Глава 14

Новый особняк Забини выглядел так, будто кто-то взял классическую архитекутру XIX века, залил туда тонну итальянского вкуса, шепот роскоши и добавил «я богат, и мне плевать, что вы думаете». Типично для Блейза. Мы собрались в узком кругу: я, Пенси, Нотт, Дафна и сам хозяин дома. Все с бокалами, все довольны, все расслаблены — в отличие от меня. Гермиона была приглашена тоже, но, по словам Пенси, «вежливо отказалась, сославшись на планы». Планы. Ха. Даже если бы она собиралась сортировать свои книги по цвету — я бы поверил быстрее, чем её «планы». Правда была очевидна: Грейнджер сейчас держалась от меня подальше, как от чумы. И я знал почему. Потому что она чувствовала слишком много. Потому что я чувствовал слишком много. Потому что между нами стояла не только история — а целая чёртова война, которую она предпочла снова заковать в замки, пока я, идиот, мечтаю о перемирии. А ещё… Чёрт. Я до сих пор помнил, как она швырнула меня через гостиную Менора. Как стояла надо мной, дыхание тяжёлое, магия по коже, голос стальной. «Я — чертова Гермиона Грейнджер.» Сцена преследовала меня два дня. И два дня я жил с позорной, подростковой реакцией собственного тела. Да. Мне в тот вечер пришлось идти в ванную. Под ледяной водой. И кончить, дрожа, как какой-то первокурсник, вспоминая, как моя бывшая жена могла меня разнести даже без палочки. И я… я был чёртовски рад, что победила именно она. Я — дуэльный чемпион. С авроратовской подготовкой. С рефлексами, что поставлены с детства. И всё равно она отправила меня в пол. И, Мерлин меня побери, это было восхитительно. Пока я мысленно занимался самоаналитикой уровня «вырежи мне мозг и вставь новый», друзья обсуждали последние новости. Тео жаловался на работу в Министерстве: — У нас там новый начальник отдела, который говорит как Пивз, только живой. Я уже пытаюсь понять, чем его можно нейтрализовать — скукой или кофеином. Дафна закатывала глаза: — Тео, если ты ещё раз пригрозишь кому-то «случайным превращением в фикус», тебя уволят. Блейз фыркнул: — Если ты думаешь, что Нотт не мечтает превратить половину Министерства в комнатные растения, то ты плохо его знаешь. Пенси рассказала историю о клиентке, которая решила, что «туманно-фиолетовый» — это конкретный оттенок, существующий в природе, и требовала «прямо такой, как на картинке в её голове». Мы все смеялись. Я — тоже. Почти натурально. Потом Дафна хлопнула в ладоши: — Пошли, я покажу вам второй этаж! Там спальни и новая библиотека! Мы её только закончили! Все, конечно, радостно поднялись. Тео подхватил бокал, Блейз — Дафну, и вся компания двинулась наверх. Все, кроме меня и Пенси. Она, как снайпер, осталась сидеть в кресле, крутя бокал вина. Повернула голову ко мне медленно, как хищник, который наконец добрался до жертвы. — Малфой, — сказала она ровно. — Какого чёрта ты творишь с Селестой? Я замер. Повернулся. Прищурился. — Ты-то с чего вообще— — Драко. — Она подняла палец. — Не начинай. Я тебя знаю с четырёх лет. Начнёшь юлить — я тебя прибью этим бокалом. И, кстати, да. Я в курсе. Она моя подруга. Вот уж чего я не ожидал. — Подруга? — я моргнул. — Вы же… не общались вроде? Пенси вздохнула так глубоко, что могла бы потушить камин: — Мы ведём бизнес вместе. Мы женщины в мире, который всё ещё воняет мужским самодовольством. Мы сблизились. И, сюрприз, она мне доверяет. Гораздо больше, чем ты ей. Я сжал стакан. — Пенс… я не хотел её обижать. — Ага, — усмехнулась она. — Незаметно. Ты умудрился пробить броню такой холодной женщины, что даже я до неё не сразу достучалась. Без малейшего понятия как, но факт остаётся фактом. — Между нами вышло недоразумение. — Конечно. Маленькое такое. Высотой метр тридцать, с серыми глазами и фамилией Малфой. Твоё недоразумение влетело в ресторан, мысленно заавадило женщину, с которой ты на свидании, и ты выставил её идиоткой. Ничего не упустила? — Чёрт, Пенси, всё было не так. — Ага. Расскажи мне ещё. — Тебе обязательно обсуждать это со мной? — я процедил сквозь зубы. — Да.Обязательно. — Она встала, подошла ко мне. — Потому что я не люблю, когда мужчины вроде тебя водят за нос других женщин и пользуются их искренностью. — Что за чушь? — Ох, — она хищно приподняла бровь. — Как ты распсиховался. Прямо задело, да? А может потому что… — она нагнулась ближе, — не ты ли до сих пор сохнешь по бывшей жене? Моё дыхание перехватило. Она продолжила, не моргнув ни разу: — И я могу поклясться, Драко, что если она тебя позовёт одним пальчиком — вот так, — она щёлкнула пальцами, — ты поскачешь к ней без колебаний. И просто бросишь Селесту. Не потому что хочешь вреда. А потому что ты тупо не знаешь, чего хочешь. Я отвернулся: — Я не собираюсь продолжать этот разговор. — Ты лезешь не в своё дело, Пенси. — Ещё как моё. — она отступила на шаг, скрестив руки. — Потому что и Селеста, и Гермиона — хорошие женщины. И я устала смотреть, как ты ранишь обеих, потому что твоя голова забита дерьмом и нерешёнными чувствами. Я резко обернулся: — Пенси— — Нет. — она подняла ладонь. — Определись. Хоть раз в жизни. Ты хочешь быть с Гермионой — борись. Ты хочешь Селесту — не смей её ранить. Но перестань, Драко, перестань заставлять других женщин платить за то, что ты сам не смог пережить развод. Молчание стало глухим. Пенси щёлкнула языком и сказала свой финальный удар: — И да. — она смерила меня взглядом. — Разберись уже со своим мозгом. И со своим членом. Потому что стояк при мысли о бывшей жене — это не романтика, а проблема. И большая. Я закашлялся, чуть не подавившись воздухом. Она же просто взяла свой бокал, сделала глоток и добавила: — Ты мне спасибо потом скажешь. Или возненавидишь. Но услышать это ты был должен. А я сидел — тихий, злой, уязвлённый в самое сердце — и понимал: Каждая её фраза была правдой. Грязной. Больной. Неприятной. Но правдой. Я ушёл из гостиной так быстро, будто за мной гнался демон. Хотя, если честно — демон назывался «Паркинсон с мнением». А это хуже, чем инфернал. На первом этаже был рабочий кабинет Блейза — тёмное дерево, книги, бар, тихая музыка. Я толкнул дверь, вошёл, захлопнул её и сделал глубокий вдох. Зря. Запах дорогих сигар сразу ударил в нос. Я вообще-то не курил. Никогда не любил этот запах, не любил вкус, не любил, как табак въедается в одежду. Максимум — редкая сигара на праздники, и то так давно, что можно считать, что никогда. Но сейчас… Я был настолько выведен из себя, что готов был сожрать сигару, если бы это заткнуло внутренний хаос. Я подошёл к бару, открыл коробку, выбрал толстую кубинскую сигару, закурил. Дым резанул горло, язык, лёгкие. Я закашлялся, матюкнулся, сделал ещё одну затяжку — длинную, злую. — Чёрт, — пробормотал я себе под нос. — Просто прекрасно. Драко Малфой курит от стресса. До чего мы докатились. Я стоял, прислонившись к столу, смотря в одну точку, пока дым медленно стелился в воздухе. Пенси, разумеется, была права. И именно это бесило сильнее всего. Тишина кабинета была слишком громкой. Слишком правдивой. Через несколько минут дверь тихо скрипнула. Я даже не повернулся — просто знал. Блейз. Он вошёл, остановился рядом. Пару секунд просто молча смотрел на меня, потом хмыкнул: — Серьёзно? Ты куришь? Потрясающе. Значит, дело худо. Я передал ему сигару взглядом. — Пенси, — сказал я. — Она… слегка вывела меня. — Пенси слегка? — Блейз приподнял бровь. — Это как сказать «тролль слегка пахнет». Он подошёл ближе. — Что с тобой? Ты сам не свой после той встречи Скорпиуса и Селесты. Вы поругались? Я молча кивнул. Блейз выдохнул. — Вот дела… — Он прислонился к столу рядом. — Но, откровенно говоря… она права, Драко. Я нахмурился, но не перебил. Надо быть идиотом, чтобы спорить с человеком, который знает тебя лучше, чем ты сам. — Если ты хочешь быть с Селестой, — спокойно продолжил он, — то скажи семье. Объясни. Дай детям понять, что это не угроза, не тайна, не измена прошлому. Покажи, что ты готов двигаться дальше, а не топтаться на месте. Я сделал затяжку — короткую, болезненную. Блейз кивнул на сигару: — Ты ненавидишь табак. То, что ты её куришь — знак. Не отказывайся слышать очевидное. Такая женщина, как Селеста… она не будет ждать, пока ты разгадаешь свои чувства. Она слишком умная для такого. Он вздохнул, тихо. — Я правда считаю, что ты должен постараться ради неё… если она тебе важна. И да — решить это чёртово семейное дерьмо. Поговорить с Гермионой. Потому что даже слепой бы увидел, что между вами гора недосказанностей. Мой живот скрутило так, будто меня ударили. — Я понимаю, Блейз, — глухо сказал я. — Чёрт, я понимаю. Просто… это всё слишком сложно. И я знаю, что я был тем, кто разрушил всё. Я знаю, что пытался вернуть её. И знаю, что меня отвергли. По понятным причинам. Блейз молчал, не осуждая. Я продолжил: — Но я всё равно упорно пытался её вернуть. Даже когда вы все говорили мне прекратить. Но я не мог. Я просто… не мог. Горло сжалось. — И вот… когда я наконец устал. Когда решил, что пора идти дальше. Встретил Селесту. Она нравится мне. Она клевая, сильная, интересная, спокойная. Она ничего мне не должна. И я мог бы… попробовать. Блейз прищурился. — Мог бы? Я выдохнул, опуская глаза. — Но у Грейнджер проснулась ревность. Бровь Блейза взлетела: — Ты уверен, Малфой? Абсолютно? — Сто процентов. — Я провёл рукой по лицу. — Я прожил с ней достаточно долго, чтобы читать её лучше самого себя. Она… почувствовала что-то. И сама не поняла что. Но оно есть. Она меня… путает. Блейз закатил глаза. — Мерлин, вы друг друга стоите. Вам не пятнадцать лет. Что это вообще за игры? — Блейз… — я тяжело выдохнул. — Я сам не знаю, как докатился до такого. Просто… я так сильно любил Гермиону. Так люблю. Что не могу её отпустить. И чувствую, что она тоже не хочет. Потому что не устраивала бы таких сцен ревности, если бы внутри неё было пусто. Блейз хмыкнул. — Это, конечно, логика уровня Малфой, но… — он пожал плечами. — Возможно, ты прав. Но послушай меня. Он повернулся ко мне, опираясь на стол. — Ты должен решить. Или расставайся с Селестой и иди за Гермионой. Или отпусти Гермиону и будь с Селестой честно. Но не держи обеих в подвешенном состоянии, пока сам сидишь между ними как заблудившийся хорёк. Я фыркнул. — Ага. Есть ещё третий вариант. Где я всё теряю. Блейз кивнул серьёзно: — Да. Такой вариант тоже вероятен. Но знаешь что? Он лучше, чем то подвешенное состояние, в которое ты себя загнал. Где страдают все. И ты, и Селеста, и Гермиона, и дети. Я смотрел на тлеющий кончик сигары. Он был похож на то, что осталось от меня. — Да, — сказал я тихо. — Полагаю… ты прав. И сделал последнюю затяжку. Горькую. Тяжёлую. Но честную. Через три дня после разговора с Блейзом в мой офис влетела мамина сова — быстрая, грациозная, как сама Нарцисса Малфой. На лапке — приглашение. «Приходи на обед. Только ты. Важно.» Я уже знал: если мать пишет «важно», то это не о еде. У Малфоев «обед» — это когда тебя готовят к допросу. Новый дом Нарциссы был светлым, просторным — противоположностью мрачных залов Малфой-Мэнора. Она встретила меня в саду, где распустились её новые французские цветы. — Драко, дорогой, ты выглядишь бледнее, чем мои гортензии в феврале, — сказала она и поцеловала меня в щёку. — Присаживайся. Мы сели на террасе. Эльфы принесли обед. Я же… сидел и ковырялся в тарелке, будто пытался расчленить курицу в поисках пророчества. Мать наблюдала молча. Очень выразительно молча. — Драко? — наконец спросила она. — У тебя проблемы на работе? — На работе всё нормально. Она аккуратно отложила вилку — с той медленной грацией, которая всегда означала: «не ври мне». — Тогда это связано с детьми. Или… с Гермионой? Я поднял глаза. Она, конечно же, сразу всё поняла. Она — Нарцисса Малфой. Она разбирает мои эмоции быстрее, чем я сам. Я кивнул. Она вздохнула: — Так. Что вы опять не поделили? — Мам… это не так просто. — Драко Люциус Малфой, — ледяным голосом сказала она, — я не растила тебя таким нерешительным. Нет таких проблем, которые нельзя решить. Я поморщился, усмехнувшись: — Спасибо, мам. — Не язви. — Она подалась вперёд. — Я все эти годы не вмешивалась в вашу семейную историю. Поддерживала каждого из вас по отдельности. Но ты сейчас выглядишь так, будто тебя раздавили жернова судьбы. Это уже перебор. Я выдохнул и опустил взгляд в тарелку. — Мам… я… пытался начать встречаться с другой женщиной. Она не шелохнулась. Даже не моргнула. — И Гермиона об этом узнала, — добавил я. Ну вот. Говорить вслух оказалось куда хуже, чем думать об этом. — Гермиона ревновала? — уточнила мама ровно. — Да. Но странно. Она… уходила, приходила, кричала, молчала. Я не понимал, что с ней происходит. Потом понял. Нарцисса тихо потерла переносицу. — Драко… в кого ты такой тормоз? Даже твой отец быстрее замечал эмоциональные штормы вокруг себя. И уж поверь — ему приходилось разбираться со штормами куда хуже. — Мам… — Тш-ш, — она подняла палец. — Отвечай на главный вопрос: Ты не знаешь, как поступить… или ты не знаешь, чего хочешь? Я закрыл глаза. — Я… Думаю, знаю. Но не уверен, что Гермиона вообще когда-нибудь сможет меня принять. Мама наклонила голову чуть набок, внимательно изучая моё лицо. — Значит, — медленно произнесла она, — твоё сердце… всё ещё там. Ясно. — Мам, я… — я сжал вилку в руке. — Я сам запутался. Она мягко кивнула: — Это нормально. Ты пережил слишком много, и сделал слишком много ошибок, чтобы всё было просто. Но сейчас вопрос не в Гермионе. Она посмотрела на меня прямо, спокойно: — Ты хочешь быть с той новой женщиной? Я замер на секунду. И понял, что даже имени ей не назвал. Мать спросила нейтрально. Корректно. Не давя. — Она… хорошая. — Я честно сказал это. — Добрая, сильная, умная. Но… — Но у тебя не загораются глаза, когда ты говоришь о ней, — закончила за меня Нарцисса. С мягкостью хирурга, делающего разрез идеально ровным. Я медленно поднял взгляд. — А вот когда речь заходит о Гермионе… — она чуть улыбнулась. — У тебя в глазах начинается буря. Я наблюдаю это уже много лет, Драко. Ты сам этого не видишь, но вижу я. Она не говорила «верни её». Не давила. Не читала морали. Просто констатировала факт, как истинная Малфой. — Поэтому, — продолжила она, — тебе нужно либо честно заканчивать историю с той женщиной… либо честно признаться себе, что твоя душа всё ещё принадлежит другой. Её голос стал твёрдым: — Я приму любое твоё решение. Но вот подвешенное состояние я терпеть не намерена. Ты мужчина. Ты отец. Ты уже не мальчик. Определи, куда ты хочешь идти. И иди. Я тихо выдохнул: — Мам… я просто боюсь. Она накрыла мою руку своей — лёгкой, холодной, уверенной. — Боялись все мужчины нашей семьи, когда речь шла о настоящих чувствах. Но страх — не причина стоять на месте. Я опустил голову. Она сжала мою ладонь чуть крепче: — Только одно прошу: не обманывай женщин вокруг себя. И себя тоже. Малфои могут ошибаться. Но мы не трусы. Её слова ударили глубже, чем любое заклинание. Я сидел молча, не имея сил ничего ответить. После разговора с матерью я пропал. Не сбежал — именно пропал. Словно выключил свет в доме, где поселился шторм. Я не писал Гермионе. Не писал Селесте. Не отвечал Блейзу, хотя он прислал мне минимум четыре «ты жив?», два «открой дверь, я знаю что ты дома» и одно крайне угрожающее: «Если ты не выйдешь, я взломаю твою защиту». Я не вышел. Работал из дома, отключив каминную связь. Читал отчёты. Делал вид, что проект движется вперёд. Разговаривал только с домовиком, которому явно хотелось вызвать мне целителя по ментальному здоровью. Я просто… варился. В собственных мыслях. В маминых словах. В том дерьме, которое я сам же и создал. И я прекрасно понимал: чем дольше я молчу — тем хуже будет. Но я не мог заставить себя нажать «отправить» ни одной сове. На третий день тишины раздался резкий стук в окно. Сова Блейза. Самая нахальная. Та, которая воровала у меня перья из чернильницы. Я развернул послание — и сразу начал материться: «МАЛФОЙ, В ОФИС. СРОЧНО. НУЖНО ПОДПИСАТЬ ДОКУМЕНТЫ. Я НЕ ТВОЙ ПОСЫЛЬНЫЙ. — Б.» Я хотел проигнорировать. Но потом пришло второе письмо — уже от той же совы, причём со следами клювов прямо на печати. «НЕ ВЗДУМАЙ. И ПРЕКРАТИ СЕБЯ ЖАЛЕТЬ.» Блейз умел мотивировать. Я явился в офис с намерением подписать и исчезнуть из всех миров за пять минут. Я вошёл в кабинет — и замер. Блейза не было. Зато была она. Селеста сидела за столом, в тонких очках, волосы собраны, документы разложены идеально ровными стопками. Выглядела… холодно и безупречно. Слишком безупречно. — Привет, — тихо сказала она, даже не поднимая головы. — Привет… — выдавил я и тут же выдохнул, пытаясь найти в себе хоть одно нормальное слово. — Селеста, я… Она не подняла взгляд. Я развернулся и почти выбежал из кабинета. Мне нужен был Забини. Срочно. Чтобы прибить. Или утопить. Или проклясть. Я нашёл его в переговорной. Он мирно пил чай, как будто сегодня не идеальный день для убийства. — Блейз. — Я сказал это так, будто сейчас нужна была дуэль. — Почему Селеста в офисе? Ты говорил, что с ней у тебя нет встреч. Он медленно оторвал взгляд от чашки: — Потому что я ничего не назначал. Пауза. Очень драматичная. — Она сама приходит сюда уже несколько дней, — сказал он спокойно. — Потому что ты, ссыкливая курица, сидишь дома и с ней не разговариваешь. — Что?! — я едва не задохнулся. — Забини… — Тоже мне, великий Лорд Малфой, — протянул он язвительно. — Уже стыдно за тебя. Иди давай, а то я начну тебя пинать. — Не подливай масла в огонь. — Ты серьёзно? Женщина приходит в офис, чтобы тебя увидеть. А ты прячешься дома, как будто тебе снова пятнадцать и ты боишься Грейнджер за то, что назвал её «грязнокровкой». Он ткнул пальцем мне в грудь: — Иди и поговори. Пока она не ушла. Или пока я сам не позвал Гермиону, чтобы она тебя сюда притащила за ухо. — Иди нахер, — рыкнул я. — Отлично. — Он поднялся. — Значит, процесс пошёл. Я глубоко вдохнул, развернулся и пошёл обратно. По пути я молился всем богам, чтобы Селеста ушла. Но судьба сегодня явно решила показать мне средний палец. Селеста сидела за тем же столом. Очки на носу. Документы в руках. Полностью спокойная. И абсолютно недоступная. Я прочистил горло, чувствуя себя школьником, пойманным за дурным поведением. — Селеста… нам нужно поговорить. Она не вздрогнула. Не вскинула брови. Даже не подняла голову сразу. Просто плавно закрыла папку, аккуратно выровняла листы — как человек, который знает, что сейчас будет больно, но хочет выглядеть собранно. И только лёгкая дрожь в пальцах выдала, что ей действительно тяжело. Только после этого она подняла взгляд. — Конечно, — произнесла она тихо. Ровно. — Я как раз думала, когда ты созреешь до разговора. Удар по самолюбию — лёгкий, но точный. Я сжал пальцы. — Я… не хотел тянуть. Она усмехнулась уголком губ. Красиво. Холодно. — Не хотел — но тянул. Классика. Когда мужчина не понимает, чего именно он хочет, он всегда тянет. Но так как у меня сегодня ограниченный запас терпения, — она сняла очки и положила их на стол, — давай без длинных, мучительных «прости». Она говорила без агрессии — но с той стальной вежливостью, которая хуже крика. — Ты поговорил с семьёй? — спросила она спокойно. — С сыном — да. С Гермионой… — я выдохнул. — Нет. Не на эту тему. Маленькая пауза. Секунда, в которой её глаза стали чуть холоднее. — Понятно. Она не стала устраивать сцену. Не спросила «почему». Не фыркнула. Просто — «понятно». И это было хуже любого обвинения. — А знаешь… — она покачала головой, глядя куда-то мимо меня. — Пенси ведь меня предупреждала. Я моргнул. — Пенси? — Да. — Она хмыкнула. — Твоя Пенси. «Не связывайся, Селеста. Он всё ещё бежит за тенью бывшей жены. Вечный марафон, в котором никто не финиширует». Селеста изобразила губами вежливую улыбку: — Но я, конечно, умнее всех. Решила, что знаю лучше. Эта фраза ударила сильнее, чем я ожидал. — Селеста… — Подожди. — Она подняла руку, мягко, без резкости. — Позволь мне договорить. Чтобы потом ты не пытался додумать за меня. Она немного развернулась, облокотилась на край стола — не для эффекта, а чтобы удержать равновесие. — Драко, — произнесла она медленно, тщательно подбирая слова, — я не злюсь. Не обижаюсь. Это было бы… детским. Я просто… разочарована. Она не повышала голос. Но в этих спокойных словах была сила, которую сложно было выдержать. — Ты хороший мужчина, — продолжила она. — И даже удивительно честный в некоторых вещах. Но в чувствах… ты запутался так, что сам не видишь, куда идёшь. И, если откровенно, немного трусливый. Не потому что слабый — а потому что боишься признать, чего хочешь на самом деле. Горечь в груди стала почти физической. — Между тобой и Гермионой… всё ещё не дописано. — Она очертила пальцем в воздухе круг. — Не закончено. Не прожито. Вы как две книги, которые всё пытаются закрыть, но страницы снова и снова распахиваются. Я хотел что-то сказать, но она покачала головой: — Я правду скажу. Думаешь, мне приятно это признавать? Я правда надеялась, что ты хотя бы попробуешь. Хоть шаг. Хоть намёк. Хоть попытку. Но ты даже не начал. Теперь дрогнуло уже у меня. — Я не хотел причинить тебе боль, — выдавил я. — Знаю. — Она кивнула. — Ты не злой. Ты просто… бегаешь по кругу вокруг собственного хвоста, изображая движение вперёд. Проблема в том, что я — не собака. И бегать с тобой за этой тенью не собираюсь. Она сказала это почти для себя. Почти шёпотом. И это было так честно, что ком подступил к горлу. — Селеста, пожалуйста… — Не надо. — Она мягко улыбнулась. — Не пытайся удерживать. Не пытайся смягчить. Я не сломалась. Я просто делаю выводы. Она поднялась. Движение было уверенным, ровным, гордым. — Я уйду из проекта. И пришлю вам другого специалиста. Я не могу оставаться в связке, которая… — она чуть пожала плечами, — обречена с самого начала. Она прошла к двери. Но остановилась. Облокотилась ладонью о косяк. Обернулась. В её глазах больше не было злости. Только усталость… и, может быть, сожаление. — И знаешь, что ещё сказала Пенси? Я встретил взгляд. — «Если Гермиона хоть раз щёлкнет пальцем — он побежит. Он даже не делает вид, что это не так». Она наблюдала мою реакцию — не для того, чтобы уязвить, а чтобы зафиксировать правду. — И она была права, Драко. — Голос стал мягче. — Абсолютно. Я просто слишком долго делала вид, что верю, будто нет. Она открыла дверь. — Разберись с собой, — сказала она тихо. — За кого бы ты ни цеплялся — за прошлое или за будущее — определись наконец. Хотя бы ради детей. Хотя бы ради неё. Хотя бы ради себя. И закрыла дверь. Тихо. Без театра. Без хлопков. Так уходит человек, у которого есть достоинство. И который знает, что лучше уйти самой, чем ждать, пока её отпустят. Я выдохнул — тяжело, глухо, будто воздух застрял где-то между рёбрами. И ровно в этот момент дверь снова распахнулась — уже не тихо, а так, будто её пнули. — Ну как всё… — начал Блейз, но увидел моё лицо и замолчал. — …прошло? Я поднял на него взгляд. Холодный. Пустой. — Мы расстались, — сказал я глухо. Блейз вдохнул — коротко, глубоко. Потом подошёл, положил мне руку на плечо, слегка сжал. — Сочувствую, брат, — тихо произнёс он. — Правда. Он редко говорил так серьёзно. От этого слова били сильнее. А потом он, конечно же, вернулся в привычное: — Хочешь выпить? Нам один клиент сегодня прислал ящик очень приличного бурбона. Типа благодарность за помощь. Или подкуп — я ещё не разобрался. — Хочу, — выдохнул я. — Отлично. — Он пошёл к бару в углу. — Только не вздумай рыдать мне тут, Малфой. Я не выдержу такой нагрузки морально. — Блейз… — Да? — откликнулся он, роясь в коробках. Я задержал дыхание на секунду и тихо спросил: — Ты считаешь, я правильно поступил? Что выбрал… в пользу Гермионы? Учитывая всё? Блейз остановился. Руки в коробке. Спина напряжена. Потом он выпрямился, обернулся и сказал честно: — Честно? Не знаю. Может, да. А может, и нет. Он поставил бутылку на стол, налил в два бокала — щедро, почти до краёв. — Но точно могу сказать одно, — продолжил он, протягивая мне стакан. — Селеста больше не твой заложник. Я кивнул. Горько, но с облегчением. — Да. Это… верно. Мы чокнулись. Бурбон оказался крепким, горячим — как будто резал горло, выжигал остатки сомнений. — И что ты теперь думаешь делать? — спросил Блейз. — Пока не знаю, — честно ответил я. Он фыркнул: — Потрясающе. Гениальный план. Я покачал головой: — Мне нужно немного прийти в себя. — Для чего? — прищурился он. — Чтобы потом снова уйти в подполье? Или чтобы мы с Пенси тебя снова откапывали по кускам? — Нет, — ответил я тихо. — Чтобы… найти слова. Блейз приподнял бровь. — Какие слова? Я выдохнул. — Те, что я должен сказать Гермионе. Что я её люблю. Что я… просто не могу без неё. Он замер. На секунду — удивлённо. А потом криво усмехнулся: — Боги, Малфой… ты это вслух сказал. Наконец-то. Я сделал ещё глоток — глубокий. — Я… даже потрахаться не мог с Селестой, — признался я тихо, впервые позволяя этой фразе выйти наружу. — Потому что чувствовал, что… это разобьёт сердце Гермионе. Блейз поднял руки с бокалом: — Во блядь. — Он протянул слово, как диагноз. — Где были твои мозги раньше, а? Мы могли бы избежать ВСЕГО этого цирка. — Я не знаю, — прохрипел я. — Честно. Не знаю. Если бы не дети… наверное, давно пустил бы себе в голову аваду. — Ничего бы ты себе не пустил, — отрезал Блейз, наливая нам вторую. — Ты слишком заносчив для самоубийства. Я фыркнул, несмотря ни на что. — Спасибо, это очень поддерживает. Он хлопнул меня по плечу. — Расслабься, Малфой. Это значит, что ты живучий. А значит — разберёшься. Но, брат… — он стал серьёзным. — Если ты выбрал Гермиону — выбирай до конца. Без отступлений. Без истерик. Без твоих дамских «а вдруг». Я кивнул. Медленно. Тяжело. Но впервые — осознанно. — Я знаю. Блейз поднял бокал. — Ну… тогда за то, что ты наконец определился. И за то, чтобы я больше не вытаскивал тебя из эмоциональных мусорок. — Сделаю всё возможное, чтобы не пришлось. — А то я уже думал нанимать тебе личного психотерапевта. Или экзорциста. — Иди нахер, — выдохнул я с усталой усмешкой. — Уже иду, — ухмыльнулся он. Мы выпили.

***

Прошло всего две недели. Смешно: так мало — и так много. Я не стала внезапно невозмутимой. Не перестала думать о прошлом. Иногда — даже слишком часто. Не перестала возвращаться к той сцене в гостиной Менора, где метала заклинания в своего бывшего мужа, как в учебном бою. Слишком яркое воспоминание. Слишком честное. Но… что-то изменилось. Очень тихо. Очень медленно. Как будто внутри меня кто-то приоткрыл окно. Я снова дышала. Не рвано. Не больно. Более ровно, чем я помнила за последние три года. Может, это потому что я перестала врать себе. Перестала прятать всё под пледом немоты. Перестала делать вид, что ничего не чувствую. Я начала чувствовать. Да, всё еще боль. Да, злость. Да, усталость. Но и… силу. Ту самую, что я когда-то смело несла через Войну, через школу, через все жизненные бури — но потом просто… потеряла из виду. Со Скорпиусом стало легче. Он всё ещё ходил, как маленькое грозовое облачко, и нес на себе обиду на мир и на родителей. Но хотя бы приходил ко мне сам. Оставлял голову мне на плече. Рассказывал, что видел смешную сову возле Хогвартса-Север. Показывал рисунки. А я улыбалась — иногда через боль, иногда искренне — и старалась. Ради него. Ради Эстель. Ради себя. Даже если сердце всё ещё казалось раненым существом, которое нужно бережно держать двумя руками. Сегодня — очередная сессия у доктора Мерфи. Раньше мой путь к его кабинету был похож на марш заключённого: медленно, с сомнениями, с попытками сбежать под предлогом «внезапных чрезвычайных законопроектов». Сегодня — я вошла ровно. Дыша грудью. Не задерживаясь в дверях, не проверяя, всё ли со мной «нормально». Я вошла не как человек, который боится задеть собственное ранение, а как человек, который решил его лечить. Доктор поднялся, улыбнулся — его спокойная, мягкая улыбка, такая почти домашняя. — Гермиона. Рад вас видеть. Проходите. Я села — и только тогда заметила, что руки не дрожат. И что я не сжала пальцы в замок, будто мне нужно держать себя, чтобы не распасться. Он мягко начал: — Как прошла неделя? Я задумалась. Теперь я позволяла себе задумываться, а не выдавать заученный ответ «нормально». — По-разному. — Я пожала плечами. — Иногда хорошо. Иногда… так, что хочется залезть под плед и жить там, пока мир не перестанет быть таким громким. Доктор хмыкнул: — Значит, вы снова чувствуете. Это очень хороший знак. Я театрально закатила глаза: — Иногда мне кажется, что вы радуетесь, когда я страдаю. Он рассмеялся: — Нет. Я радуюсь, что вы перестаёте всё замораживать. Это огромный шаг. Я втянула воздух медленно, глубоко. Так, как он учил на первой сессии: «Вдох — на четыре, выдох — на шесть». — Ваши слова… — начала я осторожно — …о моей силе. О том, что я забываю, кто я… Это странно. Никто давно так со мной не говорил. Доктор чуть склонил голову: — А вы услышали? — Да. — Я кивнула. — И… начала возвращать себе это. Маленькими порциями. Как витамин. Он сделал пометку, не отрывая от меня внимания: — Опишите своё состояние сейчас. Я подумала. Долго. — Устало. Но… как будто у меня снова есть почва под ногами. Не уверенная, не ровная — но она есть. Я больше не падаю. Я начинаю… ходить. Доктор улыбнулся: — Это очень хорошие изменения. — Но иногда я боюсь, что это иллюзия. Что я опять сломаюсь. Он отложил ручку. — Гермиона… вы делаете невероятно сложную работу. Вы не просто живёте — вы перестраиваете свою жизнь. Выученные реакции. Границы. Историю любви, которая была огромной частью вашей личности. Это всегда медленно. И всегда страшно. Я выпрямилась. Словно хребет вспомнил, что он может держать меня. — В прошлый раз… — сказала я тише — я думала о ваших словах всю дорогу домой. О своей силе. О прошлых победах. О том, что я была… кем-то. Что-то значила. Доктор слушал внимательно. — И потом был разговор с Драко. Или... буря. Я была зла. И впервые за долгое время я не сглотнула всё внутрь. Он чуть приподнял бровь: — И что вы сделали? — Дала отпор. Сказала ему, что он не имеет права давить на мои чувства. Не имеет права манипулировать ими. И я послала в него легкое заклинание. Доктор рассмеялся: — Вы позволили себе быть собой. — Богиней войны, — уточнила я. — Прекрасное чувство? Я кивнула, улыбаясь. — Удивительно приятное. Он наклонился вперёд, соединив пальцы: — Гермиона, я хочу, чтобы вы заметили: вы впервые за долгое время не подавили эмоции. Не утаили. Не растворили в самокритике. Вы — ответили. И сохранили границы. Я замерла. Он был прав. Драко стал триггером — но не разрушением. А проверкой. — Это… — я тихо выдохнула — …новый опыт. — Вы возвращаете себе голос, — сказал он. — А значит — себя. Я опустила взгляд, но глаза почему-то не жгло. Слова ложились глубоко, где давно пустовало. — Иногда, — прошептала я — мне кажется, что я наконец могу стать собой снова. — Вы уже становитесь. — Он разжал руки. — Но не той Гермионой, что была в Хогвартсе. Не той, что была в браке. Не той, что была после развода. Я подняла глаза. — Тогда… какой? Он улыбнулся мягко, почти гордо: — Той, которой вы ещё не были. Сильнее. Честнее. Гораздо цельнее. Моё сердце тихо качнулось. Не больно — просто заметно. — Вы много думаете о прошлом? — спросил он. — Да. Иногда… слишком много. Словно застряла в промежутке между тем, что было, и тем, чего боюсь. — А о будущем? Я пожала плечами, но не так резко, как раньше. — Там… пусто. Белый лист. Но уже — не такой страшный. — Значит, прогресс, — мягко заключил он. Мы говорили ещё долго. О моём страхе быть плохой матерью. О вине, которой так легко кормила свой мозг. О любви, которая ещё не умерла — и о том, что она сама по себе не преступление. О том, как отпускать то, что уже сделано. О том, как шаг за шагом возвращать в тело безопасность. Иногда было больно. Иногда — смешно. Иногда — спокойно. Но впервые за долгое время, уходя из кабинета доктора Мерфи, я не чувствовала того тяжёлого кома под рёбрами. Я вышла — и дышала ровно. Легче. Честнее. Это был не финал пути. Но это был путь. Медленный. Но уверенный. И я шагала по нему — наконец-то не убегая от самой себя. Моя рутина в Министерстве была привычно плотной. Настолько знакомой, что иногда казалась отдельной магической системой, работающей сама по себе: стопки документов, правки к нормативам, согласования, корректировки протоколов, бесконечный поток писем, отметок, печатей. Сегодняшний день был посвящён проекту о перераспределении ресурсов для магических школ. Работа важная, нужная — и требующая внимательности до последней запятой. С утра я уже выпила две кружки кофе и всерьёз размышляла о третьей, хотя доктор Мерфи строго предупреждал: «Сведите кофеин к минимуму, Гермиона. Он усиливает тревожность.» Я фыркнула тогда. И фыркнула сейчас. Именно в этот момент дверь моего кабинета слегка дрогнула — тонко, едва заметно — и в щёлку бесшумно проскользнул серебристый блеск. Из света появилась рысь. Патронус — грациозная, мягкая, уверенная. Она ступила на пол, хвост изящно взмахнул, уши чуть дёрнулись, и голос министра раздался так отчётливо, будто он стоял рядом: — Гермиона. Добрый день. Когда сможешь — зайди ко мне. Я жду. И рысь исчезла. Я медленно выдохнула. Это было абсолютно… по-Кингсли. Он терпеть не мог бумажные записки. Письма считал расточительством времени и ресурса. Сова — слишком медленно. Официальные вызовы — слишком формально. Патронус — мгновенно, элегантно, эффективно. Как будто он всё ещё был командиром отряда в Ордене Феникса, а не министром магии. Я закончила последний абзац документа, аккуратно поставила печать, собрала бумаги в аккуратную стопку и поднялась. Выходя в коридор, я ощутила, как кабинет позади словно выдохнул вместе со мной. В Министерстве было шумно, но как-то спокойно — ровное гудение рабочего дня. Некоторым сотрудникам я кивала — дипломатам, артефакторам, пару раз прошла мимо коллег из Отдела регулирования магических существ. Кто-то улыбался — мы давно уже не были просто сослуживцами. Мы были… командой. Мой путь к кабинету министра был привычен до автоматизма: левый поворот у гобелена с драконом, два лестничных пролёта вверх, прямой коридор с окнами, пропускающими золотой свет. По пути я заметила своё отражение в стекле. Строже. Собраннее. Но… меньше той потускневшей усталости, что я носила последние годы. Да. Я менялась. Постепенно. Так, как доктор Мерфи и говорил. Секретарша Кингсли, миссис Оукс, увидев меня, сразу слегка кивнула, даже не пытаясь остановить. Значит, он предупредил её заранее. — Он ждёт вас, мисс Грейнджер, — произнесла она тем спокойным голосом, которым могла бы регулировать воздушное движение метел. Я постучала два раза. — Входи, Гермиона. Его голос — всегда уверенный, глубокий. Я вошла. Кабинет Кингсли был уникален. Он всегда напоминал мне маленький фрагмент далёких земель — его родины. Запах африканских благовоний стоял тёплый, деревянный, чуть сладковатый, с нотками трав и коры. На стенах — тканые панно с геометрическими узорами. На полках — фигурки львов, носорогов и птиц. Деревянные маски смотрели на посетителей мудрыми, строгими взглядами. В углу — медный сосуд, который дымился едва заметно. Кингсли сидел за большим столом, просматривая документы. Но поднял глаза, как только дверь закрылась, и улыбнулся так, будто увидел давнего друга. — Здравствуй, Гермиона. Рад тебя видеть. Как ты поживаешь? Я села напротив, не стесняясь его внимательного взгляда. — Неплохо. Много работы. Он тихо рассмеялся — голос низкий, словно утёс. — Ты, как всегда, трудишься на благо магического общества. — Стараюсь, — ответила я. — И у тебя получается. — Он кивнул, затем стал серьёзнее. — Итак… ты, наверное, понимаешь, что я не просто так тебя позвал? Я скрестила руки. — Кингсли, ты так обычно и НЕ зовёшь. Если зовёшь — значит, что-то срочное. Он чуть наклонился вперёд, опёршись локтями о стол. — Ох, Гермиона… неужели я не могу поговорить с тобой как со старым другом? Мы ведь многое прошли вместе. Я смягчилась сразу, как по щелчку. — Конечно. Извини. Просто… привычка. — Всё в порядке, — сказал он мягко. — Но да, ты права: вопрос важный. Он некоторое время смотрел на меня — долго, спокойно, изучающе. — Ты слышала, что мой заместитель скоро покинет пост? По состоянию здоровья. — Да. Доходили слухи. Как он…? — Хуже, чем говорит. — Кингсли покачал головой. — Старине Бенджамину пора отдыхать. Слишком много лет службы. Он заслужил покой. Он сделал паузу — очень длинную, очень значимую. — И я бы хотел, чтобы ты заняла его место. Слова ударили, как тихий, глубокий колокол. Мир будто дрогнул. — Я? — переспросила я. — В каком смысле… я? Он улыбнулся уголком губ: — В прямом. Ты — мой кандидат номер один. У меня пересохло во рту. — Кингсли… я ценю доверие, правда. Но… — Но что? — спросил он мягко, не дав мне уйти в оправдания. — Ты много лет стремилась к развитию. Ты столько сделала для школ, для семей, для Министерства. Почему ты не радуешься? Я опустила взгляд на руки. На свои тщательно собранные, сильные… и дрожащие пальцы. — Это не то. Я… просто не ожидала. — Такие вещи всегда неожиданны, — заметил он. — На то они и большие переломы судьбы. Я выдохнула. Долго. — Это очень ответственная должность. Требует много времени. А у меня дети. Кингсли кивнул так, будто это уже учитывал. — Я понимаю. Поэтому давить не буду. Если хочешь отказаться — скажи сейчас. Если хочешь подумать — приходи через пару дней. Мы можем обсудить детали позже. Когда решишь. — Мне нужно подумать, — сказала я тихо. Честно. — Разумеется. Я встала. — Тогда… я могу быть свободна? — Да. Конечно. Но… одно маленькое «но». Он открыл нижний ящик стола и вынул аккуратную коробку, перевязанную золотой лентой. Я узнала эту упаковку — восточноафриканские сладости. — Я был на родине родителей пару недель назад. И помню, что твой сын был в восторге от местных угощений. Передай ему. Я улыбнулась — очень тёпло, очень искренне. — Спасибо. Он будет счастлив. Кингсли поднялся тоже — редкость. Министр редко лично провожал кого-то. — И ещё, Гермиона… — сказал он тихо. — Не бойся больших шагов. Ты создана для того, чтобы вести за собой людей. Я стояла перед ним — женщина, которая пережила войну, бракоразводный ад, одиночество, сумбур любви, материнство, работу, хаос эмоций. И вдруг услышала слова, которые будто поднимали меня выше, чем мои собственные сомнения. — Я подумаю, Кингсли, — сказала я. — Обещаю. — Это всё, что я прошу. Я вышла из кабинета. На следующий день после разговора с Кингсли, Гарри прислал сову: «Заходите вечером. Джинни приготовит что-то вкусное, Джеймс скучает. Мы тоже.» После всех этих недель напряжения, терапии, внутренних бурь — это приглашение было как мягкая перина. Дом Поттеров всегда был безопасным местом. Теплым. Живым. Громким. И очень честным. Когда мы пришли, в доме уже стоял запах свежей выпечки, жареной курицы и какого-то фирменного соуса Джинни, который все любили, но никто не умел повторить. Скорпиус и Джеймс, увидев друг друга, взорвались радостными воплями и убежали в комнату, хлопнув дверью так, что звякнули стекла. — Вот и всё. Они исчезли на пару часов, — сказала Джинни, обнимая меня. — Разувайся, заходи. Я налила тебе чай. Или хочешь вино? Я бы хотела вино. — Чай, спасибо, — улыбнулась я. Гарри вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. — Привет. Как ты? — Неплохо, — сказала я. — Как вы? — Мы пережили выходные с Джейсом. Поверь, ты живёшь в раю, — вздохнул он и сел напротив. Я рассмеялась. Мы уселись за стол: Джинни рядом со мной, Гарри напротив. На секунду стало так спокойно, так правильно, будто мы вернулись в школьную гостиную Гриффиндора, где всё решалось просто — «вместе выдержим». Я взяла чашку — и поняла, что откладывать больше нельзя. — У меня есть новости, — начала я. Оба посмотрели на меня мгновенно. — Кингсли хочет предложить мне должность заместителя министра. Тишина была такой плотной, что я почти услышала, как Гарри моргает. Джинни первая взорвалась: — ЧТО?!! Гермиона, это же… это же невероятно! Это же огромный шаг! Это ваша мечта — ну, одна из пятнадцати, но всё же! Она схватила мою руку. — Ты обязана согласиться! Это же шанс всей жизни! Я улыбнулась, но Гарри… притих. Он сидел с тем выражением, которое у него появлялось, когда он продумывал несколько ходов сразу — как в стратегии или дуэли. — Гарри? — спросила я. — Ты что думаешь? Он сдвинул очки, скрестив руки. — Могу я быть честным? — Конечно, — сказала я. — Нужно. Он медленно кивнул. — Я думаю… что ты самый достойный человек на эту должность из всех, кого я когда-либо встречал. Ты сильная. Ты умная. Ты справедливая. Ты — Гермиона. Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но Гарри продолжил: — Но… — он выдохнул. — Должность заместителя министра — это ад. Реальный. Времени не остаётся ни на что. А у тебя двое детей. Маленьких детей. Он посмотрел на меня очень внимательно. — И я просто… не знаю, как ты выдержишь всё сразу. Тебя и так часто задерживают на нынешней работе. А там — ты понимаешь. Джинни прищурилась так, как умела только она: — Гарри Джеймс Поттер. У детей есть ещё и отец. И две бабушки. И два дедушки. И хаотично-ответственный Блейз Забини, который почему-то всегда рядом, когда нужен. Почему ты звучишь так, будто Гермиона собирается уехать на год и оставить детей в лесу? — Я просто беспокоюсь, — буркнул он. — Пф, — отмахнулась Джинни. — Слушай, Гермиона… не смей отказываться от жизни из-за чувства долга. Я так сделала — и знаешь что? Еле не свихнулась. И чуть не упустила работу мечты, в команду, куда хотела попасть со времён Хогвартса. Она придвинулась ко мне ближе. — Твои дети будут в порядке. Ты — хорошая мать. И у тебя есть поддержка. Она толкнула Гарри локтем. — Даже если некоторые из нас любят драматизировать. Он фыркнул, но улыбнулся. Я глубоко вздохнула. В этом доме всегда было легко забыть, что мир огромен и сложен. Здесь всё решалось проще — потому что решалось вместе. — Значит… — сказала я тихо, — вы думаете, что мне стоит согласиться? Джинни взвизгнула: — ДА! Гарри кивнул, медленно, но твёрдо: — Если ты примешь это… мы поможем. Серьёзно. На всех фронтах. Ты не одна, Гермиона. На следующий день после разговора с Гарри и Джинни, после их уверенности, их поддержки, их: «Ты справишься, Гермиона» — я проснулась с мыслью, что Драко должен знать. Хоть мы больше и не пара. Хоть мы уже давно не «мы». Но он — отец моих детей. И если я приму предложение Кингсли… это изменит наши жизни. Его тоже. И от этой мысли внутри всё перевернулось. Я взяла перо. И, прежде чем успела испугаться собственного решения, написала: «Нам нужно встретиться. Это важно.» Отправила ровно в семь утра. Потому что если бы дала себе хотя бы лишнюю минуту — передумала бы. Ответ пришёл через несколько минут: «Хорошо. Сегодня. Ресторан, как раньше. В 19:00.» И всё. Ни эмоций. Ни вопросов. Ни даже намёка на то, что он чувствует. Только — как раньше. Хотя уже давно ничего не было «как раньше». Я нервничала. Раздражающе. По-детски. Это была наша первая встреча за две недели. Две недели после того вечера в гостиной Менора. Две недели после того, как я в ярости швыряла в него заклинания. Две недели после того, как он довёл меня до точки, где мне пришлось защищать себя — и где я вдруг снова почувствовала свою силу. Две недели тишины, которые оказались оглушительнее любого крика. Ресторан был всё таким же — полутёплым, полутёмным, уютным, впитавшим тысячи воспоминаний. Он уже сидел за нашим обычным столиком. Спиной к стене — привычка, от которой он никогда не избавился. И выглядел… Не плохо. Но… как человек, который эти две недели ведёт войну. С собой. С миром. С чем-то, о чём я пока не знала. Скорпиус увидел его первым и бросился вперёд: — Папа! Улыбка Драко была усталой, но настоящей. — Привет, чемпион. Потом он поднял глаза на меня — и этот взгляд… слишком тёплый. слишком открытый. слишком опасный. Я вынужденно отвела глаза: — Привет. — Привет, Гермиона. Мы сели. Заказали еду. Сказали друг другу что-то нейтральное, безопасное. Будто мы не разнесли друг друга вдребезги две недели назад. Еду принесли быстро. Скорпиус умял свою порцию за пять минут. — Скорпиус, манеры, — напомнила я. — Извини, мам. — Хорошо, что Нарцисса этого не видит, — хмыкнул Драко, наклоняясь ближе. И я — совершенно против своей воли — улыбнулась. Этот маленький домашний момент ударил слишком точно. Потом подошёл официант: — У нас в соседнем зале фокусник. Ваш сын может присоединиться. — Мааам, — взмолился Скорпиус. — Иди, — сказала я, не раздумывая. — Только не на сцену. Он убежал, как будто его подожгли. Мы остались вдвоём. И воздух стал плотнее. Драко первым нарушил тишину. — Гермиона… у меня есть новость. Я… Но я не выдержала. Слова сорвались сами: — Кингсли предложил мне должность заместителя министра. Он застыл. Настолько, что я слышала собственный пульс. Потом медленно поднял взгляд. И уголок его губ дрогнул. — Долго же старик тянул. Он… улыбался. Гордо. Тепло. Честно. — Гермиона, это… потрясающе. Ты уже согласилась? Я покачала головой: — Нет. Я думаю. — Что тут думать? Он сказал это мягко. Без давления. Без попытки решить за меня. — У нас дети, Драко… — Если нужно — я буду брать Скорпиуса чаще. Мама поможет. Твои родители помогут. Мы справимся. Он посмотрел на меня так, как когда-то: — Ты готова. Ты всегда была. Это было… слишком. Слишком правильно. Слишком в него. Я отвела взгляд. — А твоя девушка не будет против? — вырвалось у меня слишком резко. Он замер на секунду. А потом тихо, ровно: — Мы расстались. Мир коротко провалился в тишину. — Это то, что я собирался тебе сказать, — добавил он. Я выдохнула. — И что ты думаешь? — спросил он. Я вскинула на него глаза. — Драко… не начинай. Не сейчас. Он поднял ладони — как знак, что не будет давить. — Я не пытаюсь. Просто хотел, чтобы ты знала. — Это необязательно. — Может быть. — Он сделал глоток воды. — Но честность никогда не лишняя. И замолчал. Он не лез ближе. Не переводил тему на себя. Не настаивал. Не манипулировал. Он просто… дал мне пространство. И в конце тихо сказал: — Я думаю, тебе стоит согласиться. Ты этого достойна. И я помогу со всем, что тебе понадобится. И в этот момент официант привёл обратно Скорпиуса — радостного, раскрасневшегося. И всё, что было между нами… растворилось в родительской реальности. Но где-то глубоко внутри меня шевельнулось что-то опасно мягкое. Он дал мне блестеть. Он не лез с признаниями. Он не спорил. Он не пытался вернуть разговор на себя. Он просто… стоял рядом. Тихо. Спокойно. С уважением. Тот Драко, которого я когда-то любила. Тот, которого я думала, что уже потеряла.