Глава 12

Лондон встретил нас серым небом и холодом, который пробирался под пальто так же, как тревога под кожу. После морского воздуха, солнечных дней и бесконечных разговоров с самим собой — столичные улицы казались глухими, как будто город знал, что мы привезли с собой слишком много боли, и не хотел к ней прикасаться. Эстель уехала в Хогвартс почти сразу. Я держалась, пока поезд не скрылся за поворотом. Улыбалась, махала, обещала писать. А потом осталась стоять на перроне, чувствуя, как внутри что-то падает вниз — медленно, тяжело, хрустя по пути, словно старый лед. Я должна была привыкнуть. Но в этот раз всё иначе. Эстель стала другим человеком — тише, глубже, и эта хрупкость заставляла меня сжимать кулаки от бессилия. Ничего. Она сильная. Она справится. И всё же я знала: часть её света осталась там, на том проклятом пляже. А часть моего — уехала вместе с ней. Дома было странно тихо. Скорпиус сидел в своей комнате, делая вид, что читает, но не переворачивал ни одной страницы. Он принёс мне чай, поставил на стол и слишком долго смотрел. Как будто пытался понять — я вернулась или только моё тело. — Мама… — начал он осторожно. — Мы сегодня будем ужинать вместе? Я открыла рот — и поняла, что не могу. Не сегодня. Не сейчас. Если я сяду за стол, если попытаюсь говорить… я развалюсь прямо перед ним. — Поздно, милый, — сказала я, пряча глаза. — Мне нужно подготовить отчёты. Сделаем это завтра. Хорошо? Он кивнул. Слишком быстро. Слишком послушно. И эта покорность ударила больнее, чем любые его протесты. Он привык. Привык ждать. Привык к матери, которая всегда куда-то торопится, всегда сильная, всегда занятой. И я — пустая. Потерянная. Сломанная. — Если что-то нужно… — сказал он и вышел. Когда дверь закрылась, я прислонилась к стене и сжала ладонями лицо. Дышать было тяжело. Я понимала: я нечестна с ним. Он не заслуживает этой холодной версии меня. Но я просто не могла по-другому — всё внутри меня било, как раненая птица, которая отчаянно ищет выход. На следующий день я пришла в Министерство раньше всех. Коридоры были пусты, лампы ещё тлели тусклым, полусонным светом. Я прошла мимо своего отдела и заглянула в список проектов. «Можно что-нибудь взять?» — спросила я у секретаря, у которого глаза были ещё соннее, чем лампы. — Гермиона… — он моргнул. — Вы же и так ведёте четыре крупных дела. — Значит, возьму пятое. Мой голос прозвучал ровно, спокойно. Будто я просила стакан воды. Он хотел что-то сказать — но, увидев моё лицо, только молча передал мне новую папку. Работа — единственное, что не задаёт вопросов. Она не спрашивает: «Почему ты не спишь?» Не спрашивает: «Ты ревнуешь его?» Не спрашивает: «Почему твой голос дрожит, когда ты говоришь “я в порядке”?» Работа принимает. Работа глушит мысли. Работа даёт ощущение, что ты ещё управляешь хоть чем-то, когда твоё сердце давно вышло из-под контроля. И я нырнула в неё с головой. Гарри пришёл спустя неделю. Я была в кабинете, окружённая стопками документов, и даже не заметила, как стемнело. Когда он открыл дверь без стука — я вздрогнула. — Гермиона. — Его голос был мягким, но в нём была тревога, узнаваемая до боли. — Ты здесь живёшь? Я попыталась улыбнуться. — Что-то вроде. — Ты в офисе с восьми утра до десяти вечера. Что ты делаешь? — Работу, Гарри. Это моя работа. Он подошёл ближе, положил ладонь на стол. — Это не работа. Это бегство. Я резко подняла голову. — Я не бегу. Он посмотрел на меня так, как может смотреть только тот, кто знает тебя двадцать лет. Кто видел тебя в крови, в страхе, в победах и в слезах. — Мион… — сказал он тихо. — Пожалуйста. Идём к психологу. Всего один раз. Просто… попробуй. Я отвернулась. Лезвие внутри груди повернулось, заставляя меня судорожно вдохнуть. — Гарри, — прошептала я, — если я сейчас начну говорить… если я начну разбирать всё по кусочкам… я не соберу себя обратно. Я не выдержу. Он молчал. Даже не пытался спорить — и от этого больно было ещё сильнее. — Ты не обязана быть сильной всё время, — сказал он наконец. — Не обязана. Я засмеялась — коротко, остро, как будто порезалась. — А кто будет? Кто, Гарри? Я? Нет силы. Драко? У него своя жизнь теперь. Дети? Они не должны видеть, как их мать разваливается по швам. Он сел рядом, на край стола. — Мы справимся. Вместе. — Я не могу, — сказала я чуть громче, чем хотела. — Не сейчас. Если я скажу вслух всё, что происходит… я просто перестану держаться. Гарри вздохнул, потерялся на секунду, потом коснулся моего плеча. — Тогда пообещай хотя бы это: не исчезай. Я закрыла глаза. Обещать было тяжело. Но я кивнула. — Ладно. Я постараюсь. Он оставил мне на столе кофе — горячий, сладкий, с корицей, как я любила в Хогвартсе. Когда дверь закрылась, я снова осталась одна — и на пару секунд позволила себе роскошь просто положить голову на руки. И всё-таки. Стоило мне глубже вдохнуть — и внутри снова поднималась та же пустота. Та, что не давала спать. Та, что стягивала грудь, когда я думала о его улыбке, обращённой кому-то другому. Та, что заставляла брать новые дела, чтобы не слышать собственных мыслей. Три года назад я выбрала себя. И это было правильно. Но иногда правильное — не значит лёгкое. Иногда правильное — значит жить с раной, которая не заживает, а просто учится молчать. Я взяла перо, открыла новую папку и сделала первый взмах по чистому листу. Пусть работа давит. Пусть засасывает до дна. Пусть заменяет тишину. Иногда это единственный способ остаться в живых. Выходные пришли неожиданно быстро, хотя вся неделя тянулась, как холодный мёд. Я собиралась провести их так же, как все предыдущие — за документами, отчётами, списками задач, которые сама на себя навесила. Но не успела я открыть утренний чай, как в дверь позвонили. Громко, уверенно, так, что сомнений не было — вошла не просто подруга, а буря в человеческом виде. — Собирайся, — сказала Джинни, проходя внутрь, будто хозяйка квартиры. — Что? — я моргнула. — Магазины, прогулка, кофе. Живая жизнь, помнишь такую? Быстро. Даже не думай. Она уже тянула меня к шкафу. — Джинни, у меня… работа… дела… — Гермиона. — Она упёрла руки в бока. — Если ты не выйдешь из дома, я силой натяну на тебя платье и вытащу на улицу. Ты же знаешь — я могу. Вздыхать было бессмысленно. Спорить — тем более. Через пятнадцать минут мы уже брели по улицам Лондона, а Джинни изучала витрины с тем же азартом, с каким когда-то играла в квиддич. Минут через десять она замедлила шаг и сказала как бы невзначай: — Знаешь… я в курсе всей ситуации. Я остановилась. — Укрошу Гарри его длинный язык, — процедила я сквозь зубы. Джинни расхохоталась: — Дорогая, прошу тебя, не стоит. Его язык мне нужен. Знала бы ты, какие чудеса он им… — Ох, Мерлин, Джинни! — я закрыла ладонью лицо. — Мне не нужно ЭТОГО знать. — Ну ты сама начала, — пожала она плечами и усмехнулась. — Но если серьёзно… Мы хотим помочь. Позволь нам, пожалуйста. Я отвернулась к витрине. Там на манекене висело прелестное тёмное пальто. Драко бы сказал, что оно мне идёт. И внутри опять кольнуло. Джинни продолжила мягче: — Хорёк не стоит твоих страданий. Хотя, если честно… — она прищурилась, — я вообще не понимаю, почему тебя так переклинило. Ты же виду не подавала три года. Абсолютно никакого. Я сжала пальцы. — Я не знаю, Джинни… правда. Всё сложно. Я сама не понимаю, что со мной. Эти эмоции… они мешают. Как будто я больше не контролирую себя. — Осознание, что есть проблема, — сказала она, — это уже шаг к успеху. Я горько усмехнулась. — Даже звучит как лекция психолога. — Так вот именно, — Джинни кивнула. — Мы ведь не просто так тебе об этом твердим. Мне не нравится смотреть на тебя грустную и загнанную. Это не ты, Мион. Ты должна творить, парить, спорить, ругаться, двигаться вперёд… А сейчас ты словно прикована в подвалах Азкабана. Я выдохнула. Долго. — Я знаю. Она коснулась моей руки. — У нас с Гарри есть отличный психотерапевт. Доктор Мерфи. Он нам в своё время очень помог. — Когда родился Джеймс? — я вспомнила тень усталости, которая тогда висела на Джинни. — Да. — Она кивнула, улыбнувшись грустновато. — Гарри пропадал на работе. Меня обратно не хотели брать в команду в «Осы». Я чувствовала себя выжатой и ненужной. И ссорились мы тогда ужасно. Доктор Мерфи нас вытянул. Он настоящая находка. Мы долго работали — и я, и Гарри — но это спасло наш брак. Она взяла меня под руку и повела дальше вдоль витрин. — Дорогая… — сказала она мягко, — позволь и тебе помочь. Ты слишком долго тащила всё сама. Никто не обязан быть несокрушимой. Мне хотелось сказать «нет». Хотелось удержаться за свою привычную броню. Сказать, что я справлюсь, что не хочу копаться в своих мыслях… что боюсь расклеиться и не собрать себя обратно. Но слова застряли. А Джинни смотрела на меня так тепло, так по-дружески, что впервые за долгое время я почувствовала: может, я и правда не обязана быть камнем. — Ладно, — прошептала я. — Я подумаю. — Уже прогресс! — воскликнула она и хлопнула в ладоши. — А теперь — за платьем. Ты нужна миру красивой, уверенной и чёртовски живой. Я не удержалась и рассмеялась. И впервые за очень долгое время — смех был настоящим. Джинни, конечно, не ушла с пустыми руками. После похода по магазинам, кофе, смеха, её шуточек про «чудеса языка Гарри», она уже в прихожей сунула мне в руку аккуратно сложенный листок пергамента. — Это контакты доктора Мерфи, — сказала она. — Адрес, часы приёма, всё. Пиши письмо, шли сову, звони в колокол, хоть лично приползай. Он не кусается. Я закатила глаза. — Посмотрим, — ответила я, убирая бумажку в сумку. — Не «посмотрим», а «я подумаю, но ты знаешь, что уже наполовину согласилась», — подмигнула она. Дверь за ней закрылась, а я ещё долго стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене, сжимая в пальцах этот крошечный листочек. Потом просто сунула его в ящик комода. На самое дно. Под старые квитанции и сломанные перья. Как будто если я его не вижу — проблемы тоже нет. Две недели пролетели, как обычно, в режиме «дом — работа — дом», хотя чувствовалось это не как жизнь, а как бег по кругу. Утром — Министерство, днём — встречи, дела, отчёты, вечером — ещё работа, чтобы не оставаться наедине с головой. Скорпиус старательно делал вид, что ничего не замечает. Он встречал меня у двери, приносил чай, рассказывал что-то о школе, но я ловила себя на том, что слышу его, как сквозь воду. Словно мой мозг выделял только ключевые фразы: «всё нормально», «получил оценку», «поссорились, но помирились». Однажды вечером он осторожно сказал: — Мам, ты устала. Может, мы в выходные просто останемся дома? Фильм посмотрим, поужинаем вместе?.. И мне хотелось сказать: «Да. Конечно. Это важно. Ты важен». Но вместо этого я уже открывала календарь в голове, пересчитывая дела. — Я… как раз хотела попросить твоих бабушку с дедушкой побудь с тобой пару дней, — выдала я. — У меня много дел. Нужно кое-что разгрести. Он явно разочаровался, но промолчал. Только плечи чуть опустились. — Понятно, — сказал он тихо. — Я люблю бывать у бабушки с дедушкой. И, как всегда, он сделал мне легче, чем я заслуживала. Моя мама отреагировала, как всегда. — Конечно, милая, — сказала она по телефону. — Привози Скорпиуса, мы будем рады. Пауза. — У тебя всё в порядке? Я выдержала этот вопрос на чистом опыте. — Всё хорошо, мама. Просто завал на работе. — А голос у тебя не «всё хорошо». — Мам, правда. Просто устала. Она вздохнула так, будто слышала это уже слишком много раз. Когда я привезла Скорпиуса, она долго смотрела на меня. Не на причёску, не на пальто — на лицо. На глаза. — Гермиона, — сказала она тихо, когда Скорпиус ушёл в гостиную, — что-то не так. Ты… какая-то… пустая. — Мам, — я натянуто улыбнулась, — всё нормально. Честно. Просто… много дел. — Ты слишком много лет «просто устала», — не сдавалась она. — Я твоя мать. Не надо меня обманывать. Я почувствовала, как внутри начинает подниматься то самое — ком, который мешает говорить. — Правда, всё хорошо, — повторила я чуть резче, чем хотела. — Я просто хочу всё наконец разобрать. Она посмотрела ещё пару секунд, потом кивнула. Но в её взгляде оставалась тревога. — Ладно, — сказала она. — Но знай, если захочешь поговорить… хотя бы просто посидеть молча… дом открыт. Я кивнула и быстро ушла. Мне казалось, если я задержусь ещё на минуту, то просто сяду на кухне, обниму её и расплачусь, как в пятнадцать. А я не могла себе этого позволить. Слишком много лет строила из себя непоколебимую. Дома было тихо. Слишком тихо. Без детских шагов, без голоса Скорпиуса, который рассказывал бы мне, как прошёл день. Без Эстель. Без Драко. Только я и квартира, которая, казалось, вдруг стала вдвое больше. Стены — белее, окна — темнее. Я машинально включила радио, потом тут же выключила — ведущий раздражал своим бодрым тоном. Потом достала из шкафа бутылку вина. «Просто один бокал. Чтобы расслабиться», — сказала я себе. Потом второй. Третий. Вино растекалось по телу тёплым туманом. Немного притупляло мысли. Совсем чуть-чуть. Но стоило закрыть глаза — всплывали те же картинки: Эстель с огромными глазами, страх в её голосе; Драко, стоящий у борта корабля, с телефоном в руке, с улыбкой, адресованной кому-то другому; моё собственное отражение — уставшее, злое, чужое. Где-то между третьим и четвёртым бокалом я перестала считать. Сначала просто сидела за столом, глядя в одну точку, потом то ли уронила бокал, то ли опрокинула его — на скатерти расплывалось красное пятно. Я не стала его вытирать. Слёзы пришли неожиданно. Без предупреждения, без градации. Сначала одна, потом другая, потом просто всё лицо оказалось мокрым. Я рыдала — тихо, хрипло, уткнувшись лбом в согнутую руку. Вино пахло кислым, кожа — солью, пол под ногами казался неустойчивым. «Что с тобой стало, Гермиона Грейнджер? — мелькнула мысль где-то на краю сознания. — Ты же была той, кто держит всех. Кто всегда знает, что делать». В какой-то момент я просто сползла со стула на пол. Скатерть потянулась за мной, бокал окончательно опрокинулся, оставив липкую лужу вина, которая разлилась по плитке. Так я и уснула — в луже пролитого вина и собственных слёз. Утро ударило в голову сразу. Сначала — резкий запах. Прокисшее вино, пыль, застоявшийся воздух. Потом — боль. Та самая, тяжёлая, тупая, разливающаяся по черепу, будто кто-то сжима́ет голову обручем. Я медленно открыла глаза. Плитка кухни. Красные разводы вокруг. Рука, липкая от вина, щека, отпечатанная на холодном полу. — Мерлин… — прошептала я. Стыд накрыл ещё быстрее, чем тошнота. Стыд — не просто за то, что напилась. За то, что дошла до этого вообще. Я, Гермиона Грейнджер, которая когда-то спорила с министрами, ломала бюрократию, ставила на место самых высокомерных чистокровных… сплю на собственной кухне, как студенка после сессии, только вместо дурацкой вечеринки — попытка утопить себя в дешёвом вине. Я медленно поднялась, держась за стол. Каждая мышца протестовала. Отправив пару проклятий в пространство, я принялась убирать. Сначала — собрать стекло, вытереть липкое пятно. Снять грязную скатерть, бросить в корзину. Вымыть пол. Открыть окно, впуская холодный утренний воздух. Потом — душ. Горячая вода стекала по коже, смывая запах алкоголя, солёные следы на лице, ночное отчаяние. Я стояла, прижавшись лбом к плитке душевой, пока кожа не покраснела, пока дыхание не стало ровнее. Когда я вышла из ванной, в зеркале была всё та же я. Но взгляд был другой. Уставший. Злой. Протрезвевший не только от вина, но и от иллюзий. Я вышла на кухню, налила себе большое стакан воды, выпила залпом. Потом ещё один — медленнее. Потом открыла ящик комода. Листок от Джинни лежал там, помятый, с чуть потёртыми краями. Я смотрела на него несколько секунд, как на что-то живое. Потом взяла. И не положила обратно. Письмо доктору Мерфи я писала дольше, чем многие юридические заключения. Сначала — «Уважаемый доктор Мерфи…» Потом стирала «уважаемый», писала «добрый день». Потом опять стирала. Наконец остановилась на простом: Доктор Мерфи, меня зовут Гермиона Грейнджер. Вы работаете с моими друзьями, Гарри и Джинни Поттер. Джинни дала мне ваши контакты и сказала, что вы помогли им в сложный период. Я… не знаю, с чего начать. Возможно, это уже говорит о том, что мне действительно нужна помощь. Если у вас есть возможность принять меня на следующей неделе, я была бы благодарна. С уважением, Г. Грейнджер. Я перечитала письмо раз десять. Каждое слово звучало чужим и слишком честным одновременно. Затем привязала письмо к лапке совы, которая терпеливо ждала на подоконнике, и, погладив её по крылу, тихо сказала: — Лети. И, пожалуйста… вернишься. Сова вспорхнула и исчезла в сером небе. Я не ждала быстрого ответа. Джинни говорила, что доктор Мерфи очень занят, что к нему нужно записываться заранее, что иногда люди ждут неделями. Я решила, что если он ответит через несколько дней — это уже будет чудом. Ответ пришёл через четыре часа. Я как раз пыталась вникнуть в очередной отчёт, когда в окно тихо постучали. Сова — другая, крупная, с белыми пятнами на крыльях — терпеливо ждала на подоконнике, слегка покачиваясь. У меня дрогнули пальцы. Я развязала конверт. Почерк был аккуратный, ровный, без лишних завитков: Уважаемая мисс Грейнджер, благодарю вас за письмо и доверие. Я могу принять вас в ближайшую среду в 16:00, если это время вам подходит. Пожалуйста, подтвердите визит ответным письмом и отправьте сову. С уважением, доктор Шон Мерфи. Среда. 16:00. Совсем скоро. Я села на стул и какое-то время просто держала письмо в руках. Где-то под рёбрами поднималась паника: «А если я не смогу говорить? А если расплачусь прямо там? А если он посмотрит и решит, что я безнадёжна?» А другая часть меня — та, что сегодня утром чистила кухню, глядя на собственный позор — тихо сказала: Хуже уже было. Пора перестать тонуть в одиночестве. Я взяла перо, чернила и написала в ответ: Доктор Мерфи, спасибо за быстрый ответ. Среда, 16:00, мне подходит. С уважением, Гермиона Грейнджер. Привязав письмо к сове, я посмотрела ей в глаза и не удержалась от шёпота: — Ну, поехали. Когда окно захлопнулось, я выдохнула. Глубоко. Долго. Впервые за три года у меня было ощущение, что я не просто от чего-то бегу, а куда-то иду. И пусть я боялась до дрожи — всё равно это казалось правильнее, чем оставаться спящей на холодном кухонном полу. Всю неделю я пыталась не думать о предстоящем визите. Но чем ближе становилась среда, тем больше мысли крутились в голове, как бешеные птицы, стукались о стены, будто искали выход. Что я ему скажу? С чего начать? Как объяснить, что сама не понимаю, что происходит со мной? Как рассказать то, что даже мысленно сформулировать трудно? Каждый раз, когда я представляла кабинет доктора Мерфи, у меня начинало подташнивать. Даже смешно — Гермиона Грейнджер, которая пережила войну, пережила Поттеров, пережила Малфоя, — боится разговаривать. С человеком, который ей ничем не угрожает. Но страх был. Не перед ним. Перед собой. Так за мыслями и тревогами наступила среда. Воды я почти не пила, обед пропустила, отчёты пересматривала вдвое быстрее — лишь бы не начать нервно ходить по кабинету, как студент перед экзаменом. В 14:30 я подошла к Гарри. — Мне нужно отпроситься пораньше, — выпалила, стараясь не смотреть ему в глаза. Он только кивнул. Так, будто понимал всё, и слова были не нужны. Через сорок минут я уже шла по улицам модного магического бизнес-района Лондона. Стеклянные здания блестели под солнцем, мимо пробегали волшебные курьеры, кто-то исчезал в вихре аппаратирования, кто-то спорил о контрактах прямо на тротуаре. Современность. Успех. Шум. И — где-то в паре кварталов — офис Драко. Я остановилась, как будто меня толкнуло в грудь. Вот ты опять за своё. Хватит. Ты не за ним пришла. Ты не здесь ради того, чтобы думать о его офисе, о его девице, о его чёртовой улыбке в телефон. Ты идёшь спасать себя, а не переживать, встретишь ли ты его — одного или с твоей заменой. Я втянула воздух. — Всё, — сказала тихо. — Хватит. И почти ускорилась, будто убегала от собственных мыслей. Здание, где находился офис Мерфи, было неброским: светлый камень, большие окна, внутри — магические панели с мягким светом. Я поднялась на шестой этаж. Дверь «Dr. Shean Murphy, Private Practice» выглядела так же официально, как и сотни дверей в Министерстве. Я вдохнула и вошла. В приемной было тихо. Секретарь — улыбчивая молодая ведьма — поднялась навстречу. — Мисс Гермиона Грейнджер? Добрый день. Доктор попросил вас немного подождать, он заканчивает консультацию. Можете присесть. — Да, конечно. Я опустилась на мягкий диван. Подушка под спиной была до смешного удобной, но сидеть на ней было не легче — ноги сами собой подрагивали, пальцы сцепились в замок. Что я скажу? Как это всё объяснить? «Доктор, мне плохо уже три года». Отлично. Просто прекрасно. «У меня всё ухудшилось, когда я узнала, что мой бывший муж теперь улыбается чёртовым сообщениями какой-то другой женщины». Угу. И после этого он точно решит, что я до сих пор влюблена… — Мисс Грейнджер? Секретарь наклонилась ко мне: — Можете проходить. Доктор Мерфи ждёт. У меня пересохло горло. Я встала, медленно, словно боялась, что колени подведут, и подошла к двери кабинета. Одна глубокая затяжка воздухом. И я вошла. Кабинет оказался совсем не таким, как я ожидала. Просторный. Светлый. На стенах — мягкие пастельные тона, несколько растений, чарующая магическая лампа, создающая эффект тёплого сияния. Никаких строгих полок, никаких депрессивных синих стен, как в отделе психологической поддержки аврората. И в кресле — мужчина. К моему удивлению — совсем не тот образ, что я держала в голове. Я ожидала увидеть мага лет сорока, может пятидесяти. Седина, очки, тёплая улыбка опытного специалиста, который много видел и всё понимает. Но вместо этого… Передо мной сидел мужчина лет тридцати пяти, максимум чуть старше. Высокий, даже сидя в кресле видно, что он внушительного роста. Широкие плечи. Короткие тёмные волосы. Чёткие черты лица. Глаза умные, внимательные, совсем не пугающие, но… слишком живые для сухого врача. Красивый. Смущающе красивый. Я настолько растерялась, что первая мысль была абсолютно нелепой: Я точно туда попала? Он поднялся навстречу, улыбнулся — спокойно, профессионально, но по-человечески тепло. — Мисс Грейнджер? Добрый день. Меня зовут Шон Мерфи. Рад знакомству. Проходите, пожалуйста. Я моргнула. — Вы… доктор Мерфи? Уголок его губ дрогнул. — В последний раз проверял — да. Хотя иногда пациенты тоже удивляются. Проходите, устраивайтесь так, как будет удобнее. Он указал на мягкое кресло напротив. Я сделала шаг, потом второй, ощущая, как руки начинают дрожать — не от страха, а от неожиданности. Я готовилась к одному типу человека, а увидела совсем другого — и это вышибло почву из-под ног. Прекрасно, Гермиона. Даже к психотерапевту не можешь прийти без нервного срыва и нелепостей. Соберись. Я опустилась в кресло, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь. Мерфи сел напротив, чуть наклонившись вперёд. — Не волнуйтесь, — сказал он мягко. — Здесь никто вас не будет оценивать. Начать можно с чего угодно. Хоть с того, что вы не знаете, с чего начать. Я закрыла глаза на секунду. Вот оно. Тревога, страх, растерянность — всё тут. — Тогда… — я выдохнула, — возможно, именно с этого и начну. И впервые за долгое время почувствовала, что, может быть, я действительно сделала правильный шаг. Доктор Мерфи устроился в своём кресле, положив блокнот на колено, но не открывая его сразу — давая мне время привыкнуть. Его голос был спокойным, уверенным, мягким. — Итак, мисс Грейнджер… что привело вас ко мне? Я замерла. Слова не шли. Грудь стянуло, как будто кто-то обмотал её тугой нитью. — Я… даже не знаю, как правильно ответить, — выдохнула я наконец, нервно теребя пальцы. — У меня слишком много мыслей. И ни одна не кажется… правильной. Доктор улыбнулся — тепло, успокаивающе. — Это нормально, — сказал он. — Поверьте, если бы все приходили с заранее подготовленными монологами, я бы давно потерял работу. Он чуть наклонился вперёд. — Мисс Грейнджер, это наша первая встреча. Она не обязана пройти идеально или продуктивно. Мы не должны решить все ваши проблемы за один разговор. Давайте просто попробуем понять, что вас беспокоит. Хорошо? Я кивнула. Голова чуть кружилась от напряжения. — Простите, — пробормотала я. — Просто… я не в своей тарелке, когда не могу подобрать слова. Это… не похоже на меня. — Я понимаю, — мягко ответил он. — Но вы уже сделали самое сложное — пришли. А теперь давайте начнём с малого. В чем конкретно вам нужна помощь? Я глубоко вдохнула. — Думаю… мне нужна помощь, чтобы понять, как мне дальше жить. Как быть… собой. — Хорошо. — Он наконец открыл блокнот. — Расскажите, с чего всё началось? Я сжала пальцы. — Я пережила развод. Три года назад. — Могу спросить, что стало причиной? Только если вы хотите это сказать. Я кивнула. — Он мне изменил. Доктор кивнул понимающим жестом. Не осуждающе, не жалостливо — просто acknowledging. — Понимаю. Продолжайте. — После развода… — я выдохнула, — мой бывший муж не давал мне прохода. В хорошем смысле. Он пытался вернуть меня. Он… искренне просил прощения. Раскаивался. Делал всё возможное. Но я была непреклонна. Доктор чуть улыбнулся. — Звучит так, будто вы хорошо отстаивали свои границы. — Поверьте, — я горько усмехнулась, — когда вы услышите всю историю, вам будет не за что меня хвалить. — Ну что ж, — сказал он спокойно, — давайте не забегать вперёд. Расскажите дальше. У вас есть дети? — Да. Двое. Мальчик и девочка. Он кивнул, делая пометки. — Итак… три года ваш бывший муж пытался вас вернуть? — Да. Не отпускал. Каждый разговор заканчивался просьбами «начать заново», иногда ссорами, иногда молчанием, но попытки были всегда. А я… всегда говорила «нет». — Понятно. И что изменилось три месяца назад? — Он… прекратил. Совсем. Будто выключил кнопку. Доктор поднял взгляд. — И как вы это пережили? Я долго молчала. — Сначала… — сказала я тихо, — я была рада. Правда. Мне казалось, что это правильно. Что он наконец-то движется дальше, перестаёт зависеть от прошлого. — А потом? — Потом… я узнала, что он встречается с другой женщиной. Доктор аккуратно отложил ручку. — И что вы почувствовали? Грудь снова перехватило. — Сначала я искренне… порадовалась. Потому что думала: ему было больно три года. Он стоял на месте три года. Он заслуживает счастья. Я нервно провела рукой по волосам. — Но потом… когда мы оказались в совместном отпуске… я увидела его. Он сидел у моря, с телефоном в руках. И… — я сглотнула. — Он улыбался кому-то в сообщениях. Так… легко. Так искренне. Мерфи мягко кивнул, показывая, что слушает. — Меня это… задело. Сильно. Слишком сильно. Потому что он выглядел… счастливым. Будто всё пережил. Будто забыл меня. Будто я… уже не часть его мира. Доктор некоторое время молчал, позволяя словам осесть. Потом тихо спросил: — А вы… хотите, чтобы он не забывал вас? Я напряглась, как от удара. — Я… — воздух загустел. — Я не знаю, доктор. Правда. Я не знаю. Он кивнул. — Тогда, Гермиона… возможно, мы с вами пришли к самому первому вопросу, с которого и начнём работу: чего хотите именно вы? Не что правильно. Не что логично. Не что думают друзья или родители. И даже не что делает ваш бывший муж. — А вы. Я закрыла глаза. И впервые за долгое время сказала честно: — Я… забыла, чего хочу. Совсем. Доктор мягко улыбнулся. — Значит, будем искать вместе. Доктор сделал короткую пометку в блокноте и поднял на меня внимательный взгляд: — Гермиона… скажите, а ваш брак вообще был счастливым? Я выдохнула, словно этот вопрос выбил воздух из лёгких. — Да, — сказала я сразу. Без колебаний. — Да, был. Мы… были очень счастливы. Я его любила… невероятно сильно. И он… — я замялась, вспоминая — он тоже любил меня. Жадно, глупо, отчаянно. Мы были… командой. Доктор кивнул, аккуратно. — Хорошо. А какие у вас были отношения незадолго до развода? И вот здесь… я замолчала. Мои пальцы слегка сжались. — Эм… — я попыталась вспомнить. — Это было странное время. Он… Он ушёл из аврората. Это было серьёзное решение — он много лет работал там, но выгорел… окончательно. И… — я сглотнула, — он хотел открыть фирму с Блейзом. Своё дело. Планировал, обсуждал, горел этим. Доктор слушал внимательно, не перебивая. — А вы? — спросил он. — Где были в этот период? — Я… — я чуть улыбнулась криво. — Я тогда работала над крупным законом. Огромным. Мы сидели в Министерстве до ночи. Совещания, встречи, пересмотр статей… Проект длился почти год. — То есть вы часто отсутствовали дома? — тихо уточнил он. И… что-то во мне дёрнулось. Слишком резко. — Да. Наверное… да. — Я почувствовала, как щеки нагреваются. — Но… но вы понимаете, я… Я делала важную работу. Это был огромный законопроект, и я… я не могла просто бросить. Я… Слова посыпались, как защита. Как будто он обвинял меня. Он не обвинял. Но я почувствовала, будто должна оправдываться. — То есть ваш муж присматривал за детьми в этот период? — спокойно продолжил он. И тут я вспыхнула. — А что в этом такого?! — вырвалось резко, слишком резко. — Когда он работал в аврорате, он мог пропадать неделями! И ночами! Приходил исцарапанный, злой, уставший, иногда даже без объяснений! Он мог не быть дома неделями, и я никого не спрашивала, кто присматривает за детьми! Я сама справлялась, я… Голос оборвался. Я почувствовала, как мне стало стыдно. Доктор не выглядел ни удивлённым, ни смущённым. Он лишь мягко поднял ладонь, успокаивающе. — Мисс Грейнджер… — тихо сказал он. — В моём вопросе не было намерения вас осуждать. Я лишь уточняю факты. Это абсолютно нормально, когда оба родителя участвуют в уходе за детьми. Я не имел в виду ничего негативного. Я опустила глаза. — Простите… — прошептала я. — Я… не хотела грубить. — Всё хорошо, — мягко ответил он. И впервые за встречу в его голосе появилась теплая, искренняя похвала: — Наоборот. Это хорошо, что вы проявляете хоть какие-то эмоции. Гнев, раздражение — это тоже часть правды. Вы очень долго держали всё в себе. Он наклонился чуть ближе — не навязчиво, но так, чтобы я его услышала по-настоящему: — И то, что вы позволили себе вспыхнуть… пусть даже на секунду… говорит только об одном: вы впервые за долгое время позволяете себе быть живой. И теперь внутри меня всё смешалось: стыд, облегчение, злость, благодарность, усталость. Я впервые почувствовала, что сеанс не просто начался — он попал туда, куда не добирался никто три года. Доктор Мерфи сделал небольшую паузу, словно что-то прокручивал в голове, потом поднял взгляд на меня: — Вы сказали, что ваш муж перестал пытаться вернуть вас. Как вы думаете… почему? Он ведь, по вашим словам, делал это настойчиво и долго. Я сжала пальцы в замок. — Я… не знаю, — выдохнула я. Это была чистая правда. И ложь одновременно. В ту секунду в голове вспыхнула картинка — та ночь, которую я старалась забыть. Я возвращаюсь с банкета у Пенси. Пьяная, раздражённая, расклеенная. Он — на пороге, злой, нервный, отчаянный. Его слова давят, доводят, цепляют за самое больное. И я… Я его целую. Не нежно. Не по любви. А как удар. Как орудие. А потом — та фраза. Холодная, жестокая, мстительная: «Я ничего не чувствую, Малфой. Просто ничего.» Я видела, как в нём тогда что-то хрустнуло. Как будто сломалась последняя деталь, которая удерживала его от того, чтобы сдаться. Но это было слишком личное. Слишком постыдное. Слишком… моё. Я не хотела говорить об этом вслух. Даже доктору. Поэтому только выдохнула: — Я… правда не знаю. Доктор не стал давить. Лишь плавно перешёл к следующему вопросу: — Тогда позвольте спросить иначе. Как бы вы описали свои эмоции в связи с тем, что ваш бывший муж встречается с другой женщиной? Я сглотнула. Грудь будто стянули ремнями. — Могу быть честной? — спросила я тихо. Он кивнул. — Только так и нужно. Я вдохнула. И позволила себе сказать то, что боялась оформить даже мысленно. — Я хочу убить своего мужа. Доктор не вздрогнул. Не удивился. Просто внимательно посмотрел — так, будто мои слова наконец показали истинную картину. Я продолжила — сорвавшимся, хриплым голосом: — Потому что именно он был тем, кто изменил мне. Кто разрушил брак. Кто умолял меня вернуться три года. Ходил за мной следом, смотрел глазами побитой собаки, клялся, что без меня не может жить… Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — А потом — в один момент — просто… передумал. Будто нажал кнопку. Будто выключил меня. Будто я больше ничего не значу. И теперь… — мой голос сорвался, — теперь он улыбается в телефон какой-то другой женщине. Живёт дальше. Дышит дальше. Счастлив, черт возьми… Я выдохнула, почти шепча: — А я — нет. И это меня бесит. Это… уничтожает меня. Наступила тишина. Густая. Честная. Та, в которой правда уже сказана, и её нельзя забрать обратно. Доктор положил ручку на блокнот и тихо произнёс: — Гермиона… Боль, которую вы чувствуете, не про то, что он выбрал кого-то другого. Она про то, что он отнял у вас контроль над историей, которую вы считали закрытой навсегда. Он говорил мягко, но каждое слово падало точно в цель. — Вы жили три года, уверяя себя, что всё правильно. Что вы сильная. Что вы ушли ради себя и детей. Что он недостоин вас. — И вдруг оказалось, что вы тоже человек. Живой. Ранимый. И что ваше сердце… не закончило эту историю. Я закрыла глаза. Горло сжало. И впервые за весь сеанс мне захотелось… заплакать. Но вместо этого я прошептала: — Что со мной не так? Доктор покачал головой. — С вами — всё так. Вы просто впервые разрешили себе чувствовать то, что три года хоронили под слоем правильных решений. Он сделал ещё одну пометку и добавил: — И наша работа — не в том, чтобы заставить вас любить или забыть. А в том, чтобы научиться слушать себя. Не страх. Не обиду. Не гордость. Себя. Я едва кивнула. А внутри всё дрожало. Потому что впервые за долгое время я сказала правду. И впервые — кто-то её услышал. Мы говорили ещё несколько минут — о самых общих вещах, о том, чего ожидать от терапии, о том, что мне будет непросто в ближайшие недели. Доктор Мерфи подводил итог, но не давил. Он не обещал быстрых решений — и почему-то именно это внушало доверие. Когда разговор подошёл к концу, я осторожно поднялась. — Спасибо вам, — сказала я тихо, чувствуя, как голос всё ещё дрожит. — Я… правда… благодарна. Я не думала, что смогу вообще что-то сказать… но вы… помогли. Доктор мягко улыбнулся. — Это вы помогли себе, Гермиона. Я лишь задавал вопросы. И… — он чуть наклонил голову, — если вы захотите продолжить работу, я буду рад вас видеть снова. Я глубоко вдохнула. — Я бы… хотела записаться на следующую встречу. — Прекрасно. — Он указал на дверь. — Тогда секретарь подберёт удобное время. А вы… постарайтесь сегодня немного отдохнуть. После таких разговоров люди часто чувствуют усталость, но это нормальная реакция. Дайте себе время. Я кивнула, поблагодарила ещё раз и вышла из кабинета. В приемной всё было слишком светлым. Слишком обычным. После разговоров о боли, вине, ревности и трёхлетней тишине этот яркий коридор казался чужим. Секретарь улыбнулась: — Мисс Грейнджер, доктор сказал, что вы хотите записаться? — Да, пожалуйста, — я подошла ближе, доставая кошелёк, — и оплатить сегодняшний сеанс. Мы выбрали дату — через неделю, в тот же день, в то же время. Я отметила его в блокноте, оплатив встречу, и забрала расписание. — Если захотите перенести или возникнут вопросы — просто напишите письмо, — дружелюбно сказала секретарь. — Спасибо, обязательно. Я вышла из офиса — уже спокойнее, чем входила. Снаружи стоял лёгкий ветер. Небо было ясным, и солнечные лучи казались неожиданно тёплыми. Я шла по улице медленно, впервые за долгое время не убегая от собственных мыслей. Да, мне было всё ещё тяжело. Грудь ныла, в голове звучали слова, сказанные в кабинете, а внутри поднималось странное чувство — смесь страха и облегчения. Но всё же… Стало чуть легче дышать. Я понимала: путь будет долгим. Боль — не исчезнет за неделю. И правда — будет ранить. Но впервые за три года я была готова смотреть ей прямо в глаза. Не убегать. Не закапываться в работе. Не притворяться, что всё давно прошло. Готова встретиться с правдой лицом к лицу… как бы тяжело это ни было. Я остановилась, подняла голову к небу и позволила себе самую маленькую, самую хрупкую, но настоящую мысль: Я справлюсь. И пошла дальше.

***

Драко сидел в своём офисе, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Гнев ходил по нему волнами: то приливал, то отхлынул, оставляя за собой пустоту и мерзкое металлическое послевкусие. Он чувствовал себя униженным так, как не чувствовал уже много лет. Даже финальные месяцы брака — с криками, тишиной, попытками, провалами, надеждой, разбивающейся о бетон — не причиняли такой острой, личной, почти физической боли. Вчерашний вечер стал ударом под дых. Всё начиналось идеально. Спектакль — отличный. Селеста — роскошная. Её смех — лёгкий, искренний, живой. Её рука в его — тёплая, уверенная, будто она знала, что делает. Вино — хорошее, настроение — лёгкое. Она была женщиной, которая нравилась ему по-настоящему. Которая восхищала умом, манерами, уверенностью в себе. Она не была ни заменой, ни попыткой забыться — она была человеком, который реально ему подходил. Он хотел этого вечера. Хотел её. Хотел нового этапа жизни. Хотел, наконец, перестать ходить вокруг своей собственной боли как по кругу. Он думал, что готов. И всё шло правильно, логично, красиво — пока не закрылась дверь её спальни. Там всё рухнуло. Её прикосновения, её тепло, её желание — всё это было настолько реальным, настолько рядом… Она сама тянулась к нему, сама вела, сама задавала ритм. Уверенная, красивая, свободная, взрослая. Но ровно в тот момент, когда всё должно было стать простым и естественным… его тело просто выключилось. Как будто в нём оборвали провод. Пустота. Ноль. Тишина. Не просто отсутствие реакции — её отсутствие на фоне желания. Его голова хотела. Его разум был в этом моменте. Его руки сами тянулись к ней. Но тело — нет. Селеста сначала не поняла. Решила, что нужно чуть больше времени. Чуть больше мягкости. Чуть больше инициативы. Она действовала деликатно, терпеливо — без давления, без поспешности. Она пыталась вернуть его в момент, разбудить его желание, зажечь ту искру, которая ещё недавно была в нём такой яркой. Она делала всё правильно. Но ничего не менялось. Вообще ничего. Как будто его тело стояло, сложив руки на груди, и холодно говорило: «Нет. Не сейчас. Не так. Не с ней.» И чем дольше это длилось, тем сильнее нарастало унижающее осознание: его реакция — отсутствует. По-настоящему отсутствует. Это был не страх. Не алкоголь. Не нервы. Это был какой-то внутренний блок, тяжелый, бетонный, не дающий дышать. Он почувствовал, как поднимается ярость — грязная, удушающая, такая сильная, что хотелось ударить по стене. Горло сжало от стыда. Лицо горело. Такого с ним не случалось. Он никогда не сталкивался с подобным. Он — Малфой. Сильный, уверенный, страстный, всегда сохраняющий контроль над ситуацией. Но вчера он был не хозяином положения, а его заложником. Наконец он резко отстранился, почти толкнув её плечом: — Хватит. Это… не работает. Последние слова давались так тяжело, будто каждое резало горло изнутри. Селеста ничего не сказала. Она просто села рядом, спокойно, без тени обиды. Положила руку ему на плечо и легко сжала — поддерживая, а не жалея. И это… Это было хуже удара. Потому что в её глазах не было презрения. Не было разочарования. Не было раздражения. Только понимание. И мягкая, ненавязчивая забота. А он ненавидел это. Ненавидел ощущение, что на него смотрят так, будто он сломался. Сегодня утром он зашёл в офис почти на час раньше — лишь бы не видеть никого. Даже Блейз получил от него сухое, короткое приветствие, после которого не стал задавать вопросов. Драко сидел, уткнувшись в бумаги, пытаясь утопить себя в работе, но перед глазами снова и снова вспыхивал тот момент. Её кожа. Её взгляд. Его руки. И — пустота там, где должно было быть желание. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Это была не проблема тела. Это была проблема сердца. Разума. Памяти. Той одной женщины, которая сидела у него под кожей всё ещё. Той, из-за которой он три года жил на автомате. Той, от которой он пытался уйти, но каждый раз натыкался на собственные обломки. Гермиона. Её имя вспыхнуло в голове, как ожог. Он мог ходить на свидания. Мог строить планы. Мог изображать движение дальше. Но настоящая правда была проще и жёстче, чем всё, что он себе рассказывал: он всё ещё принадлежал ей. Ещё любил её. Ещё жил ею, чёрт бы всё побрал. И никакая другая женщина — даже такая, как Селеста — не могла закрыть зияющую дыру, которая образовалась три года назад. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и тихо, беззвучно выругался. Он ненавидел свою слабость. Свою рану, которая не затягивалась. Свою невозможность отпустить. Ненавидел, что тело выдало правду, которую он прятал глубже всех других: он всё ещё не свободен. И нечего притворяться, что готов к новой жизни. Он не готов. Он всё ещё живёт в тени Гермионы. И именно это доводило его до безумия. Я не стал пить. Странно осознавать, но вино — впервые за долгое время — не вызывало во мне ни малейшего желания. После вчерашнего я чувствовал себя настолько пустым, что алкоголь не помог бы, а только размажет остатки разума по стенам. Нет. Сегодня я выбрал другое. Сегодня я выбрал своего сына. Мы с Гермионой договорились, что по пятницам я могу приходить к ним домой — она настояла, чтобы Скорпиус чувствовал моё присутствие в его жизни не эпизодами, а стабильно. Я уважал это решение. И её за него — тоже. Я постучал. Через секунду дверь открылась. Гермиона стояла в коридоре, уже в пальто, сумка на плечо, волосы чуть спутанные. Уставшая. Сильно. — Я как раз собиралась в магазин, — сказала она ровно. — Нужно купить пару мелочей. Ты справишься? — Конечно, — ответил я. — Нужна помощь с пакетами? Или подождать тебя? — Нет, — она покачала головой, — я быстро. Вернусь минут через сорок. — Хорошо. Она уже разворачивалась к двери, и я не удержался — лёгкое, почти невесомое движение — поцеловал её в затылок. Привычка, старая, забытая, выскользнула сама. Гермиона замерла на долю секунды, но ничего не сказала. И ушла. Я глубоко вдохнул, прогоняя странное ощущение, лёгкий укол ностальгии — и прошёл в комнату сына. Скорпиус сидел на ковре, окружённый фигурками драконов. Увидев меня, он вскрикнул — искренне, громко, так, будто видел меня впервые за месяц. — Папа! — он бросился ко мне, обнял ноги крепко и без страха. Моё сердце сжалось. Каждый раз. Каждый раз я думал, чем я в жизни заслужил такого ребёнка. И каждый раз приходил к одному и тому же ответу — Гермиона. Это её заслуга, её мягкость, её свет, её человечность. Я только дополнял. Она — создала. — Конечно я пришёл, мой мальчик, — сказал я, приседая и трепля его по волосам. — А чего ты такой скомканный? Беспокойный? — Мне… показалось, пап, — пробормотал он, опуская глаза. Я прищурился. Он всегда был честным. И когда он «отмахивался», это значило обратное. — Скорпиус, — я взял его лицо ладонями, чтобы он посмотрел прямо на меня. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? Ты с мамой поругался? И вот тут — я увидел. Как глазки дрогнули. Как по лицу пробежала тень. Попал. Чёрт. — Нет… мы не ругались… — он сглотнул. — Просто… не знаю… — Сын, — сказал я мягко, — ты можешь сказать мне всё. Если у тебя проблема — мы решим её вместе. Я обещаю. Он долго молчал. Потом тихо сказал: — Я не понимаю, почему мама такая грустная. Я перестал дышать. Он продолжал, сжимая пальцы в кулачки: — С тех пор, как мы вернулись с отпуска… она почти не улыбается. Очень много работает. Почти не играет со мной… и я несколько раз видел, что она… ну… плакала. Сильно. Он поднял на меня взгляд — такой взрослый, такой непонимающий. — Пап… я не знаю, что я сделал. Чем я её так расстроил. —Ох, дорогой… — я прижал его к себе. — Нет. Нет, нет. Это не из-за тебя. Совсем не из-за тебя. Мама тебя любит больше жизни. И она никогда, слышишь, никогда не обидится на тебя. — Тогда почему она такая… — он запнулся, — сломанная? Моё сердце разорвалось. По-настоящему. — У мамы просто тяжёлый период, — сказал я тихо. — Очень много работы. Очень много мыслей. Она пытается сделать магический мир лучше — она всегда так делает. И иногда она забывает отдыхать. — Но она не играет со мной… — сказал он еле слышно. — И почти не разговаривает… — Я поговорю с ней, ладно? — я поцеловал его в макушку. — Я поговорю и напомню ей, что она не одна. Что мы оба рядом. Что она может на нас опираться. — Хорошо… — он крепко обнял меня. Так крепко, что мне пришлось закрыть глаза. Мы ещё долго сидели на полу. Я показывал Скорпиусу, как «правильно» запускают маленького деревянного дракона — так, чтобы он взмахивал крыльями, а не сразу падал. Сын смеялся, цеплялся за мою руку, пытался повторять движения, и его улыбка — такая настоящая — была лучшим лекарством, которое могло быть. Он на минуту забыл о тревоге. И это было достаточно. — Пап, смотри! — он подбросил дракончика, и тот пролетел над ковром, неловко, но всё же взлетел. — У меня получилось! — Конечно получилось, книжный червяк, — я рассмеялся и потрепал его по макушке. — Ты же мой сын. Мы ещё немного играли, пока я не услышал щелчок двери. Гермиона вернулась. Скорпиус тут же поднял голову, но потом… замер. Я видел, как что-то промелькнуло у него в глазах — смесь надежды и опасения. — Мам! — выкрикнул он всё же, но не побежал к ней, а просто встал рядом со мной. Это меня насторожило сильнее, чем его слова. Гермиона вошла, поставила пакеты, улыбнулась — устало, ровно, будто эта улыбка была частью приличия, а не настоящего чувства. — Вы хорошо провели время? — спросила она, снимая пальто. — Отлично, — ответил я, но взгляд всё время скользил к ней. Под глазами — тёмные круги. Плечи — напряжены. Кожа — бледная. Это было не просто «устала». Это было «держится на зубах». Скорпиус, словно чувствуя моё беспокойство, прижался ко мне. — Мам, включишь мне мультик? — спросил он тихо, будто боялся, что она откажет. Гермиона моргнула, словно возвращая сознание: — Конечно, милый. Я почти незаметно подмигнул сыну, показывая, что всё под контролем. И, когда мультик начал играть уже, наверное, с сотой попытки — он всё время просил другой, другой, затем «тот самый, пап!» — я понял, что это наш маленький с ним сговор. Чтобы я мог поговорить с Гермионой. Когда музыка на телевизоре заиграла стабильнее, я наклонился: — Смотри, Скорпи. Я ненадолго на кухню. Кричи, если что. — Угу, — ответил он и тут же уткнулся носом в подушку. Я вздохнул — и пошёл. Гермиона стояла на кухне, разбирая покупки. Нет, не разбирая — просто механически перекладывая. Она делала вид, что занята, но я знал её достаточно хорошо, чтобы видеть: она избегает меня. — Гермиона, — позвал я спокойно. Она напряглась, но не обернулась. — Да? — Нам нужно поговорить. — Если это опять про расписание, — сказала она ровно, — всё уже согласовано. Ты можешь забирать Скорпиуса во вторник и— — Нет. Не про расписание, — перебил я тихо. Она на мгновение застыла. И только спустя секунду повернулась ко мне. Глаза — настороженные. Челюсть — напряжённая. Взгляд — готовый обороняться. Это только подтвердило слова сына. Я сделал шаг ближе. Не угрожающе, не давя. Просто ближе. — Скорпи рассказал, что ты в последнее время много… грустишь. Она резко отвела взгляд — слишком резко. — Дети преувеличивают. — Он не такой, — сказал я. — Он никогда не преувеличивает, когда дело касается семьи. Она сжала пальцы на пакете так сильно, что те зашуршали. — Это не твоё дело, Драко. — Если твоя боль отражается на нашем сыне — моё, — ответил я мягко, но твёрдо. — И ты это знаешь. Тишина. Натянутая, как струна. Я видел, как в её горле дёрнулся ком. Как она чуть приподняла подбородок, чтобы не показать слабость. Как дыхание стало тише. Она собиралась солгать. Я видел это — и ненавидел, что это стало её привычкой: прятать своё состояние, пока не рухнет. Поэтому я сказал ещё тише: — Скорпиус думает, что он виноват. Что он тебя огорчил. Что ты перестала его любить. Её руки дрогнули. — Что?… — её голос стал хриплым. — Он так… сказал? — Да. — Мерлин… — она закрыла лицо ладонями. — Нет… нет… он совсем не виноват… И вот тут я увидел — не маску, не силу, не ледяную выдержку. А женщину, которая держалась слишком долго. Женщину, которую я когда-то любил — и, возможно, всё ещё. Я сделал шаг ближе. — Гермиона, — сказал тихо, — что с тобой происходит? Она молчала. Молчала так, будто каждое слово внутри неё болело. Гермиона стояла, всё ещё закрыв лицо ладонями, но почти сразу — слишком быстро — опустила их. Будто поймала себя на «слабости» и моментально спрятала. Подбородок поднят. Спина — ровная. Голос — ровный до неестественности. — Со мной всё в порядке. Эти четыре слова прозвучали так ложнó, что мне стало холодно. — Гермиона… — начал я мягко. — Всё. В. Порядке, — повторила она чуть резче, пряча дрожь. — Работа… да, много дел. Но это нормально. Я справляюсь. Так что… — она отвела взгляд. — Не преувеличивай. Не преувеличивай. Это она пыталась убедить не меня — себя. Я шагнул чуть ближе. Она сразу напряглась. Мне хотелось взять её за руку — просто, чтобы она перестала дрожать, — но она моментально отступила на полшага, будто обожглась. — Не надо, Драко, — сказала она тихо, но твердо. — Не подходи ко мне… так. «Так» — дополнительная боль, которую она не позволяла себе озвучить. — Я просто хочу поговорить, — сказал я ровно. — Скорпиус волнуется. И я — тоже. Она резко выдохнула сквозь зубы, будто собирая последние силы. — Он ребёнок. Он чувствует… много. Иногда даже слишком. Но он ошибся. Я не грущу. И точно не из-за него. Просто… прошлая неделя была… напряжённой. «Напряжённой» — слово, которое она использовала вместо «я едва держусь на ногах». Я приподнял бровь. — Гермиона. Ты знаешь, что я тебя знаю. Её глаза на мгновение вспыхнули — смесь боли, раздражения и… страха. — Не надо. — Она отвернулась. — Не начинай, Драко. У нас всё… цивилизованно. Стабильно. Ты видишь сына, я — работаю. Он счастлив. Этого достаточно. — Нет, — сказал я тихо. — Этого недостаточно, если ты ночью рыдаешь так, что ребёнок слышит через стену. Она замерла. Тихо. Опасно тихо. Пальцы сжались в кулак — до побелевших костяшек. И только спустя долгую паузу она сказала: — Он… услышал?.. — Да. — Мерлин… — она снова закрыла глаза и качнула головой. — Нет… это неправильно… я не должна была… Снова — боль в её голосе. Но она тут же глотнула её. — Это всё, что я хотел услышать, — сказал я. — Признание, что тебе тяжело. — Драко. — Она вскинула взгляд резко, почти оборонительно. — Я не обязана делиться с тобой… своими… состояниями. Это больше не твоя ответственность. Она будто выстроила стену за одно мгновение. Но я уже видел трещины. Я видел её состояние: полуночные глаза, зажатый подбородок, дрожащая грудь, тщетное усилие выглядеть собранной. — Ты не обязана делиться, — сказал я. — Но ты не можешь прятаться от того, что уже видно невооружённым глазом. Она усмехнулась — горько. — Видишь ли ты много, Драко… или только то, что хочешь увидеть? — Я вижу мать, которая едва держится, но делает вид, что всё отлично. Я вижу, что наш сын страдает из-за того, что не понимает твоей тишины. И вижу женщину, которая научилась прятать эмоции лучше, чем любая стражница Гринготтса. Она резко отвернулась к раковине. Схватилась за неё руками. И наконец — тихо, почти шёпотом: — Я в порядке. Но это была не защита. Это была мольба: «Не трогай меня. Потому что если ты тронешь — я развалюсь». И я услышал это. Поэтому подошёл не ближе. А наоборот — чуть отступил. — Ладно, — сказал я мягко. — Но если когда-нибудь решишь, что хочешь поговорить… я рядом. Не как муж. Как человек, который… когда-то был тебе важен. Она дрогнула. Едва заметно. Но достаточно сильно, чтобы я уловил. И тихо сказала: — Ты всё ещё важен, Драко. Именно поэтому… держи дистанцию. Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина.