Признание в изумрудных сумерках

Гостиная Слизерина поздно ночью была похожа на затопленный собор. Зелёный свет от озера за стеклянными стенами ложился призрачными волнами на кожаные кресла и каменный пол, создавая ощущение нереальности происходящего. Воздух был густым и тихим, нарушаемым лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Первым не выдержал тишины Блейз. Он спустился из спальни, его высокий силуэт казался особенно угрюмым в полумраке. Он не зажёг свет, просто рухнул в кресло у огня, уставившись на языки пламени, которые отражались в его тёмных глазах. Он нервно перебирал тот самый брелок-снитч, подаренный Джинни. Вскоре на лестнице показалась ещё одна фигура. Теодор. Он двигался бесшумно, как тень. Увидев Блейза, он лишь слегка поднял бровь в вопросе и занял кресло напротив. Он не смотрел на огонь, он смотрел в темноту, его лицо было маской спокойствия, но пальцы барабанили по подлокотнику сложный, нервный ритм. Прошло минут десять, прежде чем на лестнице послышались шаги, лишённые обычной уверенности. Драко спустился, его светлые волосы казались серебряными в призрачном свете. Он выглядел измождённым. Увидев их, он остановился. — Не можете спать? — его голос прозвучал хрипло, ему не хватило духу для привычной насмешки. — А ты? — откликнулся Блейз, не поворачивая головы. — Присоединяйся к клубу бессонных неудачников. Драко молча опустился в третье кресло. Три «принца Слизерина», три обладателя Тёмной метки, три предателя в глазах мира сидели втроём, объединённые не славой, а общим грузом вины, страха и невысказанной тоски. — Чёрт, — внезапно выдохнул Блейз, ломая тягостное молчание. — Я сегодня видел, как Уизли тренируется. Она так сосредоточена… вся взъерошенная, щёки красные… и этот взгляд, будто она готова порвать весь мир. И я подумал… чёрт возьми, я, наверное, окончательно спятил. Драко фыркнул, но беззлобно. — Поздравляю, Забини. Ты влюбился в дикую фурию по уши. Следующий шаг — попросить её ударить тебя клюшкой для разнообразия. — А ты, Малфой? — парировал Блейз. — Ты же вообще готов на стену лезть, когда Грейнджер на тебя смотрит своими огромными глазами, будто ты очередная головоломка для разгадывания. Признайся, тебе нравится, когда она тебя «исправляет». Драко скривился. — Заткнись. Она просто… навязчивая. И всё знает. — И это сводит тебя с ума, — заключил Блейз. — Может быть, — неожиданно тихо согласился Драко, отводя взгляд. Оба они посмотрели на Теодора, который молча слушал, его лицо оставалось непроницаемым. — Что насчёт тебя, Нотт? — подколол Драко, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля. — Ты и твоя принцесса пустыни. Вы уже общаетесь взглядами так, будто разрабатываете секретный язык. Она тебе уже песни на ушко поёт? Теодор медленно повернул к ним голову. В его глазах, обычно таких холодных, горела странная, тёплая искра. — Мы разработали три новых гибридных рунических последовательности на прошлой неделе, — сказал он абсолютно серьёзно. — Одна из них способна рассеивать тёмную магию низкого уровня. Это гораздо продуктивнее, чем пение. Блейз и Драко уставились на него, а потом одновременно фыркнули. На их лицах появились улыбки — первые за долгое время. Натянутые, усталые, но настоящие. — Боги, мы все окончательно потеряли голову, — прошептал Блейз, потирая лицо руками. — Посреди всей этой кровавой банали… мы сидим и говорим о девочках. — Это не просто «девочки», — поправил Драко, и его голос дрогнул. — Это… единственное, что сейчас имеет смысл. Единственное, что не ложь. И единственное, что заставляет нас это делать. Делать ради них. Воцарилась тишина, более глубокая, чем прежде. Они смотрели друг на друга, и впервые за многие недели не видели соперников или товарищей по несчастью. Они видели отражение своей собственной боли и надежды. — Я не хочу умирать, так и не сказав ей, — внезапно, срывающимся голосом произнёс Блэгйз. — Что я думаю о ней не только как о… ты знаешь… весёлой и дерзкой. Что она… что она заставляет меня чувствовать себя живым. Даже сейчас. — Я не хочу, чтобы она думала, что я монстр, — тихо добавил Драко. — Что эта метка… это всё, что во мне есть. Я хочу, чтобы она знала, что её вера… она единственное, что меня держит. Теодор молчал дольше всех. Потом он поднял руку и посмотрел на свой амулет — двойную спираль, подарок Миссури. — Я не хочу больше прятаться, — сказал он просто. — Разум диктует, что признание — это неоправданный риск. Но… я устал от разума. Я хочу иррационального. Хочу сказать ей, что её ум для меня так же прекрасен, как её глаза. Что её тишина — это единственное место, где я нахожу покой. Что её поддержка и доверие самое ценное,что у меня есть. Они снова замолчали, ошеломлённые собственной откровенностью. — Значит, решено, — наконец сказал Блейз, с силой хлопнув ладонями по коленям. — Чёрт с ним, с риском. Мы признаёмся. Каждый своей. Во что бы то ни стало. — Во что бы то ни стало, — кивнул Драко, и в его голосе прозвучала твёрдость, которой не было с самого начала войны. Теодор лишь молча кивнул, сжимая амулет в кулаке. Их решение было принято. Не как тактический ход, а как акт отчаяния и веры. Веры в то, что их чувства могут быть тем якорем, который удержит их на плаву в этом бушующем море лжи. И они начали планировать. Не шпионские операции, а свидания. Самые важные миссии в их жизни.

***

Местом он выбрал астрономическую башню. Не по причине романтики, а из-за практичности — здесь редко бывали люди ночью, а высокое расположение и открытое небо напоминали ему её, её свободу и её звёзды. Он ждал её, опершись о парапет. В руке он сжимал не книгу, а маленький, завёрнутый в пергамент свёрток. Она пришла бесшумно, словно призрак. В лунном свете её синие глаза казались почти чёрными, а кожа отливала бронзой. — Теодор? Всё в порядке? Твой сигнал был срочным. — Всё в порядке, — он повернулся к ней. — Вернее… нет. Со мной не всё в порядке. Он сделал шаг вперёд, и его обычная сдержанность куда-то испарилась. — Я не могу больше так, Миссури. Я не могу прятаться. Каждый день, нося эту метку, я чувствую, как она прожигает не только кожу, но и всё то немногое, что во мне осталось хорошего. И единственное, что не даёт ей сжечь меня полностью… это ты. Он протянул ей свёрток. Развернув его, она увидела изящное серебряное перо, на котором были выгравированы крошечные, идеальные руны, переплетающиеся с символами, похожими на песчаные дюны. — Это… — она замерла. — Это инструмент для письма, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая дрожь. — Но это также и ключ. Руны на нём… если провести им по бумаге в определённой последовательности, они проявляют невидимые чернила. Только ты и я будем знать этот код. Так мы сможем общаться. По-настоящему. Без лжи. Он замолчал, собираясь с духом. — Я дарю тебе это, потому что… потому что твой ум, твоя сила, твоя доброта и красота— это всё, что у меня есть. И я… я хочу иметь право говорить с тобой не как шпион с агентом, а как… как человек, который тебя любит. Последнее слово повисло в воздухе между ними, тихое и оглушительное. Миссури смотрела на него, и её глаза наполнились слезами. Но это были слёзы не боли, а облегчения. Она закрыла расстояние между ними и положила ладонь ему на щёку. Его кожа была холодной от ночного воздуха, но под её пальцами он вздрогнул от жара. — Я знала, — прошептала она. — Я всегда знала, что под всей этой логикой и холодностью скрывается самое большое и смелое сердце из всех, что я знаю. Он наклонился и коснулся её губ своими в лёгком, нежном поцелуе. Он прижимал её к себе ближе и ближе, всё быстрее сокращая растояние. Его руки блуждали по её талии и смене, в то время как она зарывалась руками в в его волосы. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй — клятва. Обещание верности, понимания и той тихой, глубокой связи, что была их спасением. Они простояли так всю ночь, не говоря ни слова, глядя на звёзды, как два корабля, нашедших друг друга в кромешной тьме. Теодор ближе прижимал её к себе в объятиях, боясь её отпускать, как последний свой шанс на светлое будущее.

***

Он выбрал место, совершенно не романтичное — старую, заброшенную классную комнату, где они когда-то тренировались перед дуэлями. Здесь пахло пылью и старым деревом, но для них это место было наполнено воспоминаниями о смехе и лёгком флирте. Джинни вошла с поднятой палочкой, настороженная. — Забини? Что случилось? Ты в порядке? Он стоял посреди комнаты, без мантии, в простой тёмной рубашке. Он выглядел уязвимым и… испуганным. — Нет, — сказал он прямо. — Я не в порядке. Я не спал три ночи. Я постоянно вижу твоё лицо. Твоё смеющееся, злое, озабоченное, решительное лицо. Он сделал шаг к ней. — Я ношу эту метку, Джинни. И я буду делать то, что должен, чтобы мы все выжили. Но я не могу делать это, не сказав тебе правды. Ты сводишь меня с ума. С самой первой нашей дуэли. Ты — единственное, что заставляет меня чувствовать что-то настоящее в этой кромешной тьме. Он выдохнул и запустил руку в волосы. — И я знаю, что это безумие. Что я, возможно, не имею на это права. Но… чёрт возьми, Джинни Уизли, я влюблён в тебя. До потери пульса. Джинни стояла, не двигаясь. Её палочка медленно опустилась. На её лице не было улыбки, лишь серьёзное, сосредоточенное выражение. — Блейз Забини, — сказала она тихо. — Ты идиот. Он сглотнул, ожидая удара. — Полнейший, круглый, огромный идиот, — продолжила она, делая шаг вперёд. — И я тоже. Она подошла к нему вплотную и посмотрела ему прямо в глаза. В её карих глазах плясали огоньки. — Ты думал, это легко для меня? Видеть тебя с ними? Видеть эту метку и знать, что под ней — ты? Тот, кто смеётся надо мной, кто дерзит, кто… кто смотрит на меня так, будто я единственный свет в его тёмном царстве? Она ткнула пальцем ему в грудь. — Я ненавижу это. Ненавижу каждую секунду этой лжи. Но я тоже влюблена в тебя, ты громадный, самовлюблённый, храбрый идиот. И прежде чем он успел что-то ответить, она схватила его за рубашку и притянула к себе в поцелуе. Это был не нежный поцелуй Миссури и Теодора. Это был поцелуй — битва. Поцелуй — вызов. Поцелуй, полный огня, ярости, страха и такой всепоглощающей страсти, что у них обоих перехватило дыхание. Когда они наконец разъединились, они дышали часто, лоб в лоб. — Значит, так, — выдохнул Блейз, его голос был хриплым. — Да, — ответила Джинни, её глаза сияли. — Именно так. И если ты думаешь, что теперь я буду с тобой церемониться, ты сильно ошибаешься. Он рассмеялся — громко, искренне, впервые за многие недели. —Я и не надеялся на иное.

***

Он пригласил её на место их первого настоящего разговора — на школьную кухню. Домовики, видевшие их раньше, на этот раз деликатно исчезли, оставив на столе два кружка горячего шоколада. Гермиона вошла, выглядевшей озабоченной и уставшей. — Драко? Что случилось? Новости? — Нет новостей, Грейнджер, — сказал он, жестом приглашая её сесть. Он был невероятно серьёзен. — Вернее, новости есть. Личного характера. Он не смотрел на неё, а уставился на свою кружку. — Ты всегда была самой умной из нас. Ты всегда всё знала. И, наверное, ты уже всё поняла. Но я должен сказать это сам. Он глубоко вздохнул. — Я не тот, кем был. Эта война… этот выбор… он сломал меня. И собрал заново. И единственное, что помогло мне не разлететься на осколки окончательно… это ты. Твоё упрямство. Твоя уверенность в том, что даже во мне есть что-то… стоящее. Он поднял на неё глаза, и в его серых глазах она увидела такую уязвимость, что её сердце сжалось. — Я ненавидел тебя годами. А теперь… теперь я думаю о тебе каждую минуту. Я ловлю себя на том, что ищу твой взгляд в толпе, что жду наших споров, что храню эту дурацкую книгу, которую ты мне подарила, как самый ценный талисман. Это идиотизм. Это безумие. Но это так. Он замолчал, словно ожидая её насмешки или гнева. Гермиона смотрела на него. В её глазах не было осуждения. Была лишь глубокая, бездонная печаль и… понимание. — Я знала, — тихо сказала она. — Я видела. За всей этой холодностью, за всеми этими колкостями… я видела боль. И я видела перемену. Она осторожно протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его. Его пальцы были ледяными. — Я не прошу тебя извиняться за прошлое. И я не буду говорить, что всё забыла. Но это… то, что ты сейчас… это мужественно, Драко. И я… я тоже думаю о тебе. Больше, чем должна. Он перевернул руку и сжал её пальцы, словно боясь, что она исчезнет. — Значит, я не один в своём безумии? — в его голосе прозвучала слабая надежда. — Нет, — она улыбнулась, и это была маленькая, грустная улыбка. — Мы все сошли с ума. Но, возможно, именно так и должно быть. Они не целовались. Их связь была другой — более интеллектуальной, более осторожной. Они просто сидели, держась за руки, и пили горячий шоколад, наслаждаясь тихим моментом искренности в мире, полном лжи. Это было их собственное, хрупкое перемирие. И для них оно значило больше, чем любой поцелуй.

***

Эти тайные свидания стали их кислородом. Их тайной крепостью. Каждая украденная минута, каждый искренний взгляд, каждое прикосновение давали им силы продолжать свою опасную игру. Они знали, что рискуют всем. Но теперь они знали, что помимо долга и выживания, есть нечто, ради чего стоит бороться. Ради чего стоит жить. И эта надежда, трепетная и хрупкая, светилась в их глазах даже в самые тёмные дни, согревая их изнутри и напоминая, что за стеной лжи и страха существует другая реальность. Реальность, в которой они могут быть просто собой, просто любить.