Глава 1

Говорят, когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету, и весь мир затаив дыхание ждет, какая сторона возьмет верх — безумие или величие. В детстве я думала, что монету подбросили и за меня. Вот только падала она слишком долго, застряв на ребре, и я застряла вместе с ней. Не дракон и не ублюдок. Не принцесса и не служанка. Ничья дочь в собственном доме. Детство близнецов редко бывает безоблачным, а наше и вовсе прошло под аккомпанемент шепотов, что ползали по стенам Дрифтмарка, словно ядовитые пауки. Я — сестра Люцериса Велариона, его точная копия и его полная противоположность. В зеркале меня встречало не серебристо-сияние Валирии, а упрямые черные кудри и добрые карие глаза, унаследованные от Харвина Стронга. Я знала, что он мой отец. Он никогда не говорил об этом вслух, но его взгляд, полный теплой, неуверенной нежности, когда он думал, что никто не видит, говорил красноречивее любых слов. Он был моей тихой пристанью в бушующем море дома Таргариенов. Слово «бастард» я выучила раньше, чем «дракон» — его не нужно было учить. Его вбивали в меня взгляды дядек Эймонда и Эйгона, колкие и оценивающие, каждый раз, когда я пряталась за спину матери, в складки ее шелкового платья, пахнущего морем и властью. По ночам я молилась всем забытым богам Валерии, чтобы проснуться с волосами, как у мамы — серебряными, как лунный свет. Я даже выдергивала темные пряди, надеясь, что под ними пробьется светлое. Но боги глухи к молитвам бастардов. Мои волосы были не просто отличием — они были клеймом, выжженным на мне с колыбели. Постоянным напоминанием, что в этом доме драконов я — чужая, принятая из милости, которую в любой миг могут отозвать. Шесть лет прошло с той ночи, когда треснул не только череп Эймонда, но и фундамент моего мира. Шесть лет, за которые можно возвести крепость или сравнять с землей династию. Мою жизнь сравняли с землей. Сначала пришло изведение из Харренхола. Падение Харвина Стронга. Слухи витали зловещие: шептались, что к этой «несчастной случайности» приложили руку Алисента и Отто Хайтауэр. Для меня это была не политическая интрига. Это была личная катастрофа. Я потеряла отца. Того единственного человека, чья любовь ко мне была простой и безусловной. Мать, Рейнира, чувствовала себя все более уязвимой после его смерти, и ее страх был заразителен. Затем, с поразительной скоростью, последовал брак моей матери и Деймона Таргариена. Со стороны это могло показаться жестом страсти, но я-то видела холодный расчет, который за ним стоял. Это был брак, призванный построить неприступную крепость вокруг ее прав на Железный трон. Деймон, брат короля, чьи собственные претензии когда-то игнорировали, теперь объединял свою кровь и силы с официальной наследницей. Их союз создавал единый фронт против интриг «зеленых». Как правитель Пентара, он приносил с собой остров-крепость, флот и верных солдат. Но самой циничной частью этой сделки было «исправление» наследия. После смерти Харвина слухи о нашем с братьями происхождении стали отравленным оружием. Брак с Таргариеном чистейшей крови и рождение новых детей — Эйгона и Висерриса, с их безупречными серебряными волосами — должны были заткнуть рты клеветникам. Мы, старшие дети, были живым укором, проблемой, которую нужно было затмить новой, идеальной таргариеновской семьей. Так я обрела новую семью. Деймон был холоден, как сталь валирийского клинка. Он смотрел на меня не как на внучку, а как на пережиток неудобного прошлого. Он дал мне кров, свою фамилию, но никогда — тепло. Эти годы не укрепили мой характер. Они стерли его в порошок, чтобы Деймону и матери было легче вылепить новый, безупречный фасад их союза. И теперь я стояла на палубе корабля, впиваясь пальцами в влажный планшир, пока свинцовые волны Узкого моря расступались перед носом судна. Мы плыли в Королевскую Гавань. Официальная причина визита Рейниры с детьми была благовидной — навестить захворавшего короля Визериса. Но истинная цель витала в воздухе, осязаемая, как соль на губах. Это была демонстрация силы. Матери нужно было явиться ко двору во всей красе: с верным дядей-мужем, с новыми сыновьями, и, за компанию, со мной — чтобы показать миру сплоченную семью, готовую отстоять свои права на Железный трон. Мы были живым щитом ее притязаний. Я же не хотела никуда плыть. Я молилась темным силам, что прячутся в дыме жертвенных огней, лишь бы избежать этой поездки. Не из-за политики, этой возни взрослых. Не из-за старого короля. А потому что в каменных стенах Красного Замка, пропитанных запахом крови и власти, жил он. Эймонд. Я ощущала его присутствие кожей за мили до цели, как чувствуют приближение грозы. Это было физическое ощущение — ледяной ком в животе, сжимавшийся с каждой милей. Он уже нанес мне раны, о которых не знал никто. Не ножом, а взглядом своего единственного глаза, который когда-то скользнул по мне с таким презрением, что хотелось провалиться сквозь землю. Это были глубокие, невидимые шрамы, которые ныли при одной мысли о нем. Ехать туда — значило добровольно подставить эти незажившие рубцы под его беспощадный взгляд. Он узнает меня. Узнает и вспомнит. И в его власти будет решить, что делать с сестрой того, кто лишил его глаза. На горизонте показалась Королевская Гавань — серая, уродливая, как струп на теле побережья. Воздух наполнился смрадом миллионов жизней, рыбы и власти. Запахом его дома. Я сделала глубокий вдох, готовясь войти в клетку. Монета, наконец, падала. И я боялась увидеть, какой стороной она упадет.