Над догорающим прошлым метель хохочет.

Флейта играет, и тени смыкают кольцо, Над догорающим прошлым метель хохочет.

Карина не может проснуться от этого кошмара. На столе, будто обвинение, лежат крошечные розовые туфельки Оли с бурыми подтёками. Женщина оттирает их жёсткой губкой, и воздух густеет от едкого запаха хлорки и мыла. Борис молчит. Он кусает ногти, не сводя взгляда с жены: перед ним снова и снова встаёт та картина: стеклянные глаза дочери, смотревшие куда-то в небо. Рассыпанные конфеты и алые пятна на снегу; Оля уже не хрипела, не звала на помощь. Она лежала, свернувшись калачиком, как котенок – и он, отец, нашел её лишь тогда, когда время для нее окончательно остановилось. – Перестань, – срывается наконец у мужчины, и в этом слове – вся его собственная боль. Карина тут же вскидывает голову и медленно, будто во сне, убирает губку. Она поднимается. Шаг. Еще шаг. Она не видела тела дочери, не смогла взглянуть на растерзанную плоть, которую когда-то носила под сердцем. Официальный вердикт сух и беспощаден: «нижнюю часть тела разорвали дикие звери». А теперь пропал и Антон, который был вместе с сестрой. Карина со злостью смотрит в глаза мужа, будто он – виновник всех бед. – Это ты нас сюда привез! – ее голос срывается на непривычный визг. Ее глаза затуманены болью и слезами. – А что теперь с Олей? Её разорвали,Боря! На куски! Борис выслушивает крики – отворачивается, чтобы женщина не увидела горьких слез мужа. Сейчас он – отец, чья младшая дочь была растерзана, а сын потерян в глуши леса. Антон должен быть с Ромкой. Пятифанов был хулиганом, сам еще мальчишка, но если на него бросятся – вцепится в ответ. Родители Антона никогда не поощряли эту дружбу, но сейчас это кажется единственным шансом на то, что сын еще жив. «Только бы успеть», — стучит в висках у Карины. Она обещает себе, что не будет кричать на Антона, что бы он ни натворил. Не повысит голоса. Лишь бы ступил на порог живым. Лишь бы его тень снова упала на пол в прихожей. Ее взгляд падает на туфельки Оли. Дрожащими руками Карина берет их и прижимает к груди – вспоминает, как кричала на дочь из-за совы, как запрещала воровать сгущенку и смотреть лишний час мультиков. Слёзы катятся по щекам, не принося облегчения. Карина готова сейчас сама открыть все банки со сладким, заставить экран показывать одни лишь мультфильмы – лишь бы вернуть всё назад. Лишь бы снова услышать: «Мама!» — и звонкий девичий смех. Борис смотрит, как жена идет в гостиную – она опускается перед телевизором, бережно ставит туфельки рядом и замирает с пультом в дрожащей руке. — Она вернётся, — шепчет Карина, бесцельно переключая каналы. — Они оба вернутся… В ответ — лишь гулкая, всепоглощающая тишина. К сожалению, мёртвые не возвращаются. (Смерть – это прежде всего вечное отсутствие). А за окном по-прежнему завывает ледяная вьюга, равнодушная к человеческому горю. И тут в дверь стучат — тяжело, настойчиво, словно вбивают в древесину каждое последнее ожидание. Этот стук не имел ничего общего с легкими перестукиваниями Антона. Борис почувствовал, как в груди у него застывает ком ледяного страха. Он открывает дверь, а на пороге Константин Тихонов. В руках мнет фуражку, темные волосы присыпаны снегом. По лицу полицейского, по тому, как он избегает прямого взгляда, Борис понимает всё. — Антона нашли, — наконец прерывает тишину лейтенант. — С Пятифановым. Борис не слышит дальше, тело действует само: подхватывает и накидывает куртку, что-то кричит Карине — та не отвечает, смотрит бесцельно очередной эпизод Русалочки. В женских руках листовка с изображением Кати Смирновой, которая пропала пару дней назад. Нашли только бантики в крови, и небольшие лоскутки кожи — Лилия Павловна долго смотрела на эти находки, а следующим утром уволилась и уехала из поселка. Катя была мертва, как и Оля. Эта зима, казалось, решила собрать свою жуткую жатву. Борис и Константин едут в гробовой тишине, нарушаемой лишь воем мотора и завыванием вьюги за стеклом. И когда Петров выскакивает из машины, то едва успевает затормозить у перегороженной алой лентой заснеженной тропинки, в его движениях — отчаянная, звериная стремительность. — Соболезную, — вырывается у лейтенанта. Он кладет тяжелую, неуклюжую руку на плечо мужчине, но тот уже ничего не чувствует. И теперь у Бориса получается разглядеть всю картину: Антон лежит на земле, бледный, с широко раскрытыми глазами. На его куртке тают выпавшие снежинки, а по груди расплывается бурое пятно — из центра торчит рукоять ножа-бабочки. Антон не дышит. Совсем. Борис кидается к нему, падает на колени в снег, игнорируя окрики полицейских. Те, поняв, отступают, давая отцу проститься с сыном. Лицо мальчика удивительно спокойное, будто он уснул, и в этом спокойствии он был до боли похож на Олю. Борис дрожащей ладонью прикрывает ему глаза, и лес, затаив дыхание, погружается в абсолютную, всепоглощающую тишину. Константин с горечью вздыхает и переводит взгляд на другое тело, прижавшееся под елкой, словно для последнего укрытия. Рома, дикий и отчаянный, встрепенулся, кинулся на них — за что и получил пулю в плечо, прямо в уязвимое место возле шеи. Так всё и закончилось для хулигана — лег сам рядом с другом, чью жизнь он забрал. Оба мужчины молчат. У одного зима отняла последнего ребенка, а другой сам отнял жизнь у мальчишки, который так и не стал нужным этому миру. А в это время метель, как злая сплетница, донесла эти новости до поселка. Докатились они и до дома Морозовых. Дедушка Харитон, почувствовав недоброе, звал внучку, и его голос терялся в скрипе колес коляски. Полина же совсем слабенькая, хрупкая. Еще придумает себе чего! Он же видел сам, как Петров от них уходил — а девочка совсем ослабла этой зимой, все чаще плакала и злилась. Понимающий вздох срывается с мужских губ вместе с тихим хрустом костей за окном — но может, ветка? Харитон раскрывает дверь и выкатывает свою коляску на улицу. Полина смотрит на него — он успевает уловить ее последний вздох. Ее тельце неестественно выгнулось на снегу, а переломанные ручки и ножки напоминали хрупкие, истоптанные веточки. Снег под ней медленно пропитывался темным алым цветом, а окно из ее комнаты было распахнуто настежь, впуская в дом холод и смерть. Она сделала шаг. Последний. Дедушка Харитон смотрел то на внучку, то в чащу леса — и по его спокойному лицу скатились две одинокие слезинки, застывшие на морозе. Из глубины чащи на него смотрели оскаленные маски — прошлая зима забрала жизни пяти детишек, и вот новая жатва. Полина сделала последний вздох, но выдох так и не срывается с ее губ. В эту ледяную вьюгу зима окончательно насытилась, даровав лесу свою последнюю, самую хрупкую жертву. И наступила тишина, страшнее любого звериного голода.