Часть 3

Он находит её в истерике, захлёбывающейся собственными слезами. Тело Агнес пронзает крупная дрожь. Она сидит, прижавшись к стене, обхватив колени руками. Маленькая, беззащитная, незаслуженно пострадавшая от его жестокости, но всё ещё не сломленная. Девушка затихает, увидев его. Айзек медленно подходит и опускается рядом. Попытка заговорить обрывается на полуслове. — Агнес, я… При звуке его голоса истерика накатывает с новой силой. Она зарывается лицом в колени, пытаясь заглушить собственный хрип.  Она уже не может плакать. Больше не осталось сил. Повинуясь необъяснимому порыву, он пересаживается ближе и мягко тянет её к себе. Сопротивления нет — она бессильно опускает голову ему на колени. Слова застревают в горле. Он просто осторожно прижимает её к себе, чувствуя, как её плечи вздрагивают в такт подавленным рыданиям. Агнес пытается отстраниться, но тяжёлое тепло его ладони на спине рождает предательское чувство защищённости. Схожу с ума, — мелькает у неё в сознании.  Веки отяжелели от слёз, виски сдавила тупая боль, вызывающая тошноту. Силы кончились. Пытаясь хоть как-то унять дрожь, она закрывает глаза. Её тело, вымотанное до предела, наконец, взяло верх над разумом, погружаясь в забытьё — единственное доступное убежище. Спазмы постепенно стихают, уступая место густой, чёрной пустоте. Сознание уходит под мерный, механический стук его сердца. Последней мыслью становится обрывок надежды, звучащий будто молитва: «Может, убьёт быстро, во сне…» И сквозь нарастающий шум в ушах она успевает уловить что-то похожее на шёпот: — Прости… Айзек не понял, к кому обращено это слово. К ней? К самому себе? К тому юноше, которым он был когда-то, прежде чем наука и нелепая смерть выжгли в нём всё человеческое? Его разум, привыкший дробить реальность на формулы и логические цепочки, впервые столкнулся с явлением, не имеющим алгоритма решения. Агнес определенно точно была аномалией. Но почему тогда эта аномалия заставляла его пальцы разжиматься против воли? Почему заснула на коленях того, кто с таким старанием пытался отнять её жизнь? Почему он, гений, желающий разрушить всё ради науки, не может объяснить себе собственные поступки? В этом тихом полумраке, с теплом чужого тела на коленях, заживо съедаемый грузом случившегося он был никем. Пустотой, которая вдруг начала ощущать боль. Не физическую — ту, что разъедала изнутри, напоминая, что даже у монстров есть призраки прошлого. Айзек, склонившись над ней, подпирает голову руками. Внутреннее самобичевание отступило лишь тогда, когда он слышит ровное, едва слышное сопение. Уснула. Его пальцы невольно касаются огненных прядей, разметавшихся вокруг её головы, словно след пожара. Он убирает одну, особенно непослушную за ухо и замирает, изучая спящее лицо. Высохшие следы слёз, всё ещё напряжённые губы, тонкие пальцы, испачканные землёй, — всё складывается в единую картину измождения. Она продрогла, изголодалась, потеряла всё — настолько, что теперь лежит в объятиях палача и не находит сил для сопротивления. Это и есть точка невозврата.

***

Тишину в камере нарушил скрип открывающейся двери. В проёме стояла Франсуаза. Пистолет в её руке был направлен на спящую девушку. — Кончай этот цирк, Айзек. Отойди, — её голос был пуст и решителен. Айзек медленно поднял на сестру глаза. Движение его тела разбудило Агнес. Она метнулась, пытаясь вскочить, но силы изменили ей, и она лишь болезненно вцепилась пальцами в его рубашку, застыв в ужасе между братом и сестрой. — Не трогай её, Фран, — голос Айзека был тихим, но твёрдым. Брошенная ей фраза осталась без ответа, и Франсуаза сделала шаг вперёд. Палец лежал на спусковом крючке. Она была готова без тени сожаления избавить брата от самой большой его ошибки. Айзек осторожно поднялся, прикрывая Агнес собой. — Я принял решение. Она уйдёт. Сегодня. Агнес подняла на него взгляд, ища подвох. Его слова звучали так, будто болезненное сознание играло с ней в злую шутку, переиначивая реальность. Довериться ему сейчас было страшнее, чем броситься на ствол. Её разум кричал о предательстве, не способный осознать столь странного поворота. С нечеловеческим усилием она поднялась с пола и, пошатываясь, встала за Айзеком. — Она уйдёт, — Айзек твёрдо встал рядом с Агнес, его плечо заслонило её от сестры, — и ты не помешаешь. Он медленно, не спуская глаз с Франсуазы, протянул руку к пистолету. — Дай мне его. Или стреляй в меня. В глазах Франсуазы плеснулись слёзы бессильной ярости. Её рука дрогнула. Айзек мягко, но неотвратимо взял пистолет. Выбор был сделан. Агнес, не в силах больше стоять, прислонилась к холодной бетонной стене. Она смотрела на спину Айзека, на его затылок, и терпеливо ждала. — Иди, — тихо сказал он ей, не оборачиваясь. — Я позади. И она пошла. Шаг. Ещё шаг. Первый шаг был шагом в пустоту. Второй — актом веры в того, в кого верить было безумием. Она была готова к выстрелу, крику, удару, но слышала только его ровное дыхание за своей спиной и мерный ритм его сердца, который теперь был звуком её хрупкой, невероятной свободы. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Казалось, коридор растянулся на километры, и это было самое долгое и страшное путешествие в её жизни — пройти несколько метров, доверив свою жизнь тому, кто совсем недавно её отнимал. Она не оглядывалась. Она брела к свету, падая и поднимаясь, а он шёл сзади, отсекая её от прошлого. И в этом молчаливом сопровождении не было прощения. Было лишь хрупкое, выстраданное перемирие двух врагов.

***

Первый день свободы сводил Агнес с ума. Она должна была чувствовать долгожданное освобождение, но вместо этого тюрьма не исчезла, а переместилась в новые стены, в стены её комнаты в Неверморе. Привычные и некогда любимые вещи не успокаивали, а лишь напоминали о том, что буквально вчера она была лишена банальной возможности быть собой. Айзек. Она ощущала его присутствие везде. Она осознавала, что он будто где-то рядом, за этой дверью, словно ходит по тем же коридорам, что и она, дышит тем же воздухом. И этот воздух становился ядовитым. Ей хотелось кричать, разбить окно, чтобы ворвался ветер и унёс этот запах — запах его присутствия, смешанный с запахом её страха. Но вместо этого она просто замирала, прислушиваясь к шагам за дверью, снова и снова проживая тот момент в коридоре, когда он встал между ней и смертью. Кто он был тогда? Палачом? Спасителем? Или и тем, и другим, создав для неё ад, в котором даже спасение было пыткой. Он спас её в его извращенном понимании этого жеста милосердия, дал ей выбор. Однако после плена все попытки уснуть превращались в сны с кошмарами, где был он, догоняющий её в звенящей темноте ночи и преследовавший до самого пробуждения. Ни один его благородный поступок не мог изменить этих дней страданий в бункере среди сумасшедших, с явной нехваткой еды и воды, с холодным полом и промозглыми стенами, с ощущением металла на её лодыжке и с ощущением стальной хватки Айзека, которой он одарил её после неудачного побега. Вечером она попыталась поужинать. Столовая была полна галдящих студентов, но внутри Агнес зияла пустота. Суп стоял перед ней, пар поднимался столбиком, но её тошнило от одного запаха. Она взяла ложку, и металл холодком коснулся ладони. И вдруг она снова почувствовала его. Не призрачно, а физически — тот самый холодный ободок миски с безвкусным супом, которую Франсуаза приносила ей по требованию Айзека. Ту самую миску, которую она порой хватала так жадно, что металл звенел о её зубы. Рука её дёрнулась, ложка с грохотом упала на пол, разбрызгивая суп. Звук удара о кафель отвлек однокурсниц от размерянного ужина. Энид ахнула, ее рука инстинктивно потянулась к Агнес, но замерла в воздухе. Глаза подруги были полны неподдельного ужаса - не от беспорядка, а от понимания, что происходит с Агнес. Даже Аддамс, обычно невозмутимая, сдвинула брови на миллиметр, ее взгляд стал острым и пристальным. — Агнес, я... — Энид запнулась, пытаясь не показать подруге переживания, но голос всё равно дрожал—...я просто возьму тебе новую. Сил на ответ не было. Она лишь кивнула и продолжила молчаливо сидеть в ожидании нового столового прибора. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Эта боль была якорем, единственным, что удерживало её здесь и сейчас, не давая провалиться обратно в кошмар. — Я его убью. Ты это знаешь, — спокойный тон Аддамс вывел Агнес из прострации, — Он ответит за всё, что сделал с тобой. И обязательно ответит за Вещь. Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как свинец. Агнес резко подняла глаза на подругу. Убить? Идея, которая должна была принести облегчение, вызвала лишь новый виток паники. Потому что за ней маячил другой вопрос — что останется от неё самой, когда Айзека не станет? Станет ли она свободной по-настоящему или навсегда застрянет в этом промежутке между ненавистью к нему и патологической связью, которую он успел создать? В этот момент из-за соседнего стола раздался громкий смех. Агнес вздрогнула, как от выстрела. Обыденность, ворвавшаяся в её напряженный мирок, показалась чудовищно неуместной. Она резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — Мне нужно... я пойду, — прошептала она, не глядя ни на кого, и почти побежала к выходу, оставив за спиной недоуменные взгляды и полную тарелку супа, что так и остался нетронутым — немой свидетель того, что некоторые тюрьмы не имеют стен.

***

Девочки больше не просили её помощи. Уэнсдей, исчезнувшая в ночи, в ней и не нуждалась. Агнес знала: подруга не свернёт с намеченного пути. Не прекратит попыток остановить Тайлера и сделает всё, чтобы поймать Айзека; вернуть то, что тридцать лет принадлежало семье Аддамс — вернуть Вещь. Энид, запертая в клетке ради безопасности, тоже не могла помочь. Агнес снова осталась наедине со своим ужасом, отмеряя минуты в ожидании новости о поимке мучителя. Утром Уэнсдей огласила неутешительный вердикт: Айзек заперт в одной из палат Уиллоу-Хилл. Он останется там, пока она не разберётся с Тайлером. Галпин так и остался Хайдом, как и хотел. Сомнительное «спасение» не пошло ему на пользу, и план начал рушиться. Как вернуть Вещь, Уэнсдей тоже не знала, поэтому безэмоционально отчеканила новый план. — Уэнсдей, мы так не можем, — прервала её Энид. — Агнес так не может. — Временная мера. Ему нужен надзиратель. Тот, кого он не станет подозревать, — холодно продолжила Уэнсдей. Блондинка искоса посмотрела на подругу, проверяя, дошёл ли до неё смысл безумного плана. Внутри Агнес бушевал огонь. До неё долетели обрывки фразы про Айзека, и что-то в груди надорвалось, причиняя физическую боль. Она снова увидит его. Попытка выдержать его взгляд, когда все её защитные стены не прочнее паутины, станет персональным адом. — Уэнсдей, нет! Ты не можешь это предлагать! После всего, что он с ней сделал... — Она сможет. Потому что альтернатива — его побег, — Аддамс ярко рисовала для ДеМилль исход, — И он придёт сначала за тобой. Это не предложение, Агнес. Это необходимость. И это единственный способ удержать его там, пока я не верну Вещь. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слова Уэнсдей висели в воздухе, не оставляя пространства для возражений. Энид смотрела на Агнес с таким состраданием и ужасом, что от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Блондинка открыла рот, чтобы снова возразить, но лишь бессильно выдохнула, понимая, что Уэнсдей, как всегда, права. Пусть и чудовищной своей правдой. Агнес не находила слов. Горло сжал спазм, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Она медленно, как автомат, кивнула. Этот кивок был тяжелее любого камня. Он означал согласие снова войти в свою тюрьму — пусть и в роли тюремщика. Но разве это меняло суть? Её личная клетка теперь просто приобрела новые очертания — очертания палаты в Уиллоу-Хилл и насмешливого взгляда человека, который превратил её жизнь в ад. И теперь, после всего пережитого, ей предстояло оставаться хладнокровной — будто ей это свойственно — и держать пленника в поле зрения до возвращения Уэнсдей. И это, пожалуй, было самым сложным заданием. — Хорошо, — прошептала она так тихо, что слово почти потонуло в тишине. Но Уэнсдей его услышала. Кивок Аддамс был краток и деловит. План был принят к исполнению. Когда Уэнсдей вышла, а Энид, бросив на Агнес полный боли взгляд, последовала за ней, ДеМилль осталась стоять посреди комнаты. Она медленно подняла руки и посмотрела на них. Они не дрожали. В этом был самый страшный признак — её тело уже смирилось с приговором, который разум ещё отказывался принять. Битва начиналась. И первое сражение ей предстояло проиграть самой себе.

***