В мире за каждой маской сидит зверье.

Маски меняй, их здесь миллионы, милый. Нет ничего скучнее, чем быть собой!

Антон просыпается. В этот раз окончательно. Во рту пересохло, глаза режет, будто бы в них насыпали песка – он вслепую тянется за очками, надевает их, и картинка наконец приобретает четкие очертания. Светлый потолок с серыми  пятнами, новенькие обои, треск обожаемых Олей мультиков в гостиной; запах жареных яиц и хлеба, наверняка приготовленный мамой завтрак. Мальчик натягивает выглаженные школьные брюки, надевает рубашку и жилетку: из зеркала на него смотрит обычный Антон Петров. Бледный, с округлыми юношескими щеками, но уже с взрослым взглядом. Никаких зайчиков. Никаких масок. Никакой зимы за окном – трель жаворонков заставляет губы изогнуться в улыбке. Казалось, что весь кошмар, наконец, закончился – стоп, какой кошмар? Антон хмурится, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний. (Память — ненадежный свидетель, она видит то, что хочет видеть.) Он мысленно выстраивает короткую, обрывистую цепь событий: вот он только-только приезжает в этот сонный поселок, вот знакомится с главной скрипкой местной школы. Вот Катя, уже на следующий день, с беззаботной жестокостью распускает слухи по всем классам, громко заявляя, что Петров, должно быть, окончательно слетел с катушек. Точно! Она же так неудачно пошутила, когда Ромка дернул ее за косу и свалил все на приятеля – у Антона на душе сразу тепло, он спешит вниз, где уже ждет сестра и мама.  Карина наливает молоко в высокую кружку, чуть заметным движением пододвигает поближе к сыну тарелку с давно остывшей яичницей. Оля, увлеченно сопя, держит свою вилку двумя руками, с детским упорством пытаясь наколоть ускользающий желток – тот проворно скользит по гладкой поверхности тарелки, оставляя за собой жирный след, напоминающий солнечный луч. Антон опускается на стул рядом – мама всегда готовила очень вкусно, но сейчас еда кажется безвкусной, пресной, словно картон. Может, он слишком долго спал, и она просто остыла? Оля не издает ни звука – она полностью сосредоточена на своей нелегкой задаче, будто кто-то невидимый строго приказал ей не отвлекаться. Под столом непривычно просторно, хотя места там всегда было в обрез, а его младшая сестренка обожала болтать ногами, постоянно лягая брата – не специально, случайно, но всегда при этом сияя своей озорной, широкой улыбкой. Сейчас же мальчик не чувствует ни малейшего прикосновения ее теплых вязаных носочков. Может, Оля, наконец, выросла? Тишину завтрака прерывает мама: – Так что там с совой? – спрашивает Карина, вытирая руки о край фартука. Петров на мгновение хмурится, но потом спохватывается – точно, младшая сестра ведь до паники боялась какой-то маленькой совы. Крошечной ночной птицы, что внезапно стала атаковать их темный участок прошлой зимой. – А ее разорвало пополам! – радостно хлопает в ладошки Оля, от неожиданного движения проливая на скатерть несколько белых капель молока. – Прямо на две части. Папа говорил, что из нее все кишки наружу вывалились… Антон с мамой перебивают, голоса сливаются в унисон: – Оля! Девочка хихикает и снова принимается за яичницу. За окном все еще ярко светит летнее солнце, и Антон засматривается – там, за дверями дома, жизнь еще продолжалась. Последние школьные деньки, последний обмен улыбками и последний подзатыльник от вечно злого Пятифанова. Жизнь только начинается с приходом лета. ( Антону почему-то кажется, что свое сердце он оставил в ледяных объятиях зимы.) Папа подвозит его до школы на старенькой машине – хотя Антон обычно ходил пешком. Место было безопасным, даже слишком безопасным: столько лет — и ни одного пропавшего человека! Возможно, именно поэтому их сюда и привезли – возле ворот уже стоит Рома, засунувший руки в карманы. Бяши возле него нет, может, опоздает? Петров не успевает подумать об этом. Ромка тут же поднимает голову, едва заслышав его легкие шаги. Антон машет рукой, растягивая губы в улыбке, и друг отвечает ему тем же. — Думал, не придешь, — хмыкает Пятифанов. — Девчонки уже с ума сошли. Особенно Катя! Не даешь ты ей покоя, Петров. Острый локоть хулигана больно впивается под ребра – Антон резко выдыхает, на секунду теряя дар речи. Весь кислород будто выходит через дыру в теле, но ощущение тут же рассеивается, стоит ему увидеть на крыльце Полину. Ромка провожает его взглядом. Глаза у него янтарно-зеленые, до жути яркого и сочного цвета, точно у лесного волка. Антон непроизвольно открывает рот, чтобы что-то сказать, но молчит. У него в рюкзаке смятый рисунок Оли – девочка старательно выводила Ромин портрет. Коричневым цветом она давила на бумагу, чтобы обозначить карий контур радужки. Но может, перепутала? Полина машет ему рукой – движения скованные, будто бы ей тяжело. Может, устала от занятий музыкой? Наверное, тяжело быть главной скрипкой школы – вновь и вновь улыбаться, играть и хлопать пушистыми ресницами, пока за тобой толпами увязываются мальчишки. — Сегодня так тихо, — говорит она вместо приветствия. Улыбается одним уголком губ, будто не в силах управлять челюстью. — Но даже Семен пришел! Представляешь? Антон не представляет. Он лишь глупо улыбается, пока Ромка за его спиной смотрит на Полину голодным и виноватым взглядом волка. Та поворачивается тяжело, грузно, ее лакированные туфельки скрипят по школьному полу. Они идут вдвоем — вернее, втроем: девочка впереди, мальчики позади. Петров разглядывает школу, залитую солнцем. Учителя мелькают из кабинета в кабинет, но рассмотреть их не получается: кажется, пора поменять очки. Надо будет рассказать об этом маме, она обязательно... Взгляд падает на доску объявлений. Красным маркером на ней алеет засохшими пятнами крови фотографии детей и надпись «пропали». Антон моргает. На доске в улыбке расплываются детские лица, призывающие сохранять тишину на уроках. На каждом из нарисованных учеников – красный галстук. – Кате плохо стало, ее в столовую отвели, – рассказывает Полина, и ее голос звучит глухо – Испугалась истории про пионера, который надел на себя голову медведя! Ну, представляете, мальчики? Ромка что-то бормочет в ответ. Антон кивает. Бред какой-то. Кто в здравом уме станет пугать людей в звериной маске? Но Петров хмурится: кажется, он слышал про этого мужчину. Артур Глаголев, тот самый, что уверял, будто по округе бродят дети в звериных масках, а по ночам под окнами пляшут лисица с зайцем. Чушь. Полная чушь. Но сердце предательски сжимается. Смирнову они и в самом деле находят в столовой – Полина тяжело опускается на стул, будто бы не может долго стоять. Сквозь белые колготки видно, что ее ноги покрыты бледными царапинами; Рома ссутулится еще сильнее, правое плечо все время норовит прижаться к груди. Тревога разливается по жилам Антона горячей волной. Катя смертельно бледная. Она сжимает в дрожащих пальцах кружку с чаем и безостановочно пьет, пьет, пьет. При виде Петрова она подскакивает, но мальчик видит, как ее губы расплываются в гримасе боли. Антон опускает взгляд. Ее голые колени в ужасающих рваных ранах, будто в них впились стальные челюсти. В столовой повисает гробовая тишина. Солнечный свет, заливающий пол, вдруг кажется неестественно ярким. Катя наконец спрашивает пылко и зло: – Когда ты нас уже отпустишь?! Антон чувствует, как у него во рту появляется привкус меди и крови. Он опускает взгляд ниже и видит, как на чистый пол падают алые капли. Но они не растекаются. Они превращаются в улыбающиеся меловые рожицы. Катя делает шаг вперед, но ноги ее не слушают. Вой Полины пронзает тишину. По лицу девочки ползут трещины, как по фарфоровой кукле. Ромка бросается к ней, но сам хватается за плечо, и Антон замечает зловещий блеск металла под кожей. И тут его осеняет холодное, безразличное понимание. (Проснуться — значит согласиться с тем, что твой кошмар был реальностью.) Он спит.