Убежище в его объятиях

Воздух в Хогвартсе стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Каждый день приносил новые слухи, новые страхи. Стены замка, некогда бывшие защитой, теперь казались ловушкой. Для Миссури Саби-Джуа этот холодный английский замок стал одновременно тюрьмой и убежищем, местом, где её сердце разрывалось на части между долгом, страхом и всепоглощающей любовью. Её дни были расписаны по минутам, каждая из которых была наполнена ложью. Утром — уроки, где она старалась не встречаться взглядом с Теодором, чья каменная маска ничего не выражала. Днём — тайные встречи Ордена в Выручай комнате, где она, Гермиона и Джинни докладывали о малейших движениях в замке, о настроениях студентов, о каждом подозрительном взгляде Пэнси или Дафны. Именно на одной из таких встреч Гермиона, сжимая в руках свою монету с фениксом, прошептала: — Поступила информация. От «Тени». — Это было кодовое имя Теодора. — Пожиратели планируют рейд на Голрикову Впадину. Через три дня. Они ищут гримуар, принадлежавший одному из первых Поттеров. Миссури почувствовала, как кровь стынет в её жилах. «Тень» — её Теодор. Он рисковал всем, добывая эти сведения. Она кивнула, стараясь, чтобы её голос не дрожал: — Мы должны передать это Дамблдору. Он найдёт способ предупредить деревню, не раскрывая источник. Но вечером того же дня, пробираясь по тёмному коридору к их тайному месту — заброшенной аудитории за портретом танцующей ведьмы, — она увидела его. Теодор стоял у окна, глядя на бушующую за стеклом метель. Его плечи были напряжены, а пальцы с такой силой сжимали подоконник, что костяшки побелели. Она подошла бесшумно. —Тео? Он вздрогнул и обернулся. В его глазах, обычно таких ясных и спокойных, бушевала буря. Увидев её, маска на мгновение рухнула, и она увидела в них такую боль и усталость, что её сердце сжалось. — Они знают, — прошептал он хрипло. — Знают, что информация утекла. Лёд пробежал по её спине. — Как? Кто? — Не важно. Они не знают, кто именно, но… сегодня на собрании Снейп сказал, что есть крыса. И что тот, кто ею окажется, умрёт медленной смертью. Они усилили проверки. Следят за каждым. Он сделал шаг к ней и схватил её за руки. Его пальцы были ледяными. — Миссури, если они узнают… если что-то случится со мной… ты должна обещать, что будешь держаться подальше. Что спасёшь себя. — Нет! — её голос прозвучал резко, нарушая звенящую тишину коридора. — Нет, Теодор Нотт. Я не оставлю тебя. Мы в этом вместе. До конца. Она прижала его холодные пальцы к своей груди, к горячему биению сердца. — Ты — мой якорь. Ты и твоя занудная логика, и твои руны, твой обжигающий взгляд, и твой тихий, упрямый голос. Без тебя я… я потеряюсь в этом хаосе. Он смотрел на неё, и в его глазах медленно таял лёд страха, сменяясь чем-то более тёплым и горьким. — Я не могу так, Миссури, — его голос дрогнул. — Не могу, когда они смотрят на тебя, и я вынужден отводить взгляд. Не могу, когда ты в опасности, а я притворяюсь, что мне всё равно. Я не могу потерять тебя. Ты... Ты единственное, что имеет смысл. — Ты не притворяешься, — она возразила так же тихо, её губы были в сантиметрах от его. — Ты защищаешь нас. Каждым своим холодным взглядом, каждым молчаливым кивком. И я чувствую это. Даже через всю комнату, я чувствую, как ты смотришь на меня. Он не выдержал. С тихим стоном, рождённым от отчаяния и тоски, он закрыл оставшееся между ними расстояние. Его губы нашли её в поцелуе, который был не вопросом, а ответом. Ответом на все её невысказанные страхи. В нём не было страсти, рождённой от счастья, а была огненная, отчаянная потребность убедиться, что она здесь, она реальна, она его. Его руки обвили её талию, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала каждую пряжку на его мантии. Её собственные руки поднялись, чтобы вцепиться в его волосы, притягивая его ближе, глубже. Этот поцелуй был их клятвой, их молитвой, их единственным убежищем. В нём был солёный вкус её тихих слёз, которые она не могла сдержать, и горьковатый привкус его страха. Внезапно в конце коридора послышались шаги. Они резко отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Маска снова легла на лицо Теодора, а Миссури сделала вид, что поправляет мантию. Мимо прошли Филч и миссис Норрис, бросив на них подозрительный взгляд. Когда они скрылись, Теодор прошептал: — Я должен идти. У нас… «совещание». Он имел в виду собрание Пожирателей. Миссури кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела, как он уходит, его тёмный силуэт растворялся в сумраке коридора, и чувствовала, как часть её души уходит вместе с ним. Война стала для неё не абстракцией. Она стала запахом его кожи после этих собраний — запахом дыма сигарет, страха и чего-то чужого, тёмного. Нотт начал курить на нервной порче, что ещё больше ранило её сердце, когда она об этом узнала. Она стала холодом его рук, который не могла согреть. Она стала болью в сердце каждый раз, когда он вынужден был отводить взгляд. Война стала и её личным фронтом. На одном из заданий Ордена — они должны были патрулировать окраины Запретного леса на случай появления подозрительных личностей — на их группу наткнулись Пожиратели. Завязалась перестрелка заклинаниями. Миссури впервые в жизни применила боевую магию не на тренировке. Её песчаные вихри, сливаясь с классическими «Протего» и «Ступефай», были эффективны, но чужды. Она чувствовала, как её магия, всегда бывшая частью природы, становилась инструментом разрушения. В ту ночь, вернувшись в спальню, она долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя ощущение чужой боли и страха. Она тёрла себя всё чаще и чаще, словно это она была по горло в крови, и если слелат ещё шаг, то окончательно потонет. Её руки дрожали. Джинни, увидев её состояние, молча обняла её. Гермиона принесла ей чай с успокоительным зельем. — Мы справимся, — сказала Гермиона, и её голос звучал твёрдо, хотя её собственные глаза были полны ужаса. — Мы должны. Но самой тёмной ночью для Миссури стала та, когда Теодор не пришёл на их встречу. Она ждала его в астрономической башне до рассвета, кутаясь в плащ и безуспешно пытаясь согреть окоченевшие пальцы. Страх сжимал её горло тисками. Каждый шорох, каждый скрип заставлял её вздрагивать. Он появился лишь под утро. Бледный, с тёмными кругами под глазами и свежим порезом на щеке и окровавленным воротом рубашки. Под носом засохшая кровь. — Прости, — его голос был безжизненным. — Меня задержали. Допрашивали. Всех, кто был в том списке. Он не стал вдаваться в подробности, но она всё поняла по его взгляду, по тому, как он избегал прикосновений. Он прошёл через ад. И она не могла быть с ним, чтобы разделить эту боль. Она подошла и, не говоря ни слова, прикоснулась к его ране. Её пальцы засветились мягким золотистым светом — лёгкое целительное заклинание Уканбало, которое её бабушка учила её использовать на царапинах. Свет был тёплым и успокаивающим. Порез затянулся, оставив лишь розовую полоску. Теодор закрыл глаза, и его плечи наконец расслабились. Он прижал её ладонь к своей щеке. — Твоя магия… она пахнет солнцем, — прошептал он. — Как будто кусочек твоего дома всегда с тобой. — Он всегда с тобой, — ответила она. — Потому что ты — мой дом теперь, Тео. Здесь. В этом сумасшедшем мире. Ты — моя пустыня и моё небо. Он не нашёл слов. Вместо этого он снова привлёк её к себе и прижал к своей груди. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах — чернил, кофе, мятых сигарет и чего-то неуловимого, что было сутью его. Война бушевала вокруг, экзамены висели дамокловым мечом, смерть дышала в спину. Но в этот миг они были просто двумя молодыми людьми, нашедшими друг в друге ту тихую гавань, ради которой стоило бороться. Ради которой стоило жить. И, если потребуется, умереть. Здесь, в его объятиях, под её поцелуями, в тишине, наполненной биением их сердец, — здесь царил мир. Миссури знала, что песок времени утекает сквозь пальцы. Но пока её пальцы были переплетены с его, она верила, что они успеют. Успеют найти свой оазис в этой бесконечной пустыне войны.