Часть 3

      Машина плавно скользнула в полутьме парковки у КТЦ — тусклый свет фонарей ложился на мокрый асфальт полосами, отражаясь в лужах. Вокруг — редкие фигуры дежурных и полупустые карманы машин, отовсюду доносился шорох шин, где-то затрещал заправочный вентиль у соседней машины, и воздух пах грязным дождём и бензином. Всё это — такое родное после ночных выездов, где тишина пахнет так же тяжело, как расстояние между выстрелами.       Борис тормознул, погасил фары, и на несколько секунд в салоне воцарилась густая, почти осязаемая тишина. Он смотрел вперёд — на вход КТЦ, на светящийся табло, на силуэты людей, которые ходили туда-сюда, как тени. Снова мелькнуло раздражение — а с ним рядом привычная забота, уже не прячущаяся. Уманова в кресле вздохнула, подтянула ногу ближе к себе, и в этом движении было столько жалости к собственному телу, сколько у неё обычно не показывала никто. — Ну, — пробурчал Боря, ставя машину ровно в угол парковки. — Вот и парковка. Твои «три шага до кабинета» часто превращаются в марш на выносливость, — лёгкая едкая нотка в голосе, но в ней — забота, и она тёплая, как ладонь, которой прикрывают огонь.       Ума ответила насмешкой, но в голосе слышалось усталое согласие: — Пускай будет марш. Я не любитель валяться в коконе.       Он заглушил мотор и ещё секунду сидел, словно собираясь с мыслями. За окном где-то щёлкнула камера наблюдения, металлический звук перекрылся далёким голосом дежурного. День, покрытый шёрсткой шума — идеальный для их диалога, где ни одно слово не выпадало лишним. — Давай, — коротко сказал он, открыл дверь и вышел на холод. Воздух резанул в лицо, по щекам побежали мелкие капельки дождя, сорвавшиеся с листьев. Он протянул руку к её двери, и та открылась. Свет от фонаря залил её профиль — бледный, румянец на скулах, брови чуть сдвинуты от боли. С этим лицом она выглядела одновременно и уязвимой, и совершенно несломленной. — Поможешь? — почти невежливо, но с обойной ноткой, спросила она, когда он протянул руку. — Помогу, — отозвался он, и его рука обхватила её локоть твёрдо и уверенно. Как командир — надёжно; как мужчина — осторожно.       Она встала, выворачивая бедро чуть в сторону. Шаг первый — будто обледенелый. Шаг второй — она сдержала гримасу. Боря подхватил её плотнее, но так, чтобы не задеть шов. В этом прикосновении не было ничего испепеляющего, только хозяйское — как будто он фиксировал крыло у птицы, чтоб не повредилось при полёте.       Они шли медленно. Его пальцы слегка сжимали ткань её худи, словно проверяя, что она цела. Их тени растянулись по мокрому асфальту — две фигуры, идущие рядом, под фонарями, и этот кадр был одновременно будничным и странно трогательным. Мимо на парковке кто-то клацнул замком, где-то завыл мотор, и всё это смешалось с их тихими репликами. — Не хватает только, чтоб ты меня ещё и в портфель положил, — бубнила она, неловко шагая. — Как щенка. — Щенок, — фыркнул он, — ты у нас вообще пес — бунтарь. Но щенком не назову, обидишься.       Она фыркнула в ответ и на секунду улыбнулась уголком — маленькая победа для неё. А он тем временем смотрел, как она держится, как лицо её, обычно быстро мимиковавшее, сейчас тихо сосредоточено. В каждом её движении была цепкость: «я ещё не готова сдаваться», — говорила она, хотя тело иногда предательски предлагало иное.       У входа в КТЦ за их спинами проснулась другая жизнь: дверь толкнулась, из неё вышел дежурный, проверил пропуски взглядом, и тут же заметил их. Парень кивнул им — знаковое «доброе утро» — и отвлёкся дальше. Около урны курил старший сержант, глядя на них, как на пару, которую видел уже не первый раз: «ну, снова они», — читалось в его лице. Но никто не вмешивался — все понимали, что это их дело. — Тебя подать в регистратуру? — спросил Боря, слегка ускорив шаг. — Нет, — ответила она твёрдо. — Я сама. Я не собираюсь выглядеть недееспособной на весь центр. Только помоги не падать в коридоре. — Слушайся, — сказал он, и это было не приказ, а обещание.       Двери автоматических стекол рассекли воздух, и холл встретил их знакомым запахом бытовой химии, чёрного кофе из аппарат­ов и печатных тонеров отчётов. Свет в холле — холодный, офисный, — резал глаза после темноты, и в нём лица коллег выглядели иначе: более реальными, менее театральными. Где-то издалека доносился голос инструктора, обсуждавшего с подчинёнными вчерашнюю операцию в прикидках и сухой манере, и это возвращало обоих в рабочую плоскость.       У самой двери в комнату отдыха — ещё одно знакомое упоминание: там, где они жили сутками, где смех и ругань переплетались с запахом пота и раствора — стояли их шкафчики. Он вел её туда, но прежде чем открыть дверь, задержал взгляд на ней. В этих секундах было всё: и раздражение, и нежность, и тихое признание, которое ещё нельзя было озвучить. — Держись за меня, — сказал он коротко, и в тоне не было ни упрёка, ни смеха. Прямо как врач, который вдруг перестал быть просто врачом — стал человеком, который боится потерять.       Она в ответ ухмыльнулась, чуть иронично, но руки её дрогнули на его плече на долю секунды — прикосновение, которое она сама позволяла редко. И это прикосновение, как маленький костёр, согревал их двоих в этом холодном утре.       Гражданка позади, двери закрылись, и центр принял их снова — со всем своим хрустом бумаг, металлическим духом и суровой заботой. Они шли вдоль рядов шкафчиков, обмениваясь очередной парой подколов, ровно столько, чтобы не дать чувствам вырваться наружу, ровно столько, чтобы удерживать привычный баланс — зубы за зубы, ирония за иронию. И где-то в этом привычном ритме — в том, как он помог ей дойти, как она ответила ему колкостью, как оба держали лицо, — началось то самое, что нельзя назвать только командирской заботой. Это было начало чего-то более тёплого и более опасного. — Так, Ума, — Боря щурится, выгружая рюкзак и направляясь к шкафчику, — тебе форму надевать запрещаю. Строго. Даже не пытайся. — Ага, — отзывается она с тенью усмешки, идя за ним. — Мне теперь что, в спортивках ходить? — В спортивках, в пижаме, хоть в халате с утятами, — бросает он через плечо. — Только не в форме. Пока скажу, что у нас тут детский садик по обмену. — Ага, а ты значит серьёзный дядя военный, — подтрунивает она, прислоняясь к шкафчику.       Тарасов снимает куртку, привычным движением закидывает её на крючок и начинает раздеваться. Олеся молча наблюдает, чуть приподняв бровь. — Эй, ты чего зависла? — хмыкает Боря, расстёгивая рубашку. — Музыки не хватает? — Музыку, попкорна и таблички «Шоу начинается», — спокойно парирует она, даже не моргнув. — Ты так вальяжно пуговицы расстёгиваешь, что грех не смотреть.       Боря зыркает на неё исподлобья, но уголки губ предательски дёргаются. — Смотри, не подавись попкорном, а то придётся спасать. Ишь, зритель нашлась. — Ну да, ну да, — протягивает Уманова, скрещивая руки на груди. — Ты явно репетировал это движение. Снимаешь рубашку так, как будто у тебя контракт с журналом для домохозяек.       Тарасов фыркает, стягивает рубашку и кидает её в сторону лавки. На секунду обнажённые плечи и грудь становятся центром её внимания — и он это, конечно же, замечает. — Ну? — поддевает он, натягивая свежую форму. — Завидуешь? — Ага, — не моргнув глазом отвечает она. — Вот только я завидую не тебе, а твоей стиралке. Интересно, как она справляется с твоим потом.       Боря не выдерживает — ржёт в голос. — Всё, хватит, а то не соберёмся никогда. Ты, Ума, конечно, зритель от Бога… только бесплатный. — Ну так плати хотя бы улыбкой, — подмигивает она.       И в этот момент между ними снова повисает эта странная, едва уловимая искра — вроде бы игра в сарказм, а вроде и что-то другое, более глубокое. Тарасов, уже натянув свежую футболку, наклоняется к штанам. — Так, Ума, предупреждаю: сейчас будет момент, когда тебе лучше отвернуться, — бурчит он, но явно нарочно затягивает паузу, дёргая ремень. — Да ладно, — фыркает она, прислоняясь к шкафчику и даже чуть наклоняя голову. — У меня, между прочим, крепкие нервы. Не думаю, что твои семейные трусы с Микки-Маусом меня напугают.       Боря прыскает от смеха, но ремень всё же расстёгивает. Штаны медленно соскальзывают вниз — не как у стриптизёра, но движение всё равно получается подозрительно плавным. — Вот честно, — продолжает Олеся, скользя по нему оценивающим взглядом. — Ты специально тренируешь этот «медленный спуск»? У тебя явно есть дар: превращать переодевание в шоу. — Не дождёшься, — рявкает Боря, но уши у него чуть краснеют. Он пихает штаны в шкаф и начинает натягивать другие. — Да не оправдывайся, я ж вижу, что тебе нравится внимание, — язвит она.— Только не забудь: без музыки и света твой номер всё равно провалится. — Ага, — усмехается Тарасов, защёлкивая ремень на штанах. — Ну тогда в следующий раз захвати с собой колонки. И табличку «Вход только для зрителей старше 18». — И билетную кассу, — не сдаётся Уманова.— А то халявщиков тут слишком много.       Он оборачивается к ней, в упор смотрит, прищурившись. — Ну ты наглая, — качает головой. — Я тут, понимаешь, к бою готовлюсь, а она устроила комедийный клуб. — А я что? — прижимает ладонь к груди Олеся с наигранной невинностью. — Просто поддерживаю боевой дух товарища по оружию.       И оба понимают: они слишком далеко зашли в этой «игре». Он — потому что сам тянул время, раздевался с намёком. Она — потому что смотрела слишком пристально, дольше, чем собиралась.       Боря застегнул китель, но руки на пару секунд задержались на пуговицах. Ладони будто окаменели, и он сам на себя зашипел сквозь зубы: Тарасов, ты вообще нормальный?.. Мысль обожгла, как кипяток: он не против был бы раздеваться для неё. Даже наоборот — он видел этот взгляд Умановой, слишком внимательный, слишком долгий, и внутри у него сразу всё перекосило. Не как у командира. Не как у старшего товарища. А как у мужика, которому чертовски приятно, что его смотрят так... И, конечно, организм не подвёл — в штанах стало тесно, как будто вся кровь в одну точку хлынула.       Боря резко оттолкнулся от шкафчика, будто движение поможет справиться с нахлынувшим. В голове сразу заработала дисциплина, как на плацу: Она твоя подчинённая! Ты отвечаешь за неё. Она ещё щенок, которому только и дай волю — и всё, вляпается. А ты что, готов штаны с себя стягивать?       Он скривился и выругался беззвучно, так, чтобы Ума не заметила. Но та, конечно, заметила — у неё глаз-алмаз на все его нервные дёрганья. — Чего ты так на пуговицы обозлился? — невинно спросила она, прищурившись. — На тебя, — буркнул он, быстро отводя взгляд и подхватывая сумку. — Шевелись, Уманова. Пойдем работать. — О, так это я виновата? — хмыкнула она, поспешно подхрамывая за ним. — Ну конечно, во всём же всегда виновата я. Даже в том, что у кого-то, — она многозначительно ткнула пальцем в его пояс, — «тесно в штанах».       Боря едва не поперхнулся воздухом, останавливаясь так резко, что она чуть не врезалась ему в спину. — Ума… — процедил он низко, сдавленно, так, что у неё мурашки по коже побежали. — Не испытывай судьбу. Она вскинула руки, изображая сдачу, но ухмылка с лица не исчезла. А у него внутри всё ещё гулко отдавалось: будь мужиком, Бизон. Командиром будь. Но чёрт возьми, как же её хочется. — Тарасов, — вдруг нарочито невинно позвала она, и он понял — будет добивать. — Скажи честно, ты на всех так реагируешь? Или только я удостоена чести?       Боря резко поднял на неё взгляд. В нём было всё: раздражение, стыд, злость на самого себя… и то самое, чего он никак не хотел показывать. — Ты нарываешься, Ума, — выдохнул он, шагнув ближе.       Она вскинула брови, изображая непонимание: — На что? Я ж просто спросила.       А он поймал себя на том, что ещё шаг — и не удержится. Что стоя вот так, в комнате отдыха, с её язвительной ухмылкой и его руками, которые так и тянутся… он забудет, что они на работе, что она его подчинённая, что это всё табу. И только потому, что за дверью кто-то громко хлопнул папкой и прокашлялся, Боря очнулся и отшатнулся назад. — Пошли, — бросил он. — Хватит цирка. А она, конечно, шла за ним, тихо посмеиваясь, и ему было одновременно легче и хуже.       Форма сидела на нём, как влитая. Пуговицы застёгнуты, ремень подтянут, всё аккуратно — будто и не было этих нескольких минут раздевания под её ехидные комментарии. Только в глазах у него по-прежнему сидела тень — след от той волны, что едва не смела его с головой.       Они вышли в коридор. КТЦ уже жил своей привычной жизнью: кто-то тащил ящики, кто-то спешил с бумагами, где-то хлопала дверь. Идти рядом с Умановой было испытанием. Она, конечно, хромала — бок давал о себе знать, — но выглядела так, словно нарочно демонстрировала: смотрите, я в строю, меня не сломить. — Шевели ногами, Ума, — буркнул Боря, будто прогоняя собственные мысли. — Ага, — прищурилась она, — я и так, между прочим, как инвалид на показе мод. Может, ещё табличку повесить на шею: «Не стрелять, я уже ранена»?       Он дернул уголком рта. Хотелось улыбнуться, но вместо этого вырвался только тяжёлый выдох. — С тобой всё, как всегда. Либо смеёшься, либо упрямишься. — Ну, а что остаётся? — легко парировала она. — Плакать? Ты же не вынесешь.       Он скосил на неё взгляд — короткий, резкий. Вынес бы. Сколько раз вытаскивал бойцов на руках, сколько крови видел… Но почему-то её слёзы он представить не мог. Это было бы слишком. Они свернули к лестнице. — Лифт же есть, — заметила она. — Для тебя — лестница. Проверим, на что твоя нога способна. — Это не нога, а бок, командир, — тут же уколола она. — Но ладно, для тебя я даже прихрамывать буду красивее. — Умолкни, — глухо отрезал он, придерживая её за локоть, когда она оступилась на ступени.       И только его рука, крепкая и уверенная, удержала её от падения. Их пальцы на секунду зацепились — случайность, но сердце у неё почему-то дернулось. Она дерзко вскинула подбородок, будто скрывая смущение. — Спасибо, папочка. Он сжал челюсти. Хотел отпустить её руку — и не отпустил.       Тем временем Батя уже наверняка точит когти, а отчёт лежит недописанный. Если бы не Уманова с её ранением, всё шло бы по плану: отработали, сдали бумажки, разъехались. Но нет. — Ну что, хромоножка, — пробурчал Боря. — Давай, провожу тебя, а дальше сам к Бате.       Олеся не отставала, нарочито бодро чеканя шаг. — Ничего себе забота, — с усмешкой заметила она. — Уже не «катись отсюда, пока цела», а аж провожаешь. Может, ещё конфетку дашь? — Конфетку тебе? — он скосил на неё взгляд. — Только если с валерьянкой, чтоб ты хоть раз помолчала. Она фыркнула. — Не дождёшься, командир. Скучно же будет без моих комментариев. — Скучно, говоришь… — пробормотал он, иронично хмыкнув. — Да у меня от тебя волосы седые лезут быстрее, чем у Бати. — Ну, кому-то же надо, чтобы ты был колоритным, — ухмыльнулась Ума. — Представь: сидит Тарасов, весь такой красавец, форма в облипку, ни одной морщинки, ни седины… кто тебе поверит, что ты боевой офицер, а не манекен с витрины?       Он тяжело вздохнул, сдерживая улыбку. Коридор вёл их прямо к двери кабинета Булатова. Боря чувствовал, как всё внутри сжимается: сейчас зайдёт, сдаст отчёт, и Батя в первую очередь спросит не про цифры и не про протокол, а про «эту твою Уманову». А та, конечно, уже рядом, прищурилась, как будто предчувствовала его мысли. — Боишься доклада? — язвительно шепнула она. — Не доклада, — отрезал Боря, останавливаясь прямо у двери. — Боюсь, что Батя решит: у меня не группа, а цирк с клоунами. И главная клоунесса — ты. Она усмехнулась, не обидевшись. — А вдруг ему понравится мой номер?       Боря закатил глаза и поднял руку, стучась в дверь. — Заходи, циркачка. Сейчас посмотрим, как ты выкрутишься. Дверь открылась, и внутри уже ждал Булатов — нахмуренный, с кипой бумаг на столе.       Булатов и Тарасов знали друг друга слишком давно, чтобы играть в формальности. Когда-то они с Кошкиной составляли то самое легендарное трио, о котором до сих пор ходили байки по центру. Их помнили все: от салаг до старших офицеров. И не зря. Из любой задницы они умудрялись выбраться — пусть и не всегда сухими, зато живыми.       Тогда они были молоды, горячие, голодные до жизни и до адреналина. Могли неделями мотаться по болотам, сутками сидеть в засаде и не видеть сна. Но если где-то и был шанс на провал — эта троица умудрялась находить выход. Да, иногда с привкусом крови, иногда ценой шрамов, а порой и сломанной психики. Но они всегда возвращались.       Их дружба не строилась на разговорах за кружкой чая или обмене новостями из личной жизни. Нет. Она закалялась в перестрелках и операциях, когда у тебя за спиной тот, кому доверяешь безоговорочно. Когда знаешь: прикроет, вытащит, даже если самому будет стоить жизни.       С тех пор прошло много лет. Багира ушла в аналитический отдел, скрепя зубами, у каждого была своя судьба, но связь осталась. А Батя и Бизон продолжали работать плечом к плечу. Булатов мог позволить себе ворчать, орать, даже врезать словом так, что до костей пробирало. Но только потому, что доверял Тарасову, как самому себе. И знал: тот не подведёт. В их профессии смерть всегда была рядом — молчаливая, терпеливая, готовая в любой момент шагнуть вперёд. Они оба слишком хорошо понимали: дружба, что прошла сквозь огонь, держится до конца. И конец этот может наступить внезапно. Поэтому Батя мог и рычать, и грузить отчётами, и устраивать разносы. Но где-то глубоко внутри он знал: пока рядом Бизон, за группу можно не бояться.       Булатов всегда держал маску жёсткого командира, особенно в присутствии Умановой. Слишком много народу вокруг, слишком много глаз. Мягкость в таких случаях — это роскошь, которую он себе позволить не мог. Даже если внутри любил её, как родную дочь. Даже если каждый её упрямый взгляд напоминал ему молодого Михаила Уманова.       Олеся была похожа на отца до боли: та же вспыльчивость, та же несгибаемая воля, та же способность идти в лоб, даже если там бетонная стена. Михаил тоже когда-то был горячим, амбициозным, уверенным, что весь мир можно свернуть голыми руками. И Булатов хорошо помнил, как служба отшлифовала его: убрала юношеский задор, оставив за плечами только силу и горечь опыта. Но война и служба не прощают никого. Один из тех дней, что всегда кажутся «обычной операцией», стал для Михаила последним. Пуля — и всё. Он ушёл быстро, не успев даже толком понять, что происходит. Оставил после себя дочь, слишком маленькую, чтобы это принять, и слишком взрослую, чтобы забыть.       Булатов знал эту историю до боли. Поэтому с Олесей он был строже, чем со всеми остальными. Не потому, что не любил. Наоборот. Потому что понимал: такие, как она, не ломаются. Они гнутся, рвутся в кровь, но поднимаются снова. И командирская жёсткость была единственным способом защитить её, не показывая всей той отцовской заботы, что сидела глубоко внутри.       Вот и сейчас, когда перед ним стояла эта упрямая девчонка с поджатыми губами и ранением в боку, Батя смотрел на неё холодным, прищуренным взглядом. Но внутри… внутри он всё равно видел Михаила. И понимал: именно поэтому он никогда не позволит, чтобы с ней случилось то же самое.       В кабинете Булатова стояла тяжёлая тишина. Борис вошёл первым, в форме, будто и не было вчерашней ночи, и привычным движением отдал воинское приветствие. За ним — Олеся, чуть ссутулившись, с повязкой под одеждой. Батя сидел за столом, сосредоточенно листая бумаги, но по напряжённой челюсти было ясно: гроза уже здесь. — Тарасов, доклад, — сухо бросил он, даже не взглянув. — Задача выполнена. Объект ликвидирован. Потерь личного состава нет… кроме ранения Умановой. Лёгкое...       Булатов отложил бумаги, снял очки и уставился прямо в глаза Бизону. — Лёгкое? Ты видел, как она кровью истекала? Это ты называешь лёгким?       Борис не отвёл взгляда, стиснув зубы. — Контроль ситуации был у меня. — Контроль? — голос Бати сорвался на рычание. — Да если бы не эвак, она бы осталась там!       Олеся не выдержала, шагнула вперёд: — Командир, я сама виновата. Не рассчитала… — Молчать! — отрезал он так резко, что девушка осеклась. — Я тебя не как девчонку здесь держу, а как бойца. И если боец допускает ошибку — это не оправдание, а приговор.       Олеся вспыхнула, губы дрогнули, но она сжала кулаки и промолчала. Булатов снова повернулся к Борису: — Ты старший в группе. Ответственность на тебе. Скажи, Тарасов, что бы ты ответил покойному Михаилу, если бы его дочь не вернулась из этого задания?       В груди у Бориса кольнуло. Он впервые за долгое время отвёл глаза. — Я понял, товарищ командир, — глухо произнёс он. — Понял он… — Батя резко поднялся. — Запомни оба: на службе нет "я виновата" или "я справлюсь". Есть только результат. И мне плевать, сколько у вас крови в жилах и сколько упрямства в головах — жизнь бойца ценнее любых амбиций.       Он сделал паузу, и только тогда голос его чуть смягчился. — Вы оба хороши. И мне дорога ваша шкура. Но если ещё раз такое повторится… я не посмотрю ни на былые заслуги, ни на фамилии.       Тишина снова легла тяжёлым грузом. Олеся стояла, сжав зубы, чтобы не выпалить что-то в ответ. Борис же молчал, словно принял приговор. Булатов махнул рукой: — Свободны.       Они вышли в коридор, дверь за ними мягко захлопнулась. Лишь там Олеся выдохнула, развернулась к Борису и процедила: — Ты мог бы хоть слово за меня сказать. Борис глянул на неё исподлобья и отрезал: — Если бы сказал, Батя был бы прав вдвойне.       Они только успели отойти от двери, как та снова распахнулась, и в проёме появился Булатов. Его взгляд был уже спокойнее, но стальной оттенок в глазах никуда не делся. — Уманова, свободна, — коротко бросил он. — Тарасов, останься.       Олеся нахмурилась, хотела что-то возразить, но встретила взгляд Бати — и замерла. Это был тот самый взгляд, который не терпел ни пререканий, ни лишних слов. Она кивнула и, сжав губы, пошла по коридору.       Борис остался. Вошёл обратно в кабинет, закрыл дверь и встал по стойке. — Садись, — сказал Булатов, показывая на стул напротив.       Тарасов сел, но держался напряжённо, будто готов был в любой момент вскочить. — Слушай сюда, — начал Батя, убрав жёсткость из голоса, но оставив ту самую тяжесть, которая вбивалась глубже любого приказа. — Я знаю, что ты сделал всё возможное. Но с Олесей… с Олесей всё иначе.       Борис нахмурился: — Иначе? — Она не просто боец. — Булатов потер переносицу. — Это дочь Михаила. Я обещал себе, что его девчонка не окажется под землёй раньше времени. И я держусь за это обещание.       Борис выдохнул, сжал руки на коленях: — Я тоже не хочу её терять.       Булатов посмотрел на него пристально, как умел только он: словно видел человека насквозь. — Вот только не хочу, чтобы ты сам запутался. Я всё вижу, Тарасов. Слишком близко держишь её к сердцу.       Борис резко поднял глаза, но Иван продолжал, не давая вставить слово: — Это не плохо и не хорошо. Это опасно. Для неё, для тебя, для группы.       Комната снова наполнилась тишиной, но теперь в ней было больше откровенности, чем приказа. — Ты справишься? — тихо спросил Булатов. Борис не сразу ответил. Потом коротко кивнул: — Справлюсь. — Надеюсь. — Батя встал, подал знак рукой. — Свободен.       Когда Борис вышел, коридор уже пустовал. Олеся ушла, не дожидаясь. Он вошёл в комнату отдыха, тихо прикрыв за собой дверь. Боря уже ожидал пустоту и тишину, но, конечно, просчитался: Уманова сидела на диване, закинув ногу на ногу и методично листая какой-то старый журнал, найденный на столике. — Ну что, — её голос прозвучал почти лениво, но уголки губ дрогнули. — Как ковёр у Бати? Мягкий? Или, как всегда, с иголками?       Борис остановился посреди комнаты, прищурился и только потом усмехнулся краем губ: — Ты бы сама попробовала. На твоей заднице точно отпечатался бы узор. — Мне-то за что? — она невинно распахнула глаза, хотя прекрасно знала. — Я же пай-девочка, всегда на передовой, всегда по уставу.       Он фыркнул, бросив взгляд в её сторону: — Пай-девочка… Тебя бы в монастырь, Уманова. Два дня — и святой отец сам сбежал бы.       Олеся хмыкнула и отложила журнал. — Ага. А ты бы что, пришёл меня спасать? — Пришёл бы, — он произнёс это слишком быстро, а потом спохватился и добавил с привычной иронией: — Но только потому, что за тебя мне опять на ковре стоять пришлось бы.       Она ухмыльнулась, но в её взгляде мелькнуло то самое понимание — она отлично знала, что именно она была причиной того, что Тарасов сидел у Бати с отчётом и выслушивал «лекцию». — Ну, раз так, — протянула она, вставая с дивана и подходя ближе, — считай, я тебе должна. — Ты мне должна целый список, Уманова, — пробурчал Борис, отворачиваясь к шкафчику, чтобы скрыть непрошеную улыбку. — Тогда начни его зачитывать, командир. Я люблю, когда мне напоминают мои грехи.       Борис выдохнул и понял, что усталость после разговора с Булатовым растворяется быстрее, чем он думал. Проблема только в том, что усталость уходила — а раздражающее, опасное тепло внутри никуда не девалось. Тарасов нарочито шумно щёлкнул зажигалкой, хотя курить здесь было нельзя, и бросил в сторону Олеси: — Ты, кстати, в медблок-то заглянула на перевязку? Или уже платье выбираешь, в котором тебя хоронить будут?       Уманова приподняла бровь и скрестила руки на груди. — Ага, выбрала. Чёрное, в облипку, с вырезом до пупка. Чтоб ты локти кусал, когда на прощание глянешь.       Борис фыркнул, качнув головой: — Нашла чем хвастаться, Ума. Кого ты там соблазнять собралась, в морге-то? — А я и там буду самой яркой, — парировала она, и уголки её губ дрогнули. — Знаешь же меня: если уж умирать, то красиво.       Тарасов только покачал головой, но взгляд невольно задержался на ней дольше, чем следовало. В её шутках сквозила привычная дерзость, но между строк всё равно пряталась усталость и боль, которые она прятала за этим напускным бравадом. Он хмыкнул, отвёл глаза и тихо буркнул: — Лучше бы всё-таки заглянула к врачу. Чёрт с ним, с вырезом.       Боря старался отвести взгляд, но внутри уже поднималась злость. Олеся ухмыльнулась шире, будто только подлила масла в огонь: — О, началось! Командир включился. Сейчас будет лекция про дисциплину, здоровье и то, что я опять всех подвела. Ну давай, жги, я готова. — Ума, — он поднял на неё глаза и посмотрел так, что у неё на секунду перехватило дыхание, — это не шутки. Ты понимаешь, что если бы я тебя тогда не дотащил до медблока, тебя бы уже не было?       Она хотела было огрызнуться, но в его голосе было что-то новое. Не привычный сарказм и не ворчание, а жёсткая, почти звериная серьёзность. И это её на миг обезоружило. — Я всё понимаю, — тихо сказала она, но тут же добавила, будто куснула сама себя: — Просто не люблю, когда на меня смотрят, как на хрустальную вазу. — Да никто на тебя так не смотрит, — отрезал Боря. — На тебя смотрят, как на ураган, который в любой момент может снести всё к чертям. И приходится бегать за тобой с лопатой и собирать обломки. — Приятно, — фыркнула она, но голос уже звучал тише, без той наглой дерзости. — Значит, я ураган. А ты кто? Спасатель МЧС? — Я твой командир, — резко ответил он, — и моя задача — чтобы ты вернулась с задания живой. Поняла?       Её пальцы дёрнулись, словно она хотела что-то ответить, но не нашла слов. В комнате повисла пауза, напряжённая, как перед выстрелом. — А ты… — наконец произнесла она, уже не язвительно, а почти шёпотом, — ты хоть понимаешь, что иногда… заботишься обо мне слишком сильно? Не по-военному.       Боря замер. В груди всё сжалось. Он хотел огрызнуться, разрядить момент очередной шуткой, но язык будто прилип к нёбу. Потому что она попала прямо в точку. Он рванул плечами, будто стряхнул с себя её слова. — Иди, Уманова. Отдыхай. Пока ещё жива.       Она хотела улыбнуться, но улыбка не вышла. Вместо этого только кивнула и тихо, почти неслышно добавила: — Ладно, командир. Но знай, что я не вазочка. Я… я тоже умею за себя постоять. — Умеешь, — согласился Боря, глядя ей вслед. — Только вот цена за это слишком высокая.       И когда Уманова шлёпнулась на диван, он впервые за долгое время позволил себе вдохнуть так глубоко, словно выплыл из-под воды.