Часть 5

— Рит… — Борис замялся, будто язык прирос к нёбу. Потом всё же выдохнул сквозь зубы: — Я её хочу. Понимаешь? Не как командир — как мужик.       Багира чуть приподняла бровь, но молчала, давая ему договорить. — У меня ж никогда таких проблем не было, — продолжил он, нервно потерев переносицу. — Женщин… хватало. Захотел — взял, отыграл своё, и пошёл дальше. Но тут… — он сжал кулак, опустил глаза. — Тут башка кругом идёт. Я захожу в комнату, вижу её — и уже в штанах тесно. А я же командир, мать его! Какое право имею?       Он резко поднял голову, словно оправдываясь: — Это ненормально, Рит. Не может у командира стоять на подчинённую. Это… перебор.       Кошкина не спешила с ответом. Она медленно вдохнула, перевела взгляд на стол, а потом снова на него. — Борь, ты только что сам себе сказал: раньше было легко. Захотел — и всё. А сейчас нелегко. Это и есть разница. Тут не тело командует, а ты весь целиком. С головой, с душой, с этим чёртовым сердцем, которое у тебя есть, хоть ты и скрываешь. — Да ну, — пробурчал он, отворачиваясь. — Сердце у меня только для того, чтоб качать кровь. — Ага, — усмехнулась Багира. — Тогда почему оно сжимается каждый раз, когда она рядом? Тарасов промолчал. — Борь, — мягко добавила она, — это не «ненорма». Это то, что ты сам себе запрещал все эти годы. Ты привык держать всех на расстоянии. А она — взяла и прорвалась сквозь твою броню. Вот и всё.       Борис только мотнул головой, но внутри понимал: спорить бессмысленно. — Это ненормально, — упрямо повторил Борис, словно заклинание. — У командира не должно на подчинённую стоять. Всё, точка.       Рита выдержала паузу, скрестила руки на груди и чуть склонила голову. В её глазах мелькнула насмешливая искорка: — Так радуйся хоть, что стоИт. Значит, ещё живой. — Рит… — он протянул её имя с таким страданием, что Кошкина не выдержала и тихо рассмеялась. — Что «Рит»? — приподняла она бровь.— Ты ведёшь себя так, будто это катастрофа вселенского масштаба. Поверь, хуже было бы, если б у тебя вообще ничего не шевелилось. Тогда бы я точно забила тревогу.       Боря вздохнул, пробормотав сквозь зубы: — Спасибо за поддержку, мать вашу… — Всегда пожалуйста, — отозвалась она с широкой ухмылкой. — Я ведь тебе как сестра, да? Так вот, как сестра говорю: не драматизируй. Лучше уж держись за то, что у тебя есть, чем бояться собственного тела.       Тарасов прикрыл лицо ладонью, пытаясь спрятать краску смущения и раздражения, но уголки губ всё равно дрогнули. — Ты драму из ничего разводишь, — сказала Багира уже тише, почти мягко. — Ты так боишься признаться себе, что это не просто «физиология».       Борис поднял на неё глаза, в которых плескалась злость, стыд и упрямство одновременно. — А что это тогда, по-твоему? — рыкнул он. — Любовь? Не смеши.       Рита не отвела взгляда. Наоборот, подалась ближе, уперев локти в стол. — А ты сам-то слышишь, как говоришь? — её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Ты боишься даже слова этого. Но оно уже рядом. — У меня нет права, — глухо сказал Тарасов. — Я командир. У меня ответственность за группу, за каждого. У меня обязанность — не поддаваться. — А у тебя есть право быть человеком, Боря, — жёстко перебила она. — Ты не робот, которого прошили приказами. И не холодный автомат. Ты — мужик. Живой, настоящий, со своими слабостями, желаниями, чувствами. И, чёрт возьми, с сердцем, которое бьётся.       Борис откинулся на спинку стула, запрокинул голову к потолку и заскрипел зубами. — Любовь… Да не может этого быть. Мне уже не двадцать, Рит. У меня вся жизнь пройдена через постели, через кровь, через ошибки. Я видел, как люди сходят с ума от чувств. Как теряют голову. И знаешь что? Все они заканчивали одинаково — в гробу или в одиночестве.       Багира прищурилась. — Может, потому что у них не было рядом человека, ради которого стоило держаться?       Он резко повернул голову к ней, готовый огрызнуться, но осёкся. В её взгляде не было насмешки. Там была уверенность. Спокойная, почти материнская. — Ты не командир сейчас, Боря, — сказала Рита твёрдо. — Ты мужик, который влюбляется.       Эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Борис будто сжался всем телом, стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Вдохнул — и выдохнул через зубы, словно пытался вытолкнуть из себя признание. Но вслух он так ничего и не сказал. — Вот и молчи, — кивнула Багира, будто услышала всё без слов. — Но знай: от себя не убежишь. Сколько бы ни закрывался.       Она встала, положила ему руку на плечо. Лёгкий, но уверенный жест. — И не вздумай гробить себя из-за собственных запретов. Тебя жизнь уже один раз чуть не догнала смертью. Второго шанса может и не быть.       Боря сжал губы в тонкую линию, глядя в пол. Он ненавидел проигрывать, особенно себе. Но в этот момент понимал: спорить с ней бессмысленно. — Борь, — Багира чуть усмехнулась, но в её улыбке не было насмешки, только мягкая, женская усталость. Она присела ближе, опершись локтями о колени. — Ты думаешь, я не понимаю? Я тоже всё чувствую. И вижу. Но разве можно воевать с собой бесконечно? Ты же живой, она — тоже.       Он откинулся на спинку стула, потер лицо ладонью и процедил сквозь зубы: — Вот именно! Живой… А если Батя узнает? Он меня кастрирует!       Рита тихо рассмеялась, качнув головой: — Ну, значит, останешься безнаказанным мучеником, — она взглянула на него с лукавым блеском. — Но насчёт Булатова можешь не переживать. Поля Бати я беру на себя.       Борис вскинул брови, удивлённо, почти растерянно. — Ты? Ты всерьёз думаешь, что сможешь его убедить? — А кто сказал, что я собираюсь убеждать? — Рита откинулась назад, сцепив пальцы на груди, и посмотрела на него так спокойно, что у него внутри всё перевернулось. — У каждого свои методы. — Опять твои загадки… — он хмыкнул, но в глазах мелькнул огонёк, опасный и тёплый одновременно. — А как иначе? — мягко бросила Багира. — Слишком прямо — неинтересно. К тому же… ты забыл, кто я?       Их взгляды встретились. Молчание затянулось, и Борис вдруг понял, что в этой комнате им обоим стало душно. Вроде бы разговор — о службе, о подчинённых, о том, что нельзя. Но на самом деле они уже давно переступили границу. Слова были лишь прикрытием. Всё остальное читалось между строк. — Слушай, Рит, — Боря тяжело опустился в кресло, потерев виски, — вот скажи мне честно… это вообще нормально, что у командира на подчинённую встаёт?       Багира прыснула, чуть не поперхнувшись. — Борь, ты как школьник, честное слово! Сколько тебе лет? — Вот именно, — буркнул он. — Лет много. А дури ещё больше. — Дурь это не то слово, — покачала головой Рита, хитро прищурившись. — Ты на Уманову давно глаз положил?       Он вскинулся: — С чего ты это взяла? — Боря, — она тихо рассмеялась. — Я тебя знаю столько лет, что уже по походке вижу, когда ты влюблён. Или… хотя бы зациклился. — Вот только не надо этого «влюблён», — он поднял руку, словно защищаясь. — Не влюблён. Просто… мысли путаются. Она же совсем девчонка. Ей двадцать три, чёрт возьми! — А тебе? — с притворным интересом уточнила Багира. — Больше тридцатки, — отрезал Боря. — И это разница, Рита. Это… это ненормально. — Ненормально, если ты себя будешь жрать изнутри, — спокойно сказала она. — А возраст… это не диагноз.       Он мрачно усмехнулся: — Да если Батя узнает...       Рита хмыкнула, глотнула чаю и лениво ответила: — Ничего не случится, если узнает. — Очень смешно, — фыркнул Тарасов, но уголки губ предательски дрогнули. — Я серьёзно, Борь, — вдруг смягчилась Рита. — Я вижу, как она на тебя смотрит. Смешивает злость, обиду, дерзость и… что-то ещё. Знаешь, это не похоже на обычный интерес девчонки. Уманова сама пока не понимает, что с ней творится. Но ты для неё — не просто «командир». Ты — стена, защита. — Стена… — Боря покачал головой. — Да ей бы лучше другую стену поискать. Потолще и повыше. — А ты боишься, что не справишься? — спросила Рита тихо.       Боря замолчал, вперившись взглядом в кружку. Минуту молчал, потом тихо произнёс: — Боюсь, что втяну её в свою жизнь. А она не для неё. У меня служба, кровь, грязь. А она… она светлая. Даже когда строит из себя ершистую. — Светлые тоже ломаются, — напомнила Багира. — И иногда именно рядом с таким, как ты, они выживают.       Боря скривился, будто ему в грудь гвоздь вбили. — Рит, я не могу. Это… против правил. — А у тебя когда-нибудь эти правила работали? — подняла бровь Кошкина. — Сколько девушек прошло через тебя? И все — вне службы, да?       Он кашлянул, отвернулся: — Это другое. Там ничего не значило. — А тут значит, — мягко закончила она.       Боря поднял глаза, и в них мелькнула та редкая уязвимость, которую он никому не показывал. — Вот именно, Рит. Вот именно.       Багира кивнула, не давала ни советов, ни выводов. Только протянула ему сигарету, которую они обычно курили вдвоём в редкие минуты тишины. — Знаешь, Борь, иногда стоит позволить себе быть человеком, а не командиром. Иначе ты так и будешь прятаться за уставом.       Он взял сигарету, закурил и глубоко затянулся. — Устав… он хоть какой-то порядок держит. А если я сорвусь… тогда всё. — Сорвёшься — значит, было за что, — сказала Рита с загадочной улыбкой. — Но решать тебе.       И он понял: её слова были не про службу. Не про возраст. И даже не про Олесю напрямую. Она просто дала ему зеркало. А дальше — его выбор. Боря ещё молчал, долго дымил, потом вдруг скосил на Риту глаза: — Ладно… хватит обо мне. Лучше расскажи, что у тебя с Батей. Она вскинула брови. — С Булатовым? — голос её прозвучал слишком спокойно, чтобы быть честным. — Ну да, — ухмыльнулся Боря. — Ты думаешь, я не вижу? Ты на него смотришь так, будто он тебе завтрак в постель подаёт. — Перестань, — отмахнулась Кошкина, но уголки губ дрогнули. — Он — командир. — А я кто? — усмехнулся Тарасов. — По-моему, это не мешает тебе рассуждать о моих «подчинённых».       Рита вздохнула, откинулась на спинку кресла. — Борь, это не то же самое. Булатов… он другой. Для всех нас он как опора. Без него половина группы давно бы сошла с ума. — Ага, — кивнул Боря. — Не прикидывайся. Я же вижу, Рит. Ты рядом с ним… другая. Спокойная. Даже нежная, если такое слово к тебе применить можно.       Она усмехнулась и скрестила руки на груди: — Ты, Тарасов, совсем нюх потерял. — Я серьёзно, — упрямо сказал он. — Ты мне тут мозги вправляешь, что нельзя прятаться за уставом, что надо быть человеком. А сама? Что у тебя с ним?       Рита посмотрела в сторону, глаза её на миг потеплели — редкое состояние для женщины, которую все привыкли видеть «боевой кошкой». — У нас… доверие, — сказала она тихо. — И много общего. Мы с ним прошли столько лет, столько операций, что… слова излишни. — То есть всё-таки что-то есть, — ухмыльнулся Боря, не отступая. — Тебе зачем это знать? — резко парировала она. — Чтобы потом в курилке обсуждать? — Да при чём тут курилка, — махнул рукой он. — Просто… ты всё время отмахиваешься, а мне интересно. Если у вас с Батей серьёзно — это же тоже против правил.       Рита прищурилась и, наклонившись вперёд, ткнула его пальцем в грудь: — Вот именно, Боря. Против правил. А значит, ты должен понимать меня лучше всех.       Он замолчал, а потом хрипло рассмеялся: — Значит, если Батя узнает про мои мысли об Умановой, он меня таки кастрирует, да? — Узнает, — спокойно ответила Рита, — но пока я беру этот разговор на себя.       Боря фыркнул и снова потянулся к сигарете. — Слушай, Рит… а если серьёзно… ты счастлива с ним? Она чуть улыбнулась — уголком губ, без лишней показухи. — А ты, Боря, попробуй сам себе разрешить быть счастливым. Тогда поймёшь.       И в этой улыбке было столько тёплой правды, что Тарасов впервые за долгое время почувствовал, как у него внутри что-то сдвинулось. — Счастлива, значит… — Боря кивнул, будто запомнил её слова. Потом затушил окурок в пепельнице и усмехнулся. — Ладно, Рит. Спасибо за лекцию. Но знаешь… что-то мне неспокойно. — С чего бы? — прищурилась она. — А с того, что в КТЦ уж больно тихо, — хмыкнул он, поднимаясь с кресла. — Когда Уманова молчит дольше десяти минут — это подозрительно. Обычно в такие моменты она уже что-то взрывает, таскает или кого-то доводит до белого каления. Рита тихо рассмеялась: — Ты, Тарасов, похоже, начинаешь жить по её графику. — Да пошла ты, — отмахнулся он, но без злости, скорее с привычным подтекстом. — Ладно. Пойду посмотрю, что мой бедоносец учудил на этот раз.       Он поправил китель, привычно собрал себя в «командира» и направился к двери. Но где-то на краю мысли по-прежнему вертелось сказанное Ритой — про счастье, про позволить себе. И чем ближе он подходил к коридору, тем отчётливее понимал: это касается не только его службы. А уж про Олесю — лучше даже не думать. Но, чёрт возьми, мысли всё равно возвращались к ней.       Коридор встретил Борю привычной тишиной — ни шагов, ни голосов. Он уже хотел порадоваться, что, может, Уманова и правда улеглась отдохнуть. Но, войдя в комнату отдыха, замер на пороге. Олеся сидела на диване, поджав ногу и что-то печатая на телефоне. Вид у неё был самый невинный, но глаз Бизона зацепился за тёмное пятно на её худи. Секунда — и он понял: это не кофе, не грязь, а кровь, проступившая сквозь ткань в районе бокa. — Ты издеваешься? — голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто он держал себя за горло. — Что? — вскинула голову Ума, изобразив удивление. — Не «что», Уманова. — Боря сделал шаг ближе, ткнув пальцем в пятно. — Объясни мне, какого чёрта ты делала, если у тебя швы разошлись?       Она дёрнула плечом, пытаясь скрыть неловкость под маской привычного сарказма: — Может, йогу практиковала. Или танцевала. Ну, бывает, Боря, что ж ты сразу так кипятишься? — Бывает? — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Тебе в детстве в голову кирпич упал, раз ты шутишь, когда кровь из тебя хлещет?       И в этот момент Тарасов поймал себя на том, что злость мешается с чем-то другим — с тем самым липким чувством, что он уже не может списать только на «ответственность командира». Боря не любил, когда шум в голове мешал делу. Но сейчас шум был громче, чем любой выстрел на учениях — потому что в центре всего этого стояла она, и пятно на худи стояло в его голове слишком ярко.       Он подошёл молча, движения были короткими, точными — как на выстреле, как при проверке снаряжения. Слов не нужно было: глаза его говорили за него лучше любых приказов. Ума заметно сжалась при его шаге, в её взгляде мелькнуло то ли раздражение, то ли та самая, редкая уязвимость. — Снимай худи, — приказал он ровно, без тирад.       Она посмотрела на него с кокетливой угрозой в глазах, но было видно: силы весомее слов. Боря аккуратно, бережно оттянул резинку худи, отодвинул её. Он держал руки ровно так, как и должен было держать мужчина, когда речь идёт о ранении: спокойно, но твёрдо. Повязка была размокшая насквозь. В месте шва ткань подтянулась и визуально расплывалась — края шва немного разошлись, и из-под них проступала кровь, медленно окрашивая бинт. Это уже не было «проступило», это было начало. Сердце Бориса ушло за край: в голове промчалось всё, что врач говорил в медблоке тем вечером — «внутреннее кровотечение», «если бы не сейчас — завтра…».       Он сжал челюсти. В груди поднялась смесь злости и паники, которая была нескладной и не по уставу: злость на неё за упрямство, на себя за то, что не удержал её от очередного безумства, и страшная, скользящая по коже забота. — Ты в порядке? — спросил он ровно, но голос дрогнул. — Вполне, — попыталась пошутить она, но в её голосе прозвучало совсем не бойцовское «вполне». Она поморщилась от боли, пальцы инстинктивно сжались в кулак.       Боря не дал ей разыгрывать из себя «героиню». Он развернулся, схватил аптечку, из неё — стерильную салфетку, антисептик, жгут. Действия были быстрыми, чёткими: обработал край вокруг шва, плотно прижал салфетку к ране, чтобы остановить кровотечение. Его пальцы были твёрды, но осторожны — он знал, где можно давить, а где нельзя. — Не двигайся, — скомандовал он. — Я сейчас вызову медиков.       Она пыталась спорить, ругательство свалилось с губ, привычная обидная бравада, но в глазах — уже не фальшивая злость, а страх и усталость. Боря отбросил фразу — «никогда не говори мне, что я не прав» — потому что сейчас не было времени. Он вынул из рации номер медблока, передал координаты и сжатое описание. В рации коротко ответили: «Поняли. Выдвигаемся». Это не были пустые слова — шевеление началось.       Он положил руку ей на лоб — проверил температуру — ничего критичного, но пальцы его дрожали. И он сам это ощутил: дрожали не от усталости, а от напряжения, испуга и чего-то ещё, чего он себе не признавал бы в голос. Её дыхание учащалось. Он видел, как она с трудом глотает и как глаза её смотрят на него — не вызов, не шутка, а чуть сокрушённый вопрос: «Почему ты со мной так?» — Боря… — шепнула она, тихо. Он наклонился, чтобы было слышно только ей: — Я с тобой. Всё будет нормально.       Не потому что это команда, не потому что устав — а потому что внутри что-то сжалось, и это сжатие распахнуло ему грудную клетку больше, чем осколки и выстрелы. Он чувствовал себя нелепо и трогательно одновременно — как человек, который не привык к собственным слабостям.       Медики уже выходили из коридора с носилками, в руках — фонарики и сумки с оборудованием. Боря быстро отдал краткие распоряжения, затем взял Олесю под локоть — твёрдо, но нежно, как человек, который несёт ответственность не только за жизнь, но и за то, чтобы она успела пожаловаться на его руки, если рассердится. Она попыталась отшатнуться, но не смогла: нога подкашивалась. Он прижал её к себе, ухватил за пояс, чтобы меньше дергать шов. В нос ударил запах её кожи, тёплый и горьковатый, и Боря поймал себя на мысли, что раздражение, которое он испытывал к ней всё время, вдруг горело рядом с другой искрой — охранительной, мужской. — Хватит спорить, — сказал он низко, почти по-военному. — В медблок, и всё.       Она фыркнула, но на это не хватило сил. В коридоре пронеслись голоса: «Мы вас приняли», «По коридору — аккуратно». Они оперлись на носилки; её тело было легче, чем он ожидал, но всё равно требовало бережности. Боря сам помог подать носилки, залезть на них, укрыть. Его рука на её щеке задержалась на мгновение — не по приказу, а по рефлексу. Она закрыла глаза. — Если что — я буду рядом, — сказал он. — Я знаю, — прошептала она. — И злюсь на тебя за это.       Он ответил только твёрдым, коротким кивком. Всё, что ещё могли сказать слова, осталось в воздухе не произнесённым: вина, страх, потребность, старая привычка командования и совсем новая, ненужная, но жгучая ответственность. Медики уже везли носилки по коридору; Боря шагал вплотную с ними, держал рацию в руке и в то же время держал в голове порядок действий, список задач, названия улиц и имена тех, кто завтра выйдет с ним на задание. И рядом — она, его бедоносец, чья кровь на худи была для него громче любого выстрела.       Суета медиков, звук аптечки, приказы — всё это было фоном. Впереди — медблок и ещё одно решение: отпустить ли её прямо сейчас в больницу под наблюдение, или всё-таки прописать постельный режим в штабе. Боря знал ответ, но сейчас это уже не был выбор между уставом и инстинктом: это был выбор между риском и риском — и он выбирал тот, где её шансы на жизнь выше. — Врачи решат, — сказал он наконец, глухо. — Я пока остаюсь. Она с трудом улыбнулась, и это была почти победа: с её стороны — признание уязвимости; с его — обещание, которое он собирался сдержать любой ценой.       Военврач стоял у кровати, в руках — свежая карта состояния пациента и набор документов. Он не кричал, не разводил руками, но каждое слово сказывалось на Борисе сильнее любого наказания. — Тарасов, — сказал он ровно, почти холодно, — швы разошлись. Кровотечение остановлено временно, но риск инфекции высок. Если бы ты не вмешался вовремя, последствия могли быть катастрофическими.       Борис молча кивнул, сжимая челюсти. Он уже видел, как повязка промокает насквозь, как кровь подступает к ткани худи. Слова врача звучали как приговор, и только его решимость держала дыхание ровным. — Это твоя ответственность как командира, — продолжал врач, не сводя глаз с бумаги, — внутреннего кровотечения нет, но контроль обязателен. Перевязки каждые шесть часов первые трое суток. Если температура повысится — немедленно УЗИ и возможная реоперация. — Понял, — выдавил Борис, пытаясь звучать спокойно, хотя в груди зажимало от тревоги. — И не оставляй её одну, — добавил врач, наконец, чуть мягче, — пусть будет под наблюдением. Никто не имеет права оставить её без контроля.       Как только врач вышел, Борис остался стоять у кровати. Его взгляд скользнул по Умановой, которая лежала, слегка напряжённая, с бледным лицом, но с привычным огнём в глазах. И вдруг он осознал: это уже не просто «боец», не «подчинённая», которую надо контролировать, учить и наставлять. Она — человек. Девушка, у которой он сейчас несёт ответственность за жизнь, и которая вызывает в нём не только раздражение, но и что-то… совсем другое. Он наклонился к ней, проверяя дыхание, слегка коснувшись руки: — Ты не должна так рисковать, — сказал тихо. — Ха, — она попыталась улыбнуться, едва слышно, — значит, я всё же умею удивлять.       Он не стал спорить. В его руках лежала холодная жестокая правда профессии: не будь осторожен — и последствия будут тяжёлыми. Но в глубине сознания начинало клокотать что-то человеческое, что не подчиняется приказам и уставам. Он встал и подошёл к двери, чтобы оформить контроль. Двое бойцов были назначены посменно на наблюдение за ней. В рации пронёсся короткий сигнал: «Принято». Всё происходило как обычно, но Борис знал: за дисциплиной стоит не только устав — за этим стоит забота, которая постепенно становилась личной.       Он взглянул на её бледное лицо, на лёгкое напряжение в плечах, и подумал: как можно удержать ураган, который врывается везде и теряется повсюду? Ответ был прост — нельзя. Но можно быть рядом, быть тем, кто ловит каждый всплеск энергии и смягчает удар. Не удержать — но быть опорой. С этой мыслью Борис сел на табурет, держал рацию, следил за графиком дежурств и одновременно ощущал, как рядом с ним остаётся кто-то, ради кого любое правило, любой приказ приобретают новую ценность. И это было только начало — начало того, что называлось заботой, вниманием и, возможно, чем-то большим.       Ночь в медблоке была тягучей, будто воздух сам заставлял дышать медленнее. Лампа под потолком мерцала мягким светом, а на койке лежала Олеся — бледная, но упрямо не сдающаяся даже во сне. Борис сидел рядом, привалившись плечом к стене, с рацией на коленях. Дежурный пару раз пытался сменить его, но он только отмахивался: — Свободен. Я сам.       В голове гудело: утром — выезд. Надо собирать группу, проверять снарягу, доводить до автоматизма план операции. Но вместо этого он сидел здесь, всматриваясь в её лицо, ловя каждый вздох, каждый едва заметный спазм.       Оставить её?.. Да как я могу оставить? Он вспомнил слова врача: «Не оставляй её одну». И понимал — это не пустая формальность. Если снова откроется кровотечение, если температура подскочит — промедление может стоить слишком дорого. Он медленно наклонился, поправил одеяло на её плечах, прикоснулся к прядке волос, выбившейся на лоб. И поймал себя на мысли, что давно не делал ничего подобного — простого, человеческого, почти интимного. — Чёртова Уманова, — прошептал он, еле слышно, — ты умеешь ломать мой график лучше любого противника.       Он хотел остаться. Внутри жгло желание быть здесь, рядом, следить, защищать. Но рассудок напоминал: утром его ждёт задание, группа, люди, которые зависят от него не меньше, чем она. Борис сжал кулаки, проглотил рвущийся наружу рык. Это было как разорваться на части. Он поднялся, вышел в коридор и коротко отдал приказ сменщику: — Глаза с неё не спускать. Любое подозрение — сразу в медпункт. Понял? — Так точно.       Возвращаясь к двери, Борис ещё раз задержался у стеклянного окна, сквозь которое был виден её силуэт. В груди сжалось. Утром я уйду. Но если хоть что-то случится… Он даже не договорил мысль до конца. И только тогда, уже уходя к себе, он понял — впервые за долгие годы ему действительно страшно. Не за операцию, не за бой, а за одну упрямую девчонку, которая умудрилась залезть глубже, чем он сам себе позволял.