Глава 13

***

В этот раз я пришла заранее. Не потому что боялась опоздать — а потому что боялась уйти, если дам себе слишком много времени на размышления. Коридор был тихим, ещё более стерильным, чем в прошлую среду, а мои мысли — куда громче. Секретарь улыбнулась: — Доктор освободится через пару минут. Хотите подождать? Хотела ли? Нет. Но села в кресло и уставилась в пол, как школьница, которую вызвали к директору. Слова прошлой пятницы до сих пор стояли у меня в горле, острые, непроговорённые до конца. «Ты всё ещё важен, Драко. Именно поэтому… держи дистанцию.» Я сказала это. Я — сказала. И хуже было не то, что я проговорилась. А то, что это было правдой. — Мисс Грейнджер? — тихий голос секретаря выдернул меня из мыслей. — Можете проходить. Я вдохнула — глубоко, медленно — и вошла. Доктор Мерфи сидел в том же кресле, в той же позе — будто и не двигался с прошлой недели. Тот же спокойный взгляд. Та же мягкая улыбка, которая не раздражала, а обезоруживала. — Добрый день, Гермиона. Рад видеть вас снова. Как вы? Я села в кресло напротив и скрестила руки на груди — привычка, от которой сама устаю. — Я… не знаю, — выдохнула я. — На этой неделе я чувствовала себя ужасно. И… думаю, допустила ошибку. Доктор чуть наклонил голову. — Какую ошибку? Я теребила край рукава. — Я… проговорилась. Сказала кое-что… лишнее. Слишком личное. Не туда, не тому человеку. Он кивнул, не перебивая. — Кому именно? — Драко, — отрезала я. — Моему… бывшему мужу. Доктор сделал короткую пометку, но глаза поднял сразу. — И что же вы ему сказали? Я сжала губы. — Что он… всё ещё важен для меня. Что… я чувствую слишком много. И поэтому должна держать дистанцию. Произнести это вслух второй раз было почти так же больно, как первый. Доктор, однако, даже не моргнул. — Понимаю. И вы думаете, что признались ему в чём-то, в чём не должны были? — Да! — сорвалось у меня. — Я… не знаю, что со мной произошло. Я хотела держаться холодно. Спокойно. Держать границы. А вышло… — я взмахнула руками, — всё наоборот. Он спокойно положил ручку на блокнот — не закрывая, но словно давая мне паузу. — Гермиона… вы не допустили ошибку. — Как это — нет? — я вспыхнула. — Я не хотела, чтобы он… знал. Чтобы он понял, что он всё ещё имеет какое-то влияние на меня. Что я… — Чувствуете? — мягко подсказал он. Я задыхалась. — Да. — Это не ошибка. Это процесс. Он выдержал паузу. — Вы прожили с человеком значительную часть жизни. У вас двое детей. Годы любви, боли, попыток… много неразрешённого. Нельзя выключить эмоции по желанию. Его голос был настолько тихим и ровным, что я поняла — он говорит не как утешение, а как факт. — Но если я… позволяю ему видеть это… значит, я слабая, — прошептала я. Доктор покачал головой. — Нет. Это значит, что вы наконец перестаёте отрицать свои чувства — не перед ним, а перед собой. Это попало по-настоящему больно. Потому что это было правдой. Он продолжил: — Вы сказали то, что было слишком тяжело держать в себе. И это не шаг назад. Это шаг в глубину — туда, где похоронены настоящие причины вашей боли. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается нехотящее оформляться вслух состояние. Он не торопил. Тогда он спросил: — Как именно случилось это признание? Что произошло между вами? Я сжала пальцы. — Это было… в прошлую пятницу. И, пока говорила, словно снова оказалась на той кухне. — Драко пришёл к нам домой — побыть со Скорпиусом. Мы договорились о пятницах заранее. Я вышла ненадолго — в магазин. Мне… нужно было просто уйти. Вдыхать воздух. Не быть дома. Доктор слушал, абсолютно сосредоточенно. — Когда я вернулась… он начал спрашивать, всё ли со мной в порядке. Потому что… — я сглотнула, — даже сын заметил, что со мной что-то не так. Слова сами скомкались на языке. — Он сказал Драко, что… видел, как я плачу. Что я не играю с ним, не улыбаюсь… что я… — я прикрыла глаза, пытаясь держаться, — …сломанная. Говорить это вслух было почти стыдно. Доктор наклонился вперёд — не давя, но выражая участие. — Это сильно на вас повлияло, да? Я кивнула — коротко, резко. — Да. Очень. И Драко начал… — я искала слова, — …переживать. Расспрашивать. В его голосе было… слишком много заботы. Слишком много участия. И я… не знала, как реагировать. Грудь стягивало так, будто снова переживаю тот момент. — Я пыталась держать дистанцию. Сказала ему, что всё в порядке. Что он преувеличивает. Но он… увидел насквозь. И смотрел на меня… так, будто ему действительно не всё равно. Доктор тихо произнёс: — Это вас ранило? Я с трудом выдохнула: — Да. — Почему? Я покачала головой. — Потому что я… слишком много чувствую рядом с ним. Слишком… открыто. Слишком… уязвимо. Я не могу позволить себе такой роскоши. Он некоторое время молчал, потом сказал: — Это очень важные слова, Гермиона. И честные. Он снова сделал пометку, затем посмотрел прямо на меня: — То, что вы назвали “роковой ошибкой”, на самом деле — начало осознания. — Чего именно? — спросила я сухим голосом. — Того, что ваши чувства к бывшему мужу не исчезли. Но это не означает, что вы обязаны что-либо делать. Это просто означает: вы не завершили эту историю внутри себя. Моё дыхание сбилось. — И когда вы это примете, — продолжил он мягко, — вам станет проще мыслить. Проще понимать, чего вы хотите. Проще отделять прошлое от настоящего. Он откинулся в кресле. — Вы не обязаны торопиться. Вы не обязаны любить или разлюбить. Вы не обязаны быть сильной. Вы обязаны только одному: быть честной с собой. Эти слова ударили сильнее всего. Я опустила плечи. — Но… почему так больно? Почему я чувствую… всё это? После всего, что он сделал? После того, что выбрала я? Доктор ответил не сразу. — Потому что любовь — не кнопка. И потому что боль — не индикатор слабости. А признак того, что там когда-то было что-то важное. — И… — он улыбнулся чуть мягче, — вы начинаете разрешать себе это чувствовать. А это всегда страшно. Я почти незаметно кивнула. Доктор некоторое время молчал, глядя на меня так внимательно, будто пытался увидеть не только мои слова — но и то, что стоит между ними. Потом он мягко положил ручку на стол, сцепил пальцы и сказал: — Гермиона… можно я скажу вам одну вещь? Я кивнула — чуть настороженно. — Вы переживаете, что чувствуете слишком много. Что показались прежнему мужу уязвимой. Что сказали что-то «лишнее»… Но позвольте мне напомнить вам кое-что очень важное. Он чуть наклонился вперёд. Его голос оставался спокойным, но в нём появилась необычная твёрдость. — Вам восемнадцать было, когда вы вместе с друзьями победили самого опасного тёмного волшебника за последнее столетие. Я моргнула. Слова ударили неожиданно. — Вы были той ведьмой, которая стояла между хаосом и миром, — продолжил он. — Той, что своими руками, своим умом и своей волей изменила ход истории. Я опустила взгляд, но он не позволил мне уйти в сторону. — Потом вы боролись за права домовиков. За тех, кто не мог бороться за себя. Вы ломали старые порядки, писали новые законы, стояли перед комиссиями, которые пытались вас остановить — и всё равно делали своё. Он говорил не с восхищением, а с уважением. Профессиональным, искренним. — Вы добились того, чтобы семьи, пострадавшие от войны, получили помощь, которую им не давали десятилетиями. Не кто-то. Вы. Я тихо выдохнула. Забавно — когда эти факты в голове, они кажутся «просто работой». А из чужих уст звучат почти невероятно. Доктор Мерфи слегка улыбнулся — едва, но тепло. — Гермиона, вы — невероятно сильная женщина. Я не говорю этого, чтобы польстить. Я говорю это, потому что вы почему-то забыли, кто вы есть. И я хочу, чтобы вы это услышали: Он произнёс медленно, подчёркивая каждое слово: — Вы — чёртова Гермиона Грейнджер. В груди что-то дрогнуло. Словно меня неожиданно вернули в тело, вытянули из собственного болота. — И если есть кто-то, кто способен разобраться в своих чувствах, пережить развод и выйти из этого сильнее… — доктор сделал короткую паузу, — …так это вы. Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь тепла и боли. Он продолжил: — И ещё, — сказал он мягче. — Не стесняйтесь своей уязвимости. Сила — это не отсутствие боли. Сила — это способность идти дальше, несмотря на неё. Я тихо выдохнула. — И да… — он посмотрел на меня чуть строже, чем минуту назад, — думаю, что когда вы сами вспомните, кто вы, будет неплохо напомнить об этом и вашему бывшему мужу. Я вскинула брови. Он улыбнулся — спокойно, почти озорно. — Не в смысле упрёков. А в смысле границ. Он должен видеть не только вашу боль, но и вашу силу. Ту самую, о которой вы почему-то забыли. Я долго молчала. Слова засели глубоко, как будто легли в тот внутренний узел, который всё это время тянул меня вниз. — Спасибо, — прошептала я. — Я… давно такого не слышала. — Пора было услышать, — сказал он. — И пора начать верить.

***

Утро началось с хаоса. Причём не моего — его. Скорпиус проснулся в шесть тридцать утра, взъерошенный, довольный жизнью и с полной уверенностью в том, что сегодняшний день — идеальный для «приключений». А приключения моего сына, как правило, равнялись моим сердечным приступам. Но героическая причина была проста: Гермиона уехала на конференцию в Манчестер. Два дня. Проблема №1: Нарцисса укатила в Париж с матерью Забини. Проблема №2: родители Гермионы — на мероприятии в Оксфорде. Проблема №3: оставлять Скорпиуса с Тинки… Даже я не настолько жестокий. Старина Тинки был хорошим домовиком, но ему давно следовало отдыхать, пить лечебный чай и вязать шапки, а не бегать за моим семилетним ураганом. Поэтому — какими бы были мои принципы — сегодня я официально капитулировал: Я взял Скорпиуса в офис. Он шёл по коридорам Malfoy&Blaise словно марширующий завоеватель. Сотрудники притихали. Кто-то улыбался. Кто-то опасался — и правильно делал: Скорпиус подходил к каждому искусственному фикусy с подозрением, как к потенциальному врагу. — Пап, а этот куст шпион? — шепнул он заговорщически. — Это растение, Скорпи, — вздохнул я. — А ты откуда знаешь? Честный вопрос. Когда мы вошли в наш общий кабинет, Блейз как раз сидел за столом, печатая что-то, как будто пытался догнать все дедлайны мира одновременно. Он поднял голову. Увидел меня. Увидел сына. И через секунду резко встал, будто его подбросило чарми «Вставай-ка». — ЭТО КТО У НАС ТУТ?! — объявил он с театральным ужасом. Скорпиус расплылся в широкой улыбке и бросился к нему, будто в него встроен режим телепорта прямо к Блейзу. Блейз поймал его в объятия с той же лёгкостью, с какой ловил в школе квиддичные снитчи — одним движением, уверенно и искренне. — Мой крестник, моя радость, мой маленький хаос! — Блейз закружил его, отчего Скорпиус пискнул от восторга. — Что ты делаешь в логове офиса? Ты же должен быть дома и учиться , а не среди этих старых зануд! Я кашлянул. Блейз не обратил на меня ни малейшего внимания. Скорпиус сиял, как рождественский светильник. — Крестный! — сказал он, обнимая его за шею. — Мама уехала, бабушка уехала, дедушка занят, а Тинки… ну… Он понизил голос: — Тинки уже старенький. Я его боюсь сломать. Блейз расхохотался, прижимая мальчика к себе крепче. Потом поднял на меня взгляд — вопросительный, острый, как кинжал: И что, чёрт возьми, происходит? Я бросил ему короткий взгляд в ответ: Все разъехались. Некому оставить. Не спрашивай. Блейз медленно кивнул, выражая одновременно сочувствие, подкол и готовность к бою. — Значит, — произнёс он, усаживая Скорпиуса ему на стол, словно короля, — сегодня ты будешь самым важным сотрудником. Скорпиус поправил воротничок и гордо заявил: — Да. И я понял, что день будет долгим. Блейз как всегда нашёл подход к ребёнку за три секунды. — Так, а ну-ка скажи, — он присел перед Скорпиусом, — сколько драконов ты сегодня победил? — Три, — серьёзно ответил сын. — И один куст-шпион. — Ага! — Блейз хлопнул ладонями. — Хороший улов. Давай-ка, расскажешь мне всё по порядку, а папа пока сделает вид, что работает. Я фыркнул. — Я на самом деле работаю, если ты не заметил. — Ты — нет, — сказал Скорпиус авторитетно. — Ты сидишь вот так… И изобразил меня, сложив руки на груди и сделав каменное лицо. Блейз взревел от смеха. Да, день будет долгим. Но пока я смотрел, как крестный поднимает сына на руки, как Скорпиус доверчиво обнимает его за шею — в груди что-то смягчилось. Я всегда знал, что Блейз любит моего ребёнка как родного. Но видеть это так близко — видеть, как мой обычно отчуждённый, саркастичный, ледяной друг становится мягче, чем подушка… Это было… странно. Приятно. И немного больно. Потому что напоминало о том, что я потерял — семью, дом, спокойствие. И о том, что я всё ещё держу дистанцию с женщиной, которую люблю. Но сейчас — только сын. И только этот момент. Скорпиус болтал без остановки — об учебе , о мультике, о том, что он придумал новое заклинание для игрушечного дракона. А я… слушал. И думал: Может быть, даже в аду порой бывают такие пятницы — шумные, беспорядочные, добрые. — Пап? — позвал меня Скорпиус. — Да? — А мама скоро вернётся? Я почувствовал, как внутри кольнуло. — Скоро, — сказал я мягко. — Она всего на два дня уехала. Ты же знаешь маму — она всегда возвращается. Он кивнул. — Я просто скучаю по ней. Эта фраза ударила прямее любых проклятий. — Я тоже, — признался я так тихо, что услышал только он. И Блейз, который поднял взгляд — и в его глазах было всё понимание мира. Блейз, усадив Скорпиуса на край стола, ещё пару минут слушал его монолог о драконьих крыльях и «магически устойчивых шпионах». Я в это время пытался привести мысли в порядок — бесполезно. Скорпиус уже успел разложить на столе Блейза: три карандаша, один блокнот, какую-то заклинательную схему, и, кажется, чертежи нашего нового проекта. Скорее всего, последнему уже пришёл конец. Минуты три спустя Блейз приблизился ко мне. Встал рядом, будто невзначай, сложил руки за спиной. И тихо, почти шёпотом, произнёс: — Я, конечно, не хочу нарушать твой семейный день… но ты помнишь, что сегодня Селеста будет здесь? Я замер. — Кто? — спросил я глухо, хотя прекрасно понял с первого раза. — Се-лес-та, — отчётливо повторил Блейз, как будто я старик, плохо слышащий в левое ухо. — Ты пригласил её на обед. Я моргнул. Пару раз. Слишком быстро. Боги. Великий Салазар, я напрочь забыл. Чёртов Забини помнил. А моя собственная голова — нет. Пора пить зелье для памяти. Или признать старость и смириться. — Так… во сколько она придёт? — спросил я тихо, словно надеялся услышать «вечером» или «через три часа». Блейз посмотрел на меня так, будто я просто обязан был вспомнить. — Ты шутишь сейчас? — прошипел он. — Сам пригласил женщину — и сам же забыл на когда. Я сжал челюсть. — Блейз… — Вы договорились на три. Я посмотрел на часы. 14:40. Чёртова Моргана. Я уже не успеваю отменить. Даже если побегу НИМБУСовским галопом. — Блэйз… — начал я. — Что? — он вздохнул с драматизмом, достойным театра. — Что теперь? Паника? Приступ? Признание в вечной любви бывшей жене, из-за которой ты забыл о другой женщине? — Не начинай, — процедил я. — Хорошо, — он поднял ладони. — Тогда скажи, почему ты сейчас бледнее, чем при виде отчётов за квартал? Я вопросительно поднял бровь. И, медленно повернув голову, указал взглядом на причины моего состояния. Скорпиус. Мой сын. Мой хаос. В данный момент он: стоял на кресле Блейза, пытался натянуть на голову папку с документами, и одновременно махал детской волшебной палочкой, крича: — Incendio maximaaaaa! Блейз обернулся. Замер. И я увидел, как его душа покинула тело на секунду. Вдох. Выдох. — Ладно, — сказал он после паузы. — Понимаю проблему. — Рад, — мрачно отозвался я. — Игнорируя тот факт, что ты мне только что уничтожил график дня… — он сложил руки. — …я могу забрать мальчика. Сводить на обед. Развлечь. По пути остановить хотя бы четыре его преступления против порядка. Я даже не стал делать вид, что отказываюсь. — Да пожалуйста, — выдохнул я с облегчением. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы они пересекались. Селеста не обязана… — Да-да, знаю, — перебил он. — Не готов. Тонкая душевная организация. «Не приближаться, я слишком много чувствую» — всё это я уже слышал. Я прищурился: — Блейз. Он ухмыльнулся: — Хорошо-хорошо. Я просто спасаю твой зад. Но помни — моя доброта не безгранична. Он хлопнул меня по плечу. — Ещё немного — и я начну брать плату за услуги няньки. Тем временем Скорпиус спрыгнул с кресла, наконец заметив своего крестного. — Мы идём? Куда? Почему? Можно брать магию? — он загорелся как новогодний салют. Блейз присел к нему на уровень глаз и сказал что-то тихо, но весело. Скорпиус расплылся в самой широкой улыбке из возможных. Я даже не хотел знать, что именно Блейз пообещал, потому что обычно это значило беду. — Пошли, салага, — сказал Блейз уже мне, с хитрой улыбкой. — Учись, как работают профессионалы. Скорпиус радостно натягивал мантию, перепутав рукава пару раз, пока Блейз помогал ему. Через минуту они оба уже выходили из кабинета. Блейз ещё раз оглянулся, прищурился: — Малфой. Ты мне должен. — Записал, — буркнул я. — Хорошо. А теперь — удачи с вашей… взрослой встречей. Дверь закрылась. Тишина упала тяжёлым, непривычным грузом. И впервые за день я понял: Селеста придёт через двадцать минут. И я наконец останусь один со своим собственным хаосом. В 14:59 я стоял внизу, в фойе, нервно поправляя манжеты — впервые за долгое время. Скорпиуса рядом не было, и вокруг стало подозрительно тихо. Лифт звякнул, и Селеста вышла — спокойная, элегантная, уверенная, как всегда. Её строгая тёмно-зелёная мантия подчёркивала взгляд — живой, искристый. — Привет, — сказала она с лёгкой улыбкой. Я наклонился и поцеловал её — коротко, мягко, почти символически. И она действительно… расцвела. Улыбка стала шире, взгляд — теплее, и будто всё внутри неё стало немного светлее. — Ты хорошо выглядишь, — заметила Селеста. — Устал, но хорошо. — Спасибо, — я усмехнулся. — Ты тоже. Мы направились к выходу, и она легко взяла меня под руку. Не навязчиво — просто естественно, будто так и должно быть. Маленький азиатский ресторанчик на соседней улице был моим рабочим убежищем уже несколько лет. Тихий, уютный, с низкими лампами и запахом лапши и пряного бульона. Мы сели за наш обычный столик — у стены, вдали от входа. Официант принёс чай, и разговор пошёл сам собой — спокойно, без суеты. — Как у тебя дела? — спросила Селеста, наливая себе немного жасминового чая. — Мы же почти неделю толком не виделись. Чувствую себя ужасно занятым человеком. — Я тоже, — признался я. — Утром уже составил список «кому я задолжал обед» — он оказался длиннее, чем я надеялся. Она рассмеялась. — Пенси опять ломает тебе рабочий график? — Тебе Пенси, мне отчёты, — усмехнулся я. — Но рассказывай. Как прошла твоя неделя? Она закатила глаза — красиво, театрально, почти с отчаянием. — О, Мерлин. Пенси решила, что деньги существуют только чтобы их тратить. Я пытаюсь объяснить, что прибыль — это не «священная корова», которую можно резать каждый день. А она меня не слышит! — Это Пенси, — сказал я дипломатично. — Это катастрофа! — возмутилась она. — Я финансовый директор, но она каждый раз умудряется выбить из меня почву. Я говорю: «Пенси, нам нужно оптимизировать расходы», а она: «Жизнь слишком коротка, чтобы экономить на платьях и шампанском». Как с такой работать?! Я улыбнулся. — Ты знала, на что шла. — Да, — она вздохнула. — Но иногда мне кажется, что мне нужен отдельный бюджет «на успокоительные зелья». Я сделал глоток чая. — У Пенси сложная история, — сказал я мягко. — После падения Волдеморта у её семьи забрали всё. Всё до последнего галлеона. Им пришлось подниматься с нуля. Пенси… живёт так, будто в любой момент всё снова исчезнет. Тратит, потому что боится потерять. Селеста замерла на пару секунд, а потом медленно кивнула. — Я… не знала. Она никогда не говорила об этом. — Она и не любит, — пояснил я. — Это был самый тяжёлый этап её жизни. Но знаешь… Я улыбнулся — тёпло, искренне. — Я ужасно ею горжусь. Она прошла ад. И вернулась. Снова заработала имя. Построила бизнес. Разбогатела честным трудом. Пенси — невероятно сильная женщина. Просто по-своему. Селеста наклонила голову, изучая меня. — Ты так говоришь о друзьях… — сказала она тихо. — Это очень… благородно. Ценно. Не все мужчины так умеют. Я пожал плечами, но внутри что-то мягко дрогнуло. — А как твои дела? — она сменил тему уже легче. — Как ваш проект? — Мы почти на финальной стадии, — ответил я. — Остались несколько одобрений, пара подписей от комитета… и если всё пройдёт гладко — мы запустимся в следующем месяце. — Это прекрасно! — Селеста искренне улыбнулась. — Я правда за вас рада. — Этого бы не случилось, если бы ты не помогла, — сказал я, чуть приподняв бровь. Она кокетливо махнула рукой. — Ох, ну… я люблю помогать. Особенно там, где есть мои проценты. Мы оба рассмеялись. — И вообще, — добавила она хитро, — как я могла отказать такому симпатяге, как Блейз? — Ему лучше не говорить этого, — сказал я. — Он станет ещё более невыносимым. Селеста рассмеялась. Мы доели, допили чай, разговор стал мягче, спокойнее. Селеста чуть наклонила голову и, будто между прочим, спросила: — Слушай, у тебя есть планы на выходные? — К сожалению, да, — ответил я, подумав о графике. — Но воскресенье свободно. Её лицо просияло. — Отлично. Тогда я застолблю тебя на воскресенье. — Она улыбнулась, чуть игриво. — Хочу сходить на выставку картин. Сейчас в Лондоне проходит. Художник — мой бывший коллега, который нашёл себя в искусстве. — Конечно, — легко согласился я. — Давай сходим. Она наклонилась чуть ближе, голос стал ниже, теплее: — А после… я хочу десерт. Я понял намёк сразу. Ровно то, что не случилось в прошлый раз. То, что оставило меня униженным и злым на себя. Я не хотел снова её разочаровать. И не хотел снова оказаться в той же беспомощной ситуации. После того провала я честно сходил к целителю. И тот сказал, что со мной всё в порядке. Что это — не физическое. Что это блокада у меня в голове. Я улыбнулся ей — осторожно, надеясь, что в воскресенье мой чертов член не превратится в дипломатический инцидент номер два. Селеста ждала. И я кивнул. Она довольно улыбнулась. И вот… катастрофа. Ресторанная дверь распахнулась так резко, что официант едва не выронил поднос. — Пап! — раздался знакомый голос, громкий, восторженный, полный энергии. Я не успел даже выдохнуть. Скорпиус пулей влетел между столиками и через секунду уже стоял у нашего. Селеста застыла, как будто кто-то ударил её заклятием «Ступефай». Я же готов был провалиться сквозь землю. — Пап, мы были в лавке Джорджа Уизли! — выпалил Скорп. — И он с Роном мне собрали целый огромный пакет всякого! А потом мы пошли есть и… — он замер, наконец заметив Селесту. — Ой. Здравствуйте… Позади него появился Блейз. С виноватым видом. С тем самым взглядом «я пытался, клянусь Мерлином, но он тебя увидел». Селеста первой нарушила молчание: — Привет, Скорпиус. Мальчик стоял настороженный. Оценивал. Нюхал воздух, как маленький волк. — Здравствуйте, — наконец сказал он. — А вы кто? Я знаю всех друзей папы и сотрудников… но вас вижу впервые. Блейз за его спиной ухмыльнулся. — Скорпиус, — я начал ровно, — это Селеста. Она помогает нам с Блейзом с нашим проектом. Наш консультант. Сын прищурился. Очень… по-малфоевски. Потом дёрнул Блейза за рукав. Тот наклонился, Скорпи что-то прошептал ему, и Забини едва сдержал смешок. — Ладно, друзья, — бодро сказал Блейз. — Простите за вторжение. Мы пойдём творить важные дела. Увидимся позже. Они ушли. Скорпиус даже не попрощался. Я сразу понял — он обиделся. И всё понял. Селеста медленно повернулась ко мне. — Так это… твой сын? — Да. — И почему он был здесь? — Гермиона уехала на конференцию. Пришлось взять его в офис. — Понятно… Между нами повисла тишина. Неопасная — но острая. — Селеста… — начал я. — Так он не в курсе, что его отец с кем-то встречается? — спросила она слишком спокойно. — Нет. — Я сжал пальцы. — Дети ничего не знают. Она кивнула. Сдержанно. Твёрдо. — Ладно. — Послушай, я не… — Драко, всё в порядке. — Она подняла руку. — Я не обвиняю. Я просто… немного озадачена. Она посмотрела прямо мне в глаза. — Я думала, что мы нравимся друг другу. Что у нас есть шанс. А теперь… — она тяжело выдохнула. — Я не хочу, чтобы твой сын думал, что я увела тебя из семьи. — Селеста… — И ещё… — добавила она тихо. — Я не хочу однажды встретить твою мать. И получить тот самый фирменный презрительный взгляд Нарциссы Малфой. Я поморщился. Это было бы… правдой. — Мы не обсуждали это, — сказал я. — А нужно было? Ты ведь понимаешь всё и так. Я закрыл глаза на секунду. — Дети — это сложно. Мне нужно время… — Хорошо. — Она встала. — Тогда разберись, пожалуйста. Разберись, хочешь ли ты быть со мной. И если да — скажи об этом своей семье. Я не хочу быть твоей тайной. Она взяла мантию. — Селеста, прошу… — Драко, — она мягко улыбнулась, но глаза оставались грустными, — я не обижена. Я просто… не хочу строить что-то, что должно быть спрятано. Ты хороший. Но реши, куда идёшь. И с кем. Она наклонилась, коснулась моей щеки лёгким поцелуем — прощальным, честным. — Я пойду. Нужно вернуться к Пенси. И ушла. Я остался сидеть за столиком. С пустой чашкой. С холодным чаем. И с ощущением, что выставка в воскресенье может оказаться не самым трудным из предстоящих разговоров. Я шёл к офису быстрее, чем хотел. Не потому что нужно было работать. Потому что боялся. Боялся реакции сына. Боялся его взгляда. Боялся того, что он понял. Когда я открыл дверь в кабинет, первое, что увидел — это Скорпиус. Он сидел у моего стола, коленки подтянуты к груди, карандаш болтается в пальцах. Он не смотрел на меня. Даже не дёрнулся. Словно меня не существовало. Мне стало ледяно. — Скорп… — начал я тихо. Никакой реакции. Даже ресницы не дрогнули. — Сын… пожалуйста, посмотри на меня. Он сделал вид, что увлечённо рисует. Хотя карандаш даже бумаги не касался. Я почувствовал, как внутри поднимается отчаяние — настоящее, нестерпимое. Я сделал шаг ближе: — Скорпиус, я хочу поговорить. Он медленно, демонстративно ровно, перевернул страницу блокнота. И снова ничего не сказал. Мерлин, это было хуже любой детской истерики. Я бросил взгляд на Блейза — тот стоял чуть в стороне, прищурившись, оценивая сцену. — Он меня игнорирует, — выдохнул я беспомощно. — Да ну? А я думал, он просто медитирует, — мрачно хмыкнул Забини. Потом закатил глаза. — Отойди, Малфой. Ты делаешь только хуже. Он подошёл к сыну, присел на корточки так, чтобы быть с ним на одном уровне. — Эй, книжный червяк, — сказал Блейз тихим, спокойным голосом. — Мужики так не молчат. Молча — только трусы. Ты же не трус, да? Скорпиус вздрогнул. На секунду. Но продолжил упрямо смотреть в блокнот. Блейз покачал головой и продолжил — на этот раз мягче: — Я знаю, что ты расстроился. И я знаю почему. И, черт побери, ты имеешь на это право. Сын медленно поднял взгляд. На крестного, не на меня. Блейз говорил тихо, ровно: — Но иногда взрослые делают глупости не потому, что хотят причинить боль. А потому что сами не знают, как жить. Твой отец… да, он идиот. — Блейз бросил на меня выразительный взгляд. — Но он не плохой. Он просто… запутался. Скорпиус нахмурился. — Он должен тебе объяснить. Не я. Но ты должен дать ему шанс. Хороший мужчина слушает тех, кого любит. Мальчик долго смотрел на Блейза. Потом медленно кивнул. Блейз встал, хлопнул сына по плечу. — Вот и договорились. Потом подошёл ко мне и, наклонившись почти к самому уху, прошипел: — У тебя пять минут, Малфой. Если профукаешь — сам будешь объяснять Гермионе, почему её сын ненавидит женщин вокруг тебя. И вышел, закрыв дверь. Мы остались вдвоём. Я сглотнул. — Скорпи… Сын сидел, обняв колени, и теперь смотрел на меня прямо. Грустно. Обиженно. По-взрослому. — Ты… встречаешься с ней? — тихо спросил он. Каждое слово било точнее заклинания. Я медленно сел напротив, на ковёр. — Скорпиус… я не хотел, чтобы ты узнал так. Это было… неправильно. И внезапно. И я… — чёрт, я даже слов не находил. — Прости. Он опустил голову. — Ты не сказал мне, — прошептал он. — Я думал… я думал, что мы — семья. И что ты… если у тебя кто-то есть… скажешь мне. — Ты прав. — Я говорил честно. Абсолютно. — Я должен был. Я просто боялся… тебя ранить. Сын вскинул глаза: — А сейчас не ранил? Боль пронзила меня почти физически. — Ранил, — признал я. — И я виноват. Я вытянул руку — не касаясь его, просто предлагая. — Хочешь спросить что-то ещё? Он долго молчал. Потом тихо выдохнул: — Ты… больше не любишь маму? Я закрыл глаза. Этот вопрос был хуже любого испытания. И я не мог солгать. Но и правду целиком — нельзя. Я снова посмотрел на него. — Скорпи… я всегда буду любить твою маму как человека, который дал мне тебя. Как… часть моей жизни. Очень важную. Но мы… не вместе. Мы давно не вместе. Он нахмурился. — Но ты же был… как-то… другой рядом с той женщиной. Я напрягся. — Другой? — Ты… улыбался странно. — Он пожал плечами. — Не как обычно. Не как с мамой. Маленький наблюдатель. Слишком умный. Слишком чувствительный. — Ты… хотел, чтобы она была твоей девушкой? — спросил он медленно. Я выдохнул. — Я хотел узнать её лучше. Посмотреть, что из этого выйдет. Но это не значит, что она тебе чужой человек. Она не хочет тебе зла. Скорпиус отвернулся. — Она смотрела на меня так… будто я мешаю. — Она просто растерялась, — сказал я. — Внезапно увидеть ребёнка — особенно моего — было неожиданно. Но она не хотела тебя обидеть. Сын молчал. Я подвинулся ближе и, наконец, осторожно обнял его. Он не сопротивлялся. Через мгновение он тихо, почти шёпотом спросил: — Папа… а если ты найдёшь себе девушку… ты меня всё равно будешь любить? Я прижал его сильнее. — Сын. Нет такой женщины в мире, которая могла бы уменьшить мою любовь к тебе хотя бы на крупицу. Ты — моя семья. Всегда. Без условий. Он расслабился в моих руках. Плечи дрогнули. Я чувствовал — часть его обиды растворилась. Но не вся. Ему нужно время. И мне тоже.

***

Я вошла в кабинет слишком резко — и слишком сильно хлопнула дверью. Звук разнёсся по коридору, как выстрел. Чёрт. Я зажмурилась на секунду, пытаясь взять себя в руки, но злость всё ещё кипела под кожей, как перегретый чайник. Не успела я сделать два шага, как дверь снова открылась — на этот раз мягко, хищно, с отточенной грацией пантеры. Пенси. Конечно. Она оглядела меня с ног до головы и вскинула бровь: — Ну что, какой-то очередной идиот-мужчина на переговорах решил доказать тебе, что у него «больше опыта»? Она сделала кавычки пальцами и закатила глаза так профессионально, что это достойно отдельной награды. В модной индустрии мужчины всё ещё частенько думали, что если у женщины каблуки, значит, мозгом она пользоваться не умеет. И Селеста регулярно отправляла их в нокаут одной только логикой. Я вздохнула и опустилась в кресло: — Можно и так сказать. Пенси прищурилась. Она знала меня слишком хорошо. Слишком давно. Слишком близко. — Ой, только не начинай. — Она захлопнула за собой дверь и подошла ближе. — Это не голос «после идиотских переговоров». Это голос женщины, которая готова запустить в кого-то вазой. Что случилось? И… — она наклонилась, — разве ты не была на обеде с Драко? Я вздрогнула. Пенси подалась вперёд, словно нюхала свежую травму: — Так. Что Малфой натворил? Я помолчала пару секунд, собираясь с силами. А затем тихо сказала: — Не знаю, Пенс. Это… сложно. — Сложно — это когда у тебя сорок сотрудников и один бюджет. — Пенси уселась на край моего стола. — А это… явно не то. Давай выкладывай. Я выдохнула. — Всё было хорошо. Даже… приятно. Мы нормально поговорили, пошутили, пообедали. А потом… — я сжала пальцы, — из ниоткуда выскакивает его сын. Пенси моргнула. — Скорпиус? — Да. — И что? Он же хороший мальчик. — Пенси. — Я прикрыла ладонью лицо. — Он посмотрел на меня так, будто если бы знал непростительное — я бы упала замертво прямо там. Он меня буквально прожёг глазами. Пенси медленно опустила руку. — Подожди. А с чего бы ему вообще там появиться? — Драко сказал, что Гермиона уехала по работе. И все были заняты. И ему пришлось взять мальчика с собой в офис. Он… — я вздохнула, — явно НЕ хотел, чтобы мы пересеклись. Пенси фыркнула: — Знаю его: скорее бы руку себе отрезал, чем допустил неловкий семейный момент. — Он спихнул его на Блейза. И всё шло нормально, пока… — я развела руками, — пока маленькая копия Малфоя не заметила меня за столиком. Пенси тихо присвистнула. — Ну и дела. — Угу. И, конечно же, Драко сидел, как рыба немой. Как будто я задала ему экзамен по древним рунам. Пенси приподняла бровь: — И?.. Что оказалось? Я пожала плечами, стараясь не сорваться: — Что ребёнок не в курсе, что его отец с кем-то встречается. Вообще не в курсе. И в целом… дети ничего не знают. Бывшая жена — да. Но дети? Нет. И в итоге… — я стиснула зубы, — он смотрел на меня так, словно я увела у него отца из семьи. Пенси медленно кивнула. — А родители… не объяснили им, что они давно не вместе? — Похоже, что нет. И это… — я вскинула руки, — это их ошибка, понимаешь? Я не хочу быть той, кого ребёнок будет ненавидеть всю жизнь. Пенси встала и подошла ко мне. Положила ладони на плечи. — Селесточка… ты ни в чём не виновата. Я прикусила губу: — Да, но смотреть в глаза ребёнку, который думает, что ты разрушила его семью… — я вздохнула. — Это… слишком. Пенси мягко сжала мои плечи. — Тогда делай выводы. И решай — нужен ли тебе мужчина, который до сих пор не разобрался в собственной семье. Я опустила взгляд на стол, на свои дрожащие пальцы. — Я просто… думала, что мы примерно на одной волне. А оказалось… муть. Туман. Непроговорённость. И слишком много боли вокруг него. Пенси фыркнула: — Милая, ты связалась с раздолбаем, который до сих пор частично живёт в прошлом. Но… — она усмехнулась, — если честно, я удивлена, что ты думала, будто всё будет гладко. Это же Драко. У него даже тишина драматична. Я вдруг рассмеялась — нервно, устало. Пенси улыбнулась: — Вот. Уже лучше. Она села рядом на стул: — И что ты теперь собираешься делать? Я подняла голову. И честно сказала: — Я сказала ему, что ему нужно определиться. Или он хочет серьёзных отношений — и тогда должен сказать об этом семье. Или… — я сжала пальцы, — мне лучше уйти. Пенси кивнула медленно, уважительно. — Хорошо сказала. Я бы вообще добавила пару ругательств, но ты — леди. В отличие от меня. Мы обе тихо усмехнулись. Потом она взяла меня за руку. — Селеста. Если он выберет тебя — он вычистит всё это сам. А если не выберет… Ну, тогда выберешь ты. Я кивнула. Вдохнула глубже.

***

Я вернулась из Манчестера поздно вечером субботы — усталая, но впервые за долгое время вдохновлённая. Конференция выдалась такой продуктивной, что в голове роились идеи, схемы, новые пути реформ. Мне хотелось работать. Мне хотелось жить. Мне хотелось — действовать. Утром в воскресенье, ровно в девять, позвонили в дверь. На пороге стояли Драко и Скорпиус. — Привет, — бросила я спокойно. — Привет, — так же коротко ответил он, будто мы оба боялись случайно выронить лишнее слово. Мы обменялись парой формальных фраз — как прошла поездка, как прошли выходные — и он быстро ушёл, словно пространство между нами жгло ему кожу. Скорпиус молчал. Совсем. Слишком тихий, слишком собранный, будто держал пламя во рту, чтобы не обжечь меня. Когда дверь закрылась, я посмотрела на него внимательнее. — Малыш… — мягко начала я. — Что такое? Что-то случилось? Он кивнул. Еле-еле. Губы поджаты, глаза блестят. — Скорпи… пожалуйста. Скажи мне. Всё ли хорошо? Он глубоко вдохнул — как перед прыжком в холодную воду. И выпалил: — Мама, я видел папу с другой тётей. Сердце на секунду остановилось. Но лицо — нет. Ни дрожи, ни удивления. Он это заметил сразу. — Мам?.. — голос стал тихим, но упрямым. — Ты… ничего не скажешь?Ты совсем не удивилась. Я села на корточки перед ним, взяла его ладони. — Дорогой. Я знаю. Я недавно об этом узнала. Он резко вырвал руки. — Ты ЗНАЛА?! — в голосе подскочила паника. — И почему нам с Эстель не сказала? — Потому что… — я осторожно подбирала слова, — я не была уверена, что у них всё серьёзно. Не хотела вас лишний раз тревожить. Ложь. И горькая вина, что я говорю её своему ребёнку. Скорпиус нахмурился. — Как это «не серьёзно», мам?Это же не ерунда! Он начал ходить по комнате туда-сюда, как маленький разъярённый шторм. — Почему так? Почему вообще так получилось?Вы же с папой… ну… — он запнулся, но выдавил: — должны были быть вместе! У меня кольнуло под рёбрами. — Малыш… — тихо сказала я. — Мы с папой не планировали… — Почему?! — выкрикнул он. — Вы же ты и папа!Гермиона и Драко!Вы же… — голос дрогнул, — вы же раньше так любили друг друга… Он дышал тяжело, будто внутри что-то прорвало. — Почему вы не стараетесь? — крикнул он. — Почему вы просто… ничего не делаете?! Я моргнула. Он никогда так со мной не говорил. Скорпиус сжал кулаки. — Ты всё время говоришь, что так всем будет лучше!Кому лучше?Нам с Эстель — НЕ лучше!Мы хотим, чтобы вы были вместе! Слова били по мне, как град. — В отпуске вы так хорошо ладили, — уже почти плача сказал он. — Я видел.Как ты на него смотрела.Как он на тебя смотрел. Он поднял глаза — полные отчаяния. — Почему тогда вы всё равно… так живёте? Я открыла рот — но он опередил: — Почему я видел папу с другой тётей, когда там должна была быть ты?! Это было ножом. Я с трудом вдохнула. — Сынок… ты правда с ней виделся? — осторожно спросила я. — Не только издалека? Он кивнул быстро. — Да.Они с папой сидели в кафе.Папа меня оставил с дядей Блейзом, чтобы пойти с ней! — Скорп… — прошептала я, но он не остановился: — Мы с дядей Блейзом гуляли… и я увидел папу через окно.Он сидел с ней. Очень близко.И я зашёл к ним.А они… — он сморщился, — сидели как будто их застали за чем-то.Как будто я помешал. Я глубоко вдохнула. Теперь всё стало ясно. Он опустился на диван и спрятал лицо в ладонях. — Мама… — тихо, почти шёпотом. — Если у него теперь есть другая… почему ты такая спокойная? Я села рядом. Осторожно обняла. — Потому что я не хочу, чтобы ты видел, как мне больно, малыш. Он поднял голову — в глазах смешались злость, страх и беспомощность. — Но я всё равно вижу, мама, — прошептал он. — Я же не маленький совсем.Я всё понимаю. И что-то в моём сердце тихо, горько хрустнуло. Скорпиус ещё долго сидел притихший, пока я гладила его по голове. Он был зол, обижен, напуган — и ни одно слово в мире не могло мгновенно снять ту боль, которую он носил. Когда его дыхание наконец выровнялось, я встала: — Хорошо, малыш. Давай так: сначала ты поешь. Ты не ел нормально утром, да? Он виновато пожал плечами. — Угу… Я вздохнула и подошла к кухне. Закинула на плиту его любимый суп, разогрела пирожки, нарезала яблоки. Руки двигались автоматически — как будто тело само знало, чем заняться, чтобы не позволить голове взорваться от ярости. Скорпиус ел медленно, всё ещё нахмуренный, но уже чуть спокойнее. Я поцеловала его в макушку: — Я сейчас приду. Мне нужно кое-что уладить. Хорошо? Он поднял глаза — тревожные, большие. — Ты… не уйдёшь надолго? — Нет, малыш. Я совсем рядом. А с тобой останется миссис Хокинг. Помнишь её? Он кивнул — осторожно, неуверенно. Миссис Хокинг была нашей соседкой-волшебницей, жившей через дом. Строгая, но добрая, старой закалки: та, что одним взглядом могла заставить тебя доесть овсянку, но при этом печь самые вкусные ванильные печенья. Я взяла плащ и вышла на пару секунд на крыльцо. Постучала. Дверь открылась почти сразу. — О, Гермиона, дорогая, — сказала миссис Хокинг, поджимая губы, словно уже знала, что её помощь нужна для чего-то серьёзного. — Всё в порядке? — Не совсем, — ответила я честно. — Мне нужно на час… срочно отлучиться. Можете присмотреть за Скорпиусом? Она прищурилась. — Конечно. Но судя по твоему лицу… кто-то у тебя сейчас получит по шее. — Очень надеюсь, — процедила я сквозь зубы. — Иди, дорогая. Я справлюсь. Она даже не спросила, куда мне нужно — просто подхватила свой шерстяной кардиган и последовала за мной к двери моего дома. Скорпиус, увидев её, чуть расслабился. — Я ненадолго, ладно? — я присела на корточки. — Я обещаю. Просто… одна важная вещь. Очень важная. Он кивнул, всё ещё с тревогой. Я поцеловала его в лоб, встала и уже на пороге услышала, как миссис Хокинг мягко говорит: — Давай-ка, юный мистер Малфой, покажи мне, какие книжки ты читаешь. Я люблю хорошие истории. Я закрыла дверь. И в ту же секунду вся накопившаяся ярость, которую я держала ради сына, прорвалась наружу. Тихая. Ледяная. Фокусированная. Я стояла на дорожке, сжимая плащ в кулаках так сильно, что костяшки побелели. Драко Малфой. Он в очередной раз умудрился разрушить всё, что я так тщательно удерживала. Снова — через сына. Снова — не подумав. Снова — спрятав свою личную жизнь так, будто его дети не заслуживают правды. Я закрыла глаза и медленно вдохнула. Это не была эмоциональная истерика. Это было что-то куда хуже — и куда спокойнее. Я собиралась надрать ему зад. Не фигурально. Не образно. А так, как может сделать только бывшая жена, бывшая лучшая подруга, мать его детей и женщина, которая слишком долго держалась, чтобы позволить себе сорваться. В меня поднялась такая волна решимости, что казалось — воздух вокруг заискрил. — Ну всё, — сказала я вслух, тихо, почти вкрадчиво. — Теперь мы поговорим, Драко. По-настоящему. В эти минуты я была не просто женщиной. Я была бурей. И Драко Малфой даже не подозревал, какая стихия надвигается на него. Дом Малфоя встретил меня привычной тишиной — слишком спокойной для места, куда я собиралась обрушить бурю. Я не постучала. Даже не подумала об этом. Дверь распахнулась от моего толчка, словно я ударила её заклинанием. Драко поднялся с дивана, где перебирал какие-то папки, и замер, увидев меня. — Гермиона? Ты… — он нахмурился. — Что-то случилось? — СЛУЧИЛОСЬ? — мой голос сорвался на крик, который, кажется, дребезжал на стенах. — Ты серьёзно спрашиваешь?! Он выпрямился, напрягся. Это была та стойка, в которой он всегда встречал мой гнев — настороженная, но не напуганная. — Так. Давай спокойно— — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ МНЕ «СПОКОЙНО»! — взорвалась я. Магия вокруг меня затрещала, как статический разряд. Она рвалась наружу, как будто я слишком долго держала её под замком. Драко поднял руки — жест примирения. — Хорошо. Скажи, что— — Ты идиот. — я сказала это медленно, отчеканивая каждое слово. — Абсолютный. Безнадёжный. Превосходный идиот. Он моргнул. — Это из-за… Скорпиуса? — осторожно спросил он. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы не взорвать ему решётки на окнах. — Не просто «из-за Скорпиуса». А из-за того, что МОЙ СЫН увидел тебя… с твоей женщиной. Без предупреждения. Без объяснений. И, что самое прекрасное, — когда ты его СПИХНУЛ на его крестного, чтобы сбежать на свидание. Его лицо дёрнулось. — Я не «сбегал». И не «спихивал». Это была случайность, Гермиона. Я… я не планировал— — ЕЩЁ ХУЖЕ! — я ткнула пальцем ему в грудь, так резко, что он отступил на шаг. — Ты даже не удосужился продумать ситуацию! Ты скрывал от детей, что встречаешься с кем-то! А потом допустил, чтобы один из них увидел это сам, через окно, словно в дешёвом сериале! Он сжал челюсть. — Я собирался поговорить с ним. И с Эстель тоже. Я просто… хотел сначала понять, действительно ли это что-то серьёзное. — Серьёзное? — я горько рассмеялась. — ДРАКО, ОН ПРИНЯЛ МЕНЯ В ОБЪЯТИЯ СО СЛЕЗАМИ, СПРАШИВАЯ, ПОЧЕМУ ТЫ БЫЛ С ДРУГОЙ ЖЕНЩИНОЙ, КОГДА «ТАК ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ МАМА». ОН. БЫЛ. СЛОМАН. Драко отшатнулся, как будто я ударила его словами физически. Он прошептал: — Я… не хотел ему боли. Никогда. — А ПОЛУЧИЛАСЬ ИМЕННО БОЛЬ! — сорвалась я. — Потому что ты вечно думаешь своей гордостью! Или… — я шагнула ближе, — своим чёртовым страхом, который ты прикрываешь рациональностью! — Гермиона! — он сделал шаг ко мне. — Дай мне объяснить! — Я слушала тебя три года, — прошипела я. — И сейчас я слушать НЕ БУДУ. Он поднял руки, пытаясь приблизиться ещё. И это было ошибкой. Магия взорвалась. Я даже не подняла палочку. Мне это было не нужно. — Depulso! Ударная волна сорвалась с моих ладоней, как лопнувшая стальная струна. Драко успел развернуться, но слишком поздно. Его отбросило назад на два метра, он ударился спиной о кушетку и осел на пол, ошарашенный. — Блять… — выдохнул он, хватаясь за бок. — Вот это ты… — НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ! — крикнула я, хотя он даже не стоял. — Я ни на секунду не хочу слышать твои объяснения. Я сделала шаг вперёд — магия вокруг гудела, волосы слегка поднимались, как от ветра. — ТЫ причинил боль нашему сыну. Не врагу. Не себе. НАШЕМУ. СЫНУ. Он поднял глаза — серые, полные шока и вины. — Ты имеешь право злиться, — сказал он тихо. — Но я… — Драко, если ты СЕЙЧАС скажешь хоть одно оправдание… я вышвырну тебя в сад через стену. Без двери. Он сжал губы. Правильно. Драко медленно поднялся с пола — тяжело, опираясь рукой о диван. Лицо у него было белее мела, но глаза — яростные, живые, обиженные. Те самые глаза, которыми он смотрел на меня когда-то — перед тем, как мы разрушили друг друга. — Ты закончила?! — сорвался он наконец. Его голос ударил по комнате, почти с таким же эффектом, как моё заклинание. — Идеальная Гермиона Грейнджер, ты ХОТЬ СЛОВО дашь мне сказать?! Или снова будешь судьями, жюри и присяжными одновременно?! — О, так ВОТ мы где?! — взорвалась я. — Теперь я виновата в том, что ты облажался?! Его руки дрожали. — Да не просто «облажался»! — выкрикнул он. — Я знаю, что виноват! Но ты — НЕ МЕНЬШЕ! Я застыла. Глаза мои сузились. — Повтори, — прошипела я. Драко сорвался окончательно. Гнев, накопленный за годы, рванул наружу. — Да! Ты виновата! Ты! Если бы не твоя ЧЁРТова гриффиндорская гордость… если бы не твоё упрямство, всё было бы иначе! Мы — были бы — вместе! Я сделала шаг вперёд. Он — тоже. — Да если бы ты, Гермиона, хотя бы один раз сказала раньше, что хочешь, чтобы я вернулся… что хочешь ВСЕХ НАС обратно — семьи — ничего бы этого не было! НИ-ЧЕ-ГО! Магия вокруг меня вспыхнула. — Ты посмел… — выдохнула я. — Да! — он перекричал меня. — Посмел! Потому что ЭТО правда! Ты ждала, что я сам угадаю! Что я сам пойму! Что я сам прочитаю твою чертову голову, полную логики и страха! Он ударил кулаком по спинке дивана. — А если бы ты раньше НАБРАЛАСЬ смелости и сказала: «Драко, я хочу, чтобы ты вернулся домой», — мы бы сейчас не обсуждали мою женщину и слёзы нашего сына! Я дрожала от ярости. — Не надо было мне изменять! — выкрикнула я, перебивая его поток. Тишина рухнула между нами, как гильотина. Драко замер. Лицо у него исказилось — боль, вина, отчаяние. — Гермиона… — его голос сорвался. — Мне жаль. Я нахмурилась, злее, чем секунду назад. — Что? Он шагнул ко мне ближе, почти на грани. — Мне жаль. Мерлин, мне ЧЁРТ возьми жаль. Я доказывал это все три года. Каждым действием. Каждым взглядом. Каждый раз, когда ты входила в комнату, а я хотел исчезнуть от собственного стыда. Сердце моё дрогнуло — предательски. Он продолжил — громче, сорваннее: — Я разрушил нашу семью. Я предал тебя. И я до сих пор плачу за это каждой клеткой. Каждый день. Я знаю, что виноват — что вина ТОЛЬКО на мне. Он ударил себя в грудь. — Но ты же, чёрт возьми… Ты же всё равно меня любишь. Я застыла, как приросшая к полу. — Что…? — прошептала я. Он подошёл ещё ближе — настолько, что воздух между нами стал горячим, натянутым. — Я вижу это. Каждый раз. Каждой твоей вспышкой ревности. Каждым твоим «держись от меня подальше», когда на самом деле ты хочешь, чтобы я был ближе. Каждым твоим дрожащим вдохом, когда я касаюсь твоего плеча. — Драко… — я сделала шаг назад, но он поймал мой взгляд. И сказал тихо, почти шепотом — но так, что звук проник в кости: — Признай это. Скажи, что ты меня любишь. Скажи, что я тебе нужен. Магия вокруг него вспыхнула. — И я… — он ударил себя в грудь ещё раз, глубже, — я буду целовать следы твоих ног до конца своей жизни. И в следующей жизни тоже. И в каждой жизни после. Просто… дай мне шанс быть с тобой снова. Он стоял передо мной — уже не Драко Малфой. Не ледяной аристократ. Не упрямец. А мужчина, потерявший всё. Мою грудь пронзило такое чувство, будто меня ударили. — Драко… — прошептала я, не в силах подобрать слова. Он шагнул ближе и тихо сказал: — Просто скажи мне правду, Гермиона. Ты ещё любишь меня? Его слова — «скажи, что ты меня любишь» — ещё звучали в воздухе, как раскалённый металл. А я… я ощущала, как по спине поднимается волна ярости. Ярости, которой не было три года. Та, что спала где-то под кожей, как дрожащий зверь. — Драко… — прошептала я, — заткнись. И прежде чем он успел вымолвить хоть звук, я махнула палочкой. — Depulso! Он снова отлетел назад, ударившись спиной о ножку кресла. Не сильно. Неопасно. Но достаточно, чтобы воздух вырвался у него из груди. Я медленно подошла. Шаг. Ещё шаг. Он лежал на ковре, опираясь на локти, всё ещё пытаясь поймать дыхание. Но когда мои тени легли на его плечи — он встретил мой взгляд. Не испуганный. Не злой. А… довольный? Меня это взбесило ещё сильнее. Я наклонилась к нему, опершись рукой о подлокотник кресла — опасно близко, так, чтобы он видел каждое слово, каждую искру магии в моих глазах. — Ты забываешься, Малфой. Мой голос был низким, ледяным и ровным — хуже крика. Он сглотнул — но не от страха. От предвкушения. — Я — чертова Гермиона Грейнджер. Каждое слово — как удар. — Ты будешь меня уважать. Понял? Будешь. Его грудь вздымалась быстро, но взгляд не дрогнул. — И ты не посмеешь так… нагло манипулировать мной, как будто я какая-то девчонка, готовая падать к твоим ногам по одному слову. Я наклонилась ещё ближе, почти касаясь его лица. — Потому что если ты попробуешь ещё раз… хоть раз… я прокляну тебя, Малфой. Его глаза расширились, но не от страха — от того самого адреналина, который я ненавидела больше всего в нём. — Прокляну так, что даже наличие общих детей тебе не поможет. Понял? Он выдохнул — глубокий, дрожащий, но не испуганный. Я отпрямилась, развернулась и вышла из комнаты, шумно захлопнув дверь. Не обернувшись. Не дав ему ни одного шанса усмехнуться мне в лицо.

***

Он лежал на полу ещё минуту. Грудь медленно поднималась и опускалась, пока в голове эхом звучало: «Я чертова Гермиона Грейнджер». А затем медленно, очень медленно… его губы растянулись в улыбку. Ту опасную, мальчишескую, непрошеную ухмылку, которую он не показывал никому много лет. — Мерлин, — прошептал он сам себе, глядя в потолок. — Вот она. Вот та, по которой он сходил с ума. Та, которую он ждал три года, которую не видел, которую пытался забыть, но не смог. Гермиона — огненная, резкая, яростная, живая. Гермиона, которая его проклинает. Гермиона, которая его ненавидит. Гермиона, которая чувствует. Он сел, потер затылок и всё так же улыбался. — Если она меня проклинает… — он тихо расхохотался, — значит, я всё ещё не пустое место. Значит… у меня есть шанс. Микроскопический. Больной. Сумасшедший. Но шанс. И это чувство — впервые за долгое время — согрело его душу так, как не грело даже солнце.