он не ответил. Только обнял её. Без слов, без жалости. Просто — по-дружески, как тогда, в школьные годы, когда они держали друг друга на краю бездны. Она прижалась к нему и смотрела куда-то за горизонт, где солнце уже исчезло, и оставалась только полоска света, такая же хрупкая, как надежда, что когда-нибудь всё это — боль, путаница, ревность, сожаление — уйдёт, и останется только спокойствие. Корабль наконец подошёл к берегу, когда солнце уже почти скрылось за линией горизонта. Небо тянулось длинными полосами янтарного и фиолетового, море переливалось отражениями последних лучей, и свет ложился на воду, будто растапливал её до жидкого золота. Мягкий плеск волн убаюкивал, а мерное покачивание палубы действовало почти гипнотически. За время пути дети успели окончательно уснуть — сначала кто-то просто притих, потом головы начали склоняться на плечи, и вот уже над палубой стояла тишина, прерываемая только шелестом парусов и далеким криком ночных птиц. Море, ветер, долгий день — всё это вымотало даже самых непоседливых. Даже Гарри и Джинни переглядывались с усталой улыбкой, словно и сами были не прочь рухнуть где-нибудь рядом с детьми. Эстель спала, уткнувшись носом в мамино плечо, её кудри щекотали Гермиону под подбородком. Рука девочки бессильно обвилась вокруг её шеи, а дыхание стало ровным и тёплым. Джеймс клевал носом прямо на перила, время от времени вздрагивая, будто всё ещё продолжал спорить с кем-то во сне. Гарри, тихо смеясь, подхватил его на руки, придерживая за плечи, чтобы не уронил волшебную палочку, которую всё ещё сжимал в ладони. Скорпиус же, как подобает истинному Малфою, заявил с закрытыми глазами, что «не намерен вставать ради какой-то там суши» и, ворча сквозь сон, напомнил Драко какого-то древнего родственника — надменного, упрямого и до смешного похожего на него самого в детстве. — Маленький лорд устал, — фыркнула Джинни, глядя, как Драко с лёгкой усмешкой подхватывает сына. — Маленький лорд не спит стоя, — пробормотал Скорпиус, зарывшись носом в отцовское плечо и совершенно не собираясь открывать глаза. Драко тихо хмыкнул, но удержал улыбку — такую редкую, мягкую, от которой Гермиона почему-то почувствовала лёгкое щемление. — Вот видишь, семейное наследие в действии, — негромко сказала она, шагая рядом, придерживая Эстель за руку, пока та сонно спотыкалась на каждом втором шаге. Все шли к домикам, освещённым мягким золотым светом фонарей. Тропинка петляла вдоль берега, галька тихо поскрипывала под ногами. Воздух был тёплый, густой от запаха моря, травы и чего-то сладковатого — магических цветов, что раскрывались только ночью. Над водой висела луна — огромная, золотистая, будто сама устала за день и теперь отдыхала вместе с ними. Где-то вдали посверкивали огоньки других лодок, на острове слышалось размеренное пение цикад. Гарри нёс Джеймса, Джинни шла рядом, зевая и что-то бормоча про то, как завтра она будет спать до полудня. Луна отражалась в её волосах мягким медным отблеском. Гермиона шла под руку с Эстель, чувствуя, как девочка всё сильнее клонится ко сну. Её шаги становились короче, а рука — всё тяжелее. — Потерпи ещё чуть-чуть, — шепнула Гермиона, — вот дойдём до домика — и в кровать. Эстель что-то неразборчиво промямлила и почти споткнулась, но мать успела удержать её. Драко шёл чуть позади, неся Скорпиуса, который уже давно спал, прижавшись к отцу, словно маленький ребёнок, хотя давно считал себя взрослым и с гордостью говорил, что "ему уже почти девять". Теперь же его ресницы дрожали во сне, а губы что-то беззвучно шептали — может, имя, может, обрывок сна. И этот редкий момент — тишина, дети, усталость, лёгкое дыхание ночи — был почти похож на мир. Добравшись до дома, они остановились у калитки. Лёгкий ветер шевелил листву пальм, и свет фонарей отражался в окнах, словно приглашая внутрь. Дом пах свежим деревом и морем, внутри мягко светились магические лампы. Они вошли почти молча, стараясь не разбудить детей. Эстель почти не просыпалась — лишь пробормотала что-то про феникса, про море, и свернулась клубком под одеялом, словно кошка, устроившись так, чтобы ни один луч света не тревожил её сон. Скорпиус, едва коснувшись подушки, уснул, не разжимая пальцев на рукаве отца. Драко аккуратно убрал его руку, поправил простыню, на мгновение задержался у кровати — и почему-то вздохнул. Не грустно — скорее, тихо, с каким-то невысказанным облегчением. Гермиона стояла в дверях, наблюдая за ними. Они вышли из детской вместе, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить спящих. Коридор был полутёмным: свет из кухни мягко растекался по полу, а за окнами слышалось далёкое, ровное дыхание моря. Воздух был тёплый, пах солью и влажной древесиной — запах, который теперь почему-то казался Гермионе особенно родным и в то же время чужим. Драко стоял у окна, опершись локтем о подоконник. В его руке снова мелькал телефон — тот самый маггловский прибор, о котором ещё недавно они спорили, смеялись и чуть не ругались, когда Гермиона пыталась объяснить, как им пользоваться. Экран выбрасывал мягкое синеватое свечение на его профиль; тень от ресниц ложилась тёмной полосой на щеку. Он не заметил её сразу — был погружён в сообщения, большой палец уверенно скользил по стеклу, время от времени останавливаясь, будто выбирая слова. Гермиона замерла на пороге на долю секунды, и всё внутри снова дернулось — то знакомое, что она так тщательно прятала эти три года. Словно невидимая струна натянулась до предела, и нота, которую она больше не хотела слышать, прорезала тишину. Слова вырвались прежде, чем она успела их загнать обратно: — Удивлена, что ты им пользуешься. — Голос получился ровным, но в нём слышалась сталь. — Помнится, ты был очень оскорблён, когда я тебе его подарила, и пыталась объяснить, как он работает. Драко вздрогнул, едва заметно отстранившись от экрана. Уголки рта его дернулись в усмешке, простой и лёгкой, будто это была старая шутка, а не повод для нового напряжения. — Да, было дело, — ответил он коротко и без тени жалости. Пальцы неохотно оторвались от телефона, но телефон остался в его руке, как принадлежность, более важная сейчас, чем разговор. Гермиона шагнула ближе, скрестив руки на груди, хотя это не помогало скрыть, как внутренности её дрожат. Её голос стал ниже, но жёстче: — Так с чего ты его вдруг используешь? Он откинулся на подоконник, глаза по-прежнему возвращались к тёмному стеклу, но теперь говорили с ней: — Мы с Блейзом переписываемся. По работе, — сказал он спокойно. — Когда мы в разъездах, так удобнее. Совы... — он помолчал, усмехнулся, как бы извиняясь за своё сравнение с магическими привычками, — — чем хлопотать с перьями и свитками. Её губы сжались. Слова «по работе» звучали ровно, но в его лице светилось то самое лёгкое тепло — улыбка, которой не было при их ссорах, та, что раздражала и ранила одновременно. Гермиона почувствовала, как в груди у неё разливается то странное желчное ощущение, которое она однажды уже называла ревностью, и тут же хотела стыдиться себя за него. — Понятно, — выдавила она, и фраза получилась холоднее, чем задумывалась. — А у тебя всегда так светилось лицо от его сообщений? — добавила она, почти шёпотом, и в этом «всегда» была пытка: раньше она не замечала, а теперь каждая деталь резала. Драко поднял на неё взгляд — сначала лёгкое недоумение, потом понимание. В его глазах не было вины; было что-то другое, усталое и ясное — как если бы он видел, что она поняла, и решил не сопротивляться с ненужными объяснениями. — Гермиона, — произнёс он тихо, ровно, без раздражения, — не начинай. Это было не приказание, а просьба, которой нельзя было не подчиниться. В ней звучала усталость тех лет, когда они уже пытались разговаривать и выяснили, что слова плохо склеивают разбитое. Её щеки горячо пылали. Прости, — подумала она, но вслух только выдохнула: — Прости. Я не хотела… просто — ты никогда не сидел вот так. Он ответил молчанием, и это молчание было громче любого оправдания. Его гордость не разрешала лгать, и потому он не стал оправдываться. Он просто сжал телефон в руке, будто удерживая что-то важное, и повернулся к двери своей комнаты. — Спокойной ночи, Гермиона, — сказал он, и в голосе снова звучала та самая точка — короткое, невозвратное «конец». Когда дверь захлопнулась за ним, коридор словно сомкнулся вокруг неё. Гермиона стояла, сжав пальцы в кулак так, что ногти впились в ладони. В голове крутилась глупая, яростная картинка: выхватить телефон, разбить его о стену, отполировать всем этим своим действием ту кроткую улыбку его лица. Ревность шла рука об руку со стыдом — что за мелкая женщина готова на подобные порывы. Она подняла руку, будто действительно хотела сделать это — сорвать что-то, что вызвало боль. Но вспомнила: у неё больше нет права. Она сама поставила точку, сама закрыла дверь тогда, когда это имело смысл. У неё не было больше права диктовать, вмешиваться, ломать. Его жизнь теперь была его, как и её собственная — и в этом факте было не только освобождение, но и пронизывающая горечь. Наконец она опустила руку и медленно покинула коридор. Шаги её были тихие, но тяжёлые. Внутри всё ещё жгло, но сдержанность победила импульс. Она знала, что завтра будет другой день: те же дети, те же обязанности, те же разговоры за столом. Но сейчас, в числе минут между сном и пробуждением, она осталась одна с собственной болью — и с пониманием, что её место больше не включает право владеть его улыбкой.

***

Мы вернулись в Лондон, и жизнь — как всегда — сделала вид, что всё в порядке. Эстель проводили на поезд в Хогвартс, она, как обычно, стояла прямо, уверенно, с этой своей упрямой Малфоевской осанкой. В её глазах ещё теплился след недавнего страха, но она не показывала — вся в мать. Скорпиус увязался к ней почти до самого вагона, хотя делал вид, что просто помогает с чемоданом. Когда поезд скрылся за поворотом, я остался стоять дольше всех. Не из сентиментальности — просто внутри было ощущение, что с каждым уезжающим поездом я снова теряю часть семьи. И если быть честным, я к этому так и не привык. Всё вроде бы вернулось на круги своя. Работа, тренировки, отчёты. Блейз снова заваливает сообщениями, совещания снова растягиваются до ночи. Но внутри что-то зудит. Не даёт покоя то, что Грейнджер вдруг решила — после трёх лет ледяного молчания — снова мной заинтересоваться. Я не понимал, в честь чего этот внезапный интерес. То она три года посылает меня к чёрту при каждом удобном случае, то целует посреди отпуска, а потом, будто ничего не было, списывает всё на «пьяную голову». А потом — прицепилась к тому, что я переписываюсь с кем-то. Прекрасно. Типичная Грейнджер. С одной стороны, это, конечно, тешило моё эго. Пусть и не признается, но факт остаётся фактом — её задело. А значит, я не настолько для неё пустое место, как она пыталась показать. И знаете, что? Это даже было немного забавно. Но я не собирался бросать Селесту только потому, что Гермионе вдруг что-то стукнуло в голову. Да, я встретил девушку — умную, саркастичную, красивую, с хищной улыбкой и острым языком. Она умела слушать, но ещё лучше — поддевать, и с ней не было ощущения, что ты постоянно сдаёшь экзамен. Не могу сказать, что я в неё влюблён — по уши точно нет. Скорее… мне просто спокойно рядом с ней. А спокойствие — штука редкая, особенно после всех бурь, через которые я прошёл. Я однолюб. И мне чертовски сложно перестать любить женщину, которую я боготворил столько лет. Да, это чувство выгорает. Медленно. Не так, как хотелось бы. Оно умирает не от ненависти, а от усталости. Если честно, там, на курорте, я был готов всё бросить. Абсолютно всё. Если бы она только… сказала. Сказала правду. Призналась, что всё ещё хочет попробовать, что ей больно, что она скучает. Но нет. Вместо этого — холодная игра в кошки-мышки. Так не пойдёт. Мне уже не двадцать. Я устал ждать. Мне нужна конкретика. Если Грейнджер хочет, чтобы я вернулся — пусть наберётся смелости и скажет. Потому что я уже умолял. Месяцами. Падал перед ней на колени, как идиот, и просил дать шанс. А она стояла, как гранит, и каждый её взгляд говорил: «Поздно, Малфой». И вот теперь, когда я просто пытаюсь жить, она вдруг вспомнила, что у неё есть чувства. Как самка, метящая территорию. Не скрою — это было даже немного приятно. Смешно, но приятно. И всё же… Когда я вспоминаю нас — особенно нас до детей, до всей этой взрослой рутины — меня пробивает странная смесь ностальгии и горечи. Например, ту историю с фотосессией. Мне тогда было лет двадцать семь. Пенси, в своём репертуаре, уверяла, что это будет “строго деловой проект” — поддержка благотворительного фонда, ничего вызывающего. А в итоге я оказался в кожаных штанах, с открытой рубашкой и аврорской кобурой на боку. Просто грёбаный постер для ведьминского календаря. Я тогда хотел её придушить. Пенси, не Гермиону. Хотя после публикации — и Гермиону тоже. Когда журнал вышел, ведьмы буквально обезумели. Писали письма, присылали фотографии, одна даже умудрилась подкараулить меня возле работы с плакатом. Гермиона тогда была в бешенстве. Пообещала проклясть всех, кто подойдёт к её мужу ближе, чем на два метра. И поверьте — она не шутила. Через неделю вышла статья с заголовком: «Миссис Малфой: ревность или любовь?» Я смеялся до слёз. Она — не очень. Тогда она была взрывной, вспыльчивой, ревнивой до безумия. А теперь… Теперь стала сдержанной, уверенной, взрослой. И всё же — когда я вижу, как в ней просыпается эта старая искра, я понимаю: чёрт, я всё ещё не разучился её чувствовать. Кабинет Драко утопал в мягком свете: солнце пробивалось сквозь жалюзи, ложась полосами на тёмное дерево и кипы документов. Воздух пах бумагой, чернилами и кофе. Всё здесь было выверено — идеально подогнанные линии мебели, аккуратно сложенные папки, перья в подставке стояли ровно, словно под линейку. Даже часы тикали с почти военной точностью, отмеряя минуты между раздражением и терпением. Драко сидел за своим массивным столом, склонившись над отчётами. Белый манжет рубашки чётко контрастировал с тёмным деревом стола. Он выглядел собранным, но в каждом движении сквозила усталость. После отпуска вернуться в рутину оказалось труднее, чем он ожидал. Блейз стоял у дверного косяка, как будто это его место здесь, с чашкой кофе и ленивой ухмылкой, от которой хотелось метнуть в него что-нибудь тяжёлое — например, отчёт по экспорту артефактов. — Ну, — протянул он, с удовольствием делая первый глоток, — рассказывай. Как там было в райском уголке с Поттерами и Грейнджер? Драко не поднял глаз. Перо царапнуло по пергаменту, поставив жирную подпись. — Неплохо, — коротко бросил он. — И всё? — Блейз отставил чашку на край стола, словно специально, чтобы оставить на идеально чистой поверхности след. — Малфой, ты меня недооцениваешь. Я же чувствую, когда человек что-то недоговаривает. Драко наконец поднял голову, медленно, словно его вырвали из важной мысли. Взгляд холодный, серый, без намёка на эмоции. — Забини, тебе заняться нечем? Может, поговорим лучше о начале твоего брака? — С радостью! — Блейз ухмыльнулся, закинул ногу на ногу, устроившись в кресле напротив. — У меня, между прочим, всё прекрасно. Кажется, у меня не было столько секса за год, как за последние два месяца. Драко коротко усмехнулся, не поднимая головы: — Рад за тебя. У меня секс был, по-моему, в прошлом веке. — Вот от этого ты и ходишь злой, как горный тролль, — фыркнул Блейз. — Так что, хочешь сказать, с Селестой у тебя ничего не было? Перо застыло в его руке. Драко медленно поднял глаза, сверля друга взглядом, в котором читалось «ещё слово — и я превращу тебя в жабу». — Не твоего ума дело, — процедил он. — Ага, значит, не было, — довольно протянул Забини. — У друга спер… токсикоз. Драко поморщился. — Фу, Мерлин, Забини, — сказал он с отвращением. — Ты мерзок. — Что такого? — Блейз сделал невинное лицо. — Ты как девочка-первогодка в Хогвартсе. — Я просто не привык докладывать о таких вещах. Особенно тебе. Блейз рассмеялся, легко откинувшись в кресле: — Салазар тебя побери, Драко! Пригласи уже Селесту на ужин, займись сексом и перестань мучить себя и окружающих. Я видел, как вы на друг друга смотрите. Моя чуйка не ошибается. — Ох, иди к чёрту. — Драко взял ручку и сделал вид, что снова погружается в бумаги. — Когда-нибудь, друг, — протянул Блейз, вставая, — ты задушишь себя этой своей сдержанностью. В этот момент дверь приоткрылась — ровно настолько, чтобы внутрь проник тонкий луч света, упав прямо на стол. — Простите, господа, если прервала, — в проёме появилась Селеста. Блейз моментально расплылся в улыбке, явно наслаждаясь моментом. — Привет, Селеста. А ты какими судьбами в нашем логове? — Как какими? — спокойно ответила она. — У тебя же на сегодня была назначена встреча по покупке и транспортировке артефактов. Блейз театрально хлопнул себя по лбу. — Ох, чёрт. Прости, дорогая. Пока Малфой был в отпуске, я чуть не сгорел от перегрузки. Сейчас схожу за материалами, встретимся в переговорной. Он выскочил за дверь, нарочно хлопнув ею так, что стекло дрогнуло. Повисла тишина. Селеста стояла у стола, в тонком световом луче, в сером костюме, который безупречно подчёркивал её фигуру. Она улыбнулась мягко, почти тепло. — Рада, что ты вернулся. Драко чуть откинулся в кресле, устало потерев переносицу. — Да, — тихо сказал он. — Хорошее быстро заканчивается. Но хоть отдохнул. — Это уже неплохо. Я сама не помню, когда последний раз брала отпуск, — заметила она, подходя ближе. Он поднял взгляд. В её глазах отражался солнечный луч, от которого комната казалась почти золотой. — Тогда я просто обязан тебя куда-нибудь свозить хотя бы на выходные. Если ты не против. — Конечно нет, Драко. — Она чуть наклонилась к нему, и в голосе прозвучала лёгкая, почти игривая нотка. — И, кстати, я тоже не буду против, если ты сделаешь со мной то, о чём вы с Блейзом тут спорили. Она приподняла брови и улыбнулась — не вызывающе, но с тем самым намёком, от которого у Малфоя перехватило дыхание. Он усмехнулся — впервые за день по-настоящему. — Не знал, что у тебя привычка подслушивать под дверью. — Только когда разговор обещает быть интересным, — ответила она и направилась к двери. Драко проводил её взглядом, заметив, как солнечный луч скользит по её волосам, превращая их в янтарь. Когда дверь за ней закрылась, он опустился на спинку кресла и тихо выдохнул. Внутри что-то дрогнуло — лёгкое, непрошеное, опасное. Он покачал головой, пытаясь сбросить это состояние. Взял перо, окунул в чернила и вернулся к документам. Но взгляд всё равно время от времени скользил к двери, будто он ждал, что она снова откроется. На краю стола медленно остывал кофе, а часы продолжали отмерять ровное тиканье — будто дразнили его своим спокойствием.