Часть 6

      Утро встретило Бориса привычной суетой: оружейка, снаряга, проверки, короткие переглядывания с Котом, Мурой и Физиком. Все уже вошли в рабочий режим, но сам Тарасов будто шагал в другой реальности. Он отдал последние указания, проверил план ещё раз и, вместо того чтобы сразу идти на выезд, свернул в сторону медблока.       Олеся лежала на том же месте. Только теперь глаза были открыты, и она явно пыталась изобразить бодрость. Увидев его, приподнялась на локтях, скривилась от боли, но усмехнулась: — Ну что, командир, решил убедиться, что я не сбежала в КТЦ? — Даже не сомневался, что попытаешься, — хмыкнул Боря, закрыв за собой дверь. — Но сегодня ты остаёшься здесь. Точка. — Прямо так и вижу, как ты без меня справляешься, — приподняла бровь она. — А если у вас там всё пойдёт к чёрту? — Тогда будем выгребать сами, — он подошёл ближе, проверил край повязки на её боку, задержал ладонь чуть дольше, чем следовало бы. — А ты будешь сидеть тут. И слушаться врача. — Заботливый ты какой, — усмехнулась Олеся, хотя в её взгляде мелькнуло что-то мягкое. — Не перегни палку, а то подумаю, что ты волнуешься за меня по-настоящему.       Боря опустил глаза, чтобы скрыть, как её слова попали точно в цель. Потом резко отстранился: — Я ухожу. Вечером вернусь — проверю. — А если не вернёшься? — вдруг тихо бросила она.       Он обернулся. В её глазах было слишком много всего: и вызов, и страх, и то, что она сама вряд ли готова признать. Борис сжал зубы, натянул на лицо привычную маску спокойствия и сказал: — Тогда у тебя будет повод наконец слушаться врачей, а не гоняться за группой.       Он уже взялся за ручку двери, когда услышал её едва слышный шёпот: — Возвращайся. На миг его словно ударило током. Но он лишь коротко кивнул, не оборачиваясь, и вышел.       Двор центра гудел как улей. «Смерч» привычно рассредоточился вокруг машины: Кот проверял оружие, Мура уже по второму разу пыталась найти свой шлем, Физик что-то тихо бурчал про недочёты в экипировке. Бизон, как всегда, собирал этот бардак в кулак: короткие команды, жёсткий тон, и вот уже ящики с боекомплектом грузятся в кузов, а бойцы по одному занимают места. — Ну что, папаша, — хмыкнул Вася, забрасывая рюкзак, — оставляешь дочку на хозяйстве? — У меня тут не детский сад, — отрезал Тарасов, хлопнув дверцей. — Садись давай.       Машина урчала мотором, готовая сорваться с места. Но в этот момент Боря всё же краем глаза скользнул на окна медблока. Словно чувствовал: там, за занавеской, две карие глазищи сейчас сверлят его спину. И не ошибся. Олеся действительно сидела на кровати, подперев щёку рукой и выглядывая в щёлку. Вид у неё был как у школьницы, которую оставили после уроков за плохое поведение. Только школьницы обычно не придумывают планы побега с ранением в боку. — Так… — пробормотала она, задумчиво дёрнув повязку. — Вариант первый: притвориться пай-девочкой и досидеть тут до вечера. Минус — скука смертная. Вариант второй: сбежать. Минус — если Боря узнает, я труп. Впрочем, это не новость.       Она ухмыльнулась, сдвигая брови. — А может, просто сделать вид, что пошла на перевязку… а на деле — хоп! — и в центр. Кто меня там проверять будет?       В голове мелькала картинка: она, героически вваливающаяся к Багире в самый разгар операции, а на связи Тарасов — с выражением лица «убью после задания». Мысль так её развеселила, что она едва не прыснула в голос. Но бок предательски заныл, возвращая к реальности. — Ладно, — пробурчала Олеся, вытянувшись обратно на подушке. — Пусть пока думает, что я смирная. А потом посмотрим… И она, конечно, посмотрит. Потому что сидеть сложа руки — это точно не про Уманову.       Дорога за город уходила серой лентой, мотор гудел монотонно. В салоне царила привычная тишина перед заданием: каждый варился в своих мыслях. Вася лениво щёлкал пальцами по прикладу, Женя таращилась в окно, Сергей тихо жевал жвачку, будто пытался заглушить внутреннее напряжение. Тарасов сидел впереди, напряжённо вглядываясь в дорогу. С виду — каменное лицо, но мысли всё равно ускользали к медблоку. Чёртова Уманова. Он знал её характер лучше, чем хотелось бы. Оставь на пять минут — и она уже что-то выдумает. И он был прав.       В палате Ума сидела по-турецки прямо на кровати, задумчиво жуя кончик ручки. Перед ней лежал лист бумаги с каким-то схематичным рисунком. — Так… — пробормотала она, делая зарубку. — Первый шаг: дождаться, пока медсёстры уйдут на обход. Второй шаг: тихо-тихо сползти с койки и не упасть в обморок. Третий… третий… ага, стырить халат, чтоб меня не заметили в коридоре. Ну, как в фильмах про побег из тюрьмы.       Она прищурилась, глядя на «план», и добавила стрелочку к двери. — Четвёртый шаг: выйти к выходу, возможно, подкупив дежурного. Но… денег у меня нет. Чёрт. Ну ладно, уговорю записать в долг. Или скажу, что муж оплатит. Олеся прыснула. — Интересно, чьё лицо будет у этого «мужа» в воображении дежурного?       Но радость продлилась недолго: бок заныл, напоминая о себе. Девушка сморщилась, легла на спину и уставилась в потолок. — Ладно, план «А» сыроват. Но план «Б» всегда есть. Если Боря думает, что меня так легко запереть в четырёх стенах — ха! Он меня плохо знает.       И, ухмыльнувшись, она сделала последнюю пометку на листке: «План "Б" — импровизация».       Машина подпрыгнула на кочке, и в салоне звякнули затворы. Никто не подал виду — привычное дело. Но Боря нахмурился: его мысли были далеко не на дороге. — Командир, — не выдержал Физик, — мы что, в бою уже? Ты так морду кирпичом сделал, будто сейчас лично лбом дверь выносить пойдёшь. — Сиди ровно, — отрезал Боря, но сам понимал: ребята правы, напряжение из него так и прет. Мысли возвращались в КТЦ. Уж слишком хорошо он знал свою подчинённую. Уманова никогда не сидела смирно, особенно когда ей это предписывали. И чем больше ей запрещали, тем сильнее она рвалась «проверить границы». Тарасов скривился, зажав рацию. — Багира, приём. Как там наш «ураган»? Не отметилась на горизонте?       В наушниках раздалось короткое шипение и спокойный голос Риты: — Пока в медблоке. Но, зная её, я не исключаю побега. Думаю, скоро проверим теорию. Тарасов выругался себе под нос, отключил рацию и провёл рукой по лицу. — Чёртова девчонка…       В медблоке тем временем разворачивалась собственная операция. Олеся, закутавшись в халат, уже стояла у двери, заглядывая в коридор. Там скучал дежурный — здоровяк лет тридцати с хвостиком, в форме, с кружкой кофе в руке. Она выпрямилась, изобразила на лице муку и вздохнула. — Товарищ сержант… у меня тут… нужда. В общем, выйти надо. На минутку. Дежурный скептически глянул на неё: — По приказу командира группы — сидите в палате. — Ну пожалуйста, — включила она жалобные глаза, — я ж не в поля собралась. Просто… воздухом подышать. Тот поморщился. — Не положено. — Ладно, — Ума понизила голос и склонилась к нему ближе. — Давай так: ты закрываешь глаза, я выхожу в коридор. Через пять минут я уже вернусь. Никто ничего не заметит. Сержант усмехнулся. — Ты серьёзно решила меня подкупить? — Ага, — и, не моргнув, добавила: — за мной должок. Он хмыкнул, но пока оставался неподвижным.       Олеся вернулась в палату, села на кровать и зашептала себе под нос: — Чёрт. План «А» не сработал. Значит, пора переходить к плану «Б». А он, как известно… импровизация.       Автомобиль мягко качнулся, колёса ухнули в очередную яму, и внутри повисла знакомая, рабочая тишина. Каждый в группе занимался своим: кто-то лениво проверял оружие, кто-то просто уставился в окно. Но Боря — он был не таким. С первого же километра стало понятно: Бизон на взводе. Он сидел, уставившись в одну точку, будто видел перед глазами не дорогу, а совсем другое — маленькую палату в медблоке, где оставил Олесю. И чем дальше машина уходила от города, тем больше его трясло. — Чё, Бизон, зуб болит? — не выдержал Вася, бросив косой взгляд. — Да пошёл ты, — резко огрызнулся Боря, и все моментально поняли: лучше рот прикрыть.       Даже Физик перестал крутить в руках сигарету, а Мура просто присвистнула про себя. Все знали: если Бизон вот так рычит, значит, дело пахнет керосином. Борис не выдержал и дёрнул за рацию. — Багира, на связи? — На связи, — голос Риты прозвучал спокойно, но в нём уже угадывалась лёгкая настороженность. — У меня к тебе вопрос, — начал он сдержанно, но пальцы так сильно сжимали микрофон, что побелели костяшки. — В медблоке всё спокойно? — Спокойно, — пауза. — Если ты про Уманову… она на месте. По крайней мере, должна быть. — «Должна быть» меня не устраивает, — резко оборвал он. — Проверь лично. Рация зашипела, но ответа он уже не ждал. Внутри всё кипело: нутро подсказывало, что эта девчонка — как дым, стоит отвернуться, и её след простынет.       А в это время в медблоке Ума сидела на койке и грызла ноготь. Чёрт, ну не могла же она сидеть тут сутками и ждать, пока её снова затащат на какие-то унизительные осмотры. Нет уж. План назревал сам собой: сбежать. Не навсегда, конечно… ну хотя бы проветриться. Она шагала по палате взад-вперёд, как зверёк в клетке, и в голове рисовались сценарии один за другим. — Так… окно? — она выглянула наружу. Металлическая решётка. Отлично. — Дверь? — медсестра дежурит неподалёку, но та ещё соня… можно рискнуть. Но лучше всего казался вариант подкупить кого-нибудь. Хоть бы того дежурного, что сидит у входа. Он всегда с таким скучным видом смотрит телевизор, будто ему глубоко плевать, живы ли тут пациенты. Ну, плевать-то плевать, а если «подсластить»? Ума усмехнулась сама себе. Конечно, не деньгами — откуда у неё тут деньги? Но сигареты припрятаны, а это, как известно, универсальная валюта. Она даже потренировалась в зеркале: чуть нахмурить брови, закатить глаза, мол, «помогите бедной девушке, устала я от этого дурдома». Получалось весьма убедительно. Да и дежурный, кажется, уже пару раз кидал на неё скучающе-добрый взгляд. Вот и шанс. — Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Бизон, конечно, сдохнет от злости, но и пусть.       Она представила, как он, вернувшись, узнаёт о её побеге. И аж захохотала: лицо у него перекосится, будто у кабана, которому не дали поесть. Даже настроение поднялось.       В это время в машине Кот снова решился. — Бизон, ты точно уверен, что у тебя только зуб болит? Ты как будто… э-э… сам сейчас кого-то сожрёшь. — Я сказал: молчать! — рявкнул Борис так, что машина дёрнулась и чуть не вильнула с дороги. А сам в голове уже крутил одно и то же: только попробуй сбежать, Ума. Только попробуй. Я из-под земли достану. И чем сильнее он себя накручивал, тем яснее понимал: Уманова как раз именно это и собирается сделать.       В КТЦ тянулось скучное дежурство. У входа в медблок сидел дежурный — парень из охраны, с выражением лица «мне всё равно, лишь бы не трогали». Но именно его Олесе и предстояло «раскачать». Первую попытку она уже предпринимала: улыбочки, жалобные взгляды, невинные просьбы «ну выпустите хоть на пять минут, свежим воздухом подышать». Всё было впустую. Он лишь равнодушно отмахнулся: — Приказ есть приказ. Сиди в палате, солнышко.       Теперь Ума решила зайти с другой стороны. Она выудила из тайника под матрасом заветную пачку сигарет и с деланным равнодушием прошлась до поста. — Скучновато тебе тут, да? — как бы невзначай спросила она, облокотившись о стену. — Работа такая, — не глядя, отозвался дежурный. — А если скрасить? — она достала пачку, открыла её так, чтобы запах табака коснулся носа охранника. Он краем глаза посмотрел, но тут же отвёл взгляд. — Сигаретами меня не купишь. — Даже «Мальборо»? — она усмехнулась. — Вижу по глазам: давно не курил. Ну, скажем… пять минут свободы — и эта пачка твоя.       Дежурный напрягся, явно колебался, но всё же покачал головой: — Девушка, мне проблем не надо. Сказано держать тебя под замком — значит, держать. И не надо тут эти фокусы. Олеся едва сдержала раздражение. Вот же дубина стоеросовая! Но отступать она не собиралась: закралась мысль — раз не идёт на мягкое, надо придумать что-то хитрее.       Тем временем автомобиль катил по загородной трассе. Внутри царила гнетущая атмосфера. Боря сидел с таким видом, будто готов разнести всё вокруг. Его взгляд был прикован к приборной панели, но мысли витали совсем не о задании. — Слушай, — осторожно начал Кот, — у тебя морда такая, будто Ума лично за рулём сидит и в кювет нас тащит. — Может, так и есть, — буркнул Боря. — Ага, она ж у нас мастер побегов, — хмыкнул Физик. — Дашь ей палку и простыню, так она уже к вечеру будет на пляже с коктейлем.       Мура прыснула в кулак, но смех быстро сошёл на нет, когда Бизон обернулся. Его взгляд можно было сравнить с прицелом винтовки: холодный, тяжёлый, без единого намёка на юмор. — Чего ржёшь? — тихо спросил он, но так, что всем стало не по себе. — Да ладно тебе, — осторожно ответила Женя. — Никто ж серьёзно не думает, что она сбежит. Тут же КТЦ, а не пионерлагерь.       Боря молчал, но кулаки на коленях сжал так, что суставы хрустнули. Внутри всё кричало: сбежит. Она такая. Найдёт способ. Он снова схватил рацию. — Багира, повторяю вопрос: ты проверила лично? — Проверила, — ответ пришёл спустя секунду. — На месте. Но вид у неё подозрительный, не спорю. — Держи ухо востро. Она хитрая, как чёрт. Кот прыснул: — Ну и ну… Бизон, ты с ней как с террористом номер один. Может, влюбился? В ответ Боря так двинул его локтем в бок, что Вася едва не свалился с сиденья. — Шутки оставь при себе. Все притихли. Машина ехала, но казалось, что внутри неё воздух стал густым и тяжёлым. И только один человек прекрасно понимал: стоило ему отвернуться — и Ума уже вертит свой побег в голове.       Уманова, не находя себе места, переходила от шага к шагу. День тянулся, стены сужались, а шов в боку напоминал о себе настойчивее любого начальника. Плутовка в её голове работала в трёх режимах сразу: «шут», «актёр» и «импровизатор». Комната медблока кошмарила Олесю тишиной, но сидеть тут, как примерная школьница на «штрафном» уроке, она не собиралась. Швы тянули бок, но ей-то не привыкать. Дежурный лениво листал журнал, делая вид, что несёт службу века. — Слушай, герой, — протянула Ума, осторожно поднимаясь с койки и прихрамывая к нему. — Давай договоримся. Я ненадолго. Туда-сюда, и я снова под твоим зорким оком. — Уманова, — даже не подняв головы, буркнул он. — Приказ есть приказ. Сидишь в палате, ждёшь врача, никаких «туда-сюда».       Олеся фыркнула, опершись локтями о стол. — Да ты что, из бетона, что ли? — щурится. — Тебя когда последний раз женщины благодарили за помощь?       Дежурный, конечно, покраснел, но стойку держал. — Мне твои шуточки не нужны. Останешься здесь. — А если я скажу, что умираю без кофе? — драматично прижала ладонь к груди. — Или вот, смотри, бок болит, прямо мучение, а единственное средство от боли — увидеть, как работают аналитики. — Уманова... — он уже понял, что влип. — Ладно, по-другому, — меняет тактику, вытаскивая из кармана злополучную пачку сигарет. — Хочешь заработать, пока я «проветриваюсь»?       Тут дежурный наконец оторвал глаза от журнала и вскинул брови: — Ты мне взятку предлагаешь? — Не-ет, — протянула она, хитро улыбаясь. — Я инвестирую в твою карьеру. Вдруг меня скоро похоронят, а ты будешь вспоминать: «Эта девчонка хотя бы заплатила за то, чтобы я чувствовал себя нужным».       Он тяжело вздохнул. С ней спорить было хуже, чем с ураганом. — Десять минут. И чтоб без фокусов. — Ты лучший! — она ловко сунула пачку в его карман, даже не дав отмахнуться, и бодро поковыляла по коридору, прикрываясь худи.       Центр аналитики встретил её жужжанием мониторов и мерцанием экранов. На стене висела карта местности, где работала группа «Смерч», по динамикам шли отрывки переговоров. Рита сидела во главе стола, сосредоточенная и спокойная, как всегда, но глаза тут же выдали лёгкое раздражение, когда дверь со скрипом приоткрылась и в проёме появилась Олеся. — М-да, — протянула Багира, не отрываясь от монитора. — Я смотрю, медблок резко расширил полномочия. — А я предупреждала, — бодро ответила Ума, втягиваясь внутрь. — Мне нельзя скучать. Умру же. — Умрёшь ты не от скуки, а от рук Бизона, когда он узнает, что ты тут.       Олеся, присев рядом и закинув ногу на ногу, только фыркнула: — Ну так он пока не знает. А я хочу видеть, что происходит.       А в это время в машине, трясущейся по ухабам, Боря бросал косые взгляды в окно, но всё сильнее свербило внутри. Уж слишком тихо было с той стороны. Слишком. Он нажал рацию и коротко: — Багира, как обстановка в центре? — Обстановка? — в динамике послышался сдержанный смешок. — Всё стабильно. Даже... оживлённо. — Оживлённо? — нахмурился Тарасов.       Рядом Кот прыснул, Физик покосился, а Мура открыто усмехнулась. Все прекрасно знали, о ком идёт речь. — Только попробуй мне сказать, что она рядом с тобой, — прорычал Боря.       В ответ эфир заполнила тишина. А потом спокойный, но слишком уж весёлый голос Риты: — Бизон, ты же понимаешь... удержать ураган в четырёх стенах невозможно.       Боря зажмурился и процедил сквозь зубы: — Убью. Сначала её. Потом — дежурного. И вся машина дружно прыснула от смеха, пока он сжимал рацию так, что та едва не треснула.       Багира смотрела в экран так, будто на кону решалась не операция, а судьба целой страны. Но стоило Уме плюхнуться рядом и бросить колкий комментарий, как Рита оторвалась от монитора и позволила себе улыбку — редкую, тёплую и чуть уставшую. — Ну всё, — пробурчала она, поправляя наушник, — теперь у меня официальный комментатор. Ты хоть знаешь, что там ничего смешного нет? — Как скажешь, мама, — Ума не удержалась от насмешки. Багиры для неё всегда была и оберегом, и поводом для подтрунивания. — Но если скучно, могу озвучивать драматическую паузу: «И в этот момент наш герой осознал, что забыл надеть бронежилет».       Рита хмыкнула и качнула головой: — У нас тут не театр, а реальная жизнь. Но ок, давай по-футбольному: ты — поле, я — тренер. Только тренер строгий, крики — по делу. — Ладно, тренер, — Олеся приняла позу обозревателя: локоть на подлокотнике, подбородок на кулаке, глаза сверкнули. — Снастями не предусмотрено — буду комментировать красиво.       Мониторы рисовали карту, на ней мелькали квадратики, точки и линии — всё, что казалось скучным техникам, было для них сейчас живым организмом: группы двигаются, пикеты держат позиции, радиосвязь — живая. Олеся глядела на это с нескрываемым интересом, как на деталь машины, которую она привыкла ломать и снова чинить на бегу. — Вижу «А» у северного входа, — вскрикнула она, как спортивный репортёр. — Отлично. Кот прямо сейчас должен выглядеть так, будто у него под мышкой спрятан лимон — кислый. — Кот будет выглядеть как всегда, — усмехнулась Рита. — Немного раздражённым и очень уверенным. — Ага, — Олеся наклонилась ближе к экрану, — и где там наш маленький герой с лицом «я всё решу»? Ах да, Бизон. — Она чуть прикусила губу, и на лице мелькнуло наказуемое выражение: искра, которую Багира давно уже умела распознавать.       Рита молча наблюдала за ней. В её взгляде не было ни упрёка, ни желания поддеть — было простое, женское понимание. Она знала: ураганы бывают разные, но у каждого есть центр, и этот центр — не всегда шум. Часто это тихое место, где прячется рана и жгучая потребность быть нужным. — Ты не боишься? — неожиданно спросила Рита, убирая одну прядь волос за ухо. Она говорила не как командир, а как женщина, у которой за плечами был жизненный опыт и свои потери.       Олеся посмотрела на неё — сначала насмешливо, потом мягче. — Бояться — это не про меня, — ответила та, но голос её дрогнул на долю секунды. — Я боюсь только двух вещей: скуки и того, чтобы меня оставили без дела.       Рита улыбнулась неясно. — Это по-твоему смешно, но… понимаю. Когда у тебя внутри шторм, ты доказываешь миру, что можешь дуть сильнее. Но кто-нибудь должен уметь разжать пальцы ветра, прежде чем он сорвёт всё вокруг.       Олеся фыркнула, но в этом жесте пряталась благодарность. Ей было нелегко признаться даже самой себе, что Багира — именно тот человек, у которого можно найти якорь. — Значит, ты — якорь, да? — язвительно проговорила она. — Отлично, буду привязываться понемногу. — Привязывайся аккуратно, — по-мамски предупредила Рита. — И учти: якорь — не оправдание. Я не дам тебе полететь, но и душить тебя не буду. Пока.       Олеся рассмеялась — громко и немного облегчённо. Её смех разрезал напряжение в комнате, как нож по нитке, и на мониторе в это время один из индикаторов мигнул зелёным. Хорошая новость всегда ощущалась здесь чуть громче обычного. — Слушай, — вдруг шепотом спросила Олеся, меняясь с позиции веселья на откровенность, — а если он вернётся и узнает, куда я шмыгнула… Ты чего будешь делать? Подтвердишь мою гениальность или скажешь, что это была казнь?       Рита посмотрела на неё внимательно и ответила спокойным, твёрдым голосом: — Я скажу правду. Скажу, что ты ушла, потому что не смогла усидеть на месте. И скажу, что он — молодец и героически дурак, что держит за это ответ. Но больше всего я скажу, что он — не один. Поняла?       Олеся промолчала. В её глазах мелькнуло нечто, что редко показывали другим: признание того, что где-то в этом мире есть человек, который готов взять на себя часть её жестокого пузыря. Это признание было для неё болезненным, потому что означало зависимость — а зависимость для бойца — слабость. Но с Ритой рядом слабость выглядела иначе: как часть плана на выживание. — Ладно, — сказала она, натянув привычную маску и вмиг превратившись в ту, что колет и подшучивает, — держи меня в поле зрения. Я буду комментировать и не шуметь. Только если что — ты включай сигнал. И да — не забывай, что я могу быть полезна, когда скучно.       Рита кивнула. Их разговор обернулся тихой игрой — проверкой чувств, обменом ролей «мама — бунтарка». Но в воздухе уже висело большее: согласие на спутничество, обещание, что одна будет держать другую в рамках, когда шторм начнёт рвать ковры. Мониторы гудели, линии двигались, радиосвязь шуршала. Рита вернулась к своему креслу, но теперь Олеся сидела рядом — не случайно и не просто ради развлечения. Она смотрела в экран так, будто училась читать слои событий, и в этом обучении было что-то трогательное: бойца учили быть не только в бою, но и рядом с теми, кого он мог потерять.       На экране аналитического центра десятки разноцветных точек мерцали привычным образом — каждая означала своего бойца. У Риты глаз был натренированный: она умела различать даже минимальные смещения, читать тактику, как текст в книге. Олеся сидела рядом, облокотившись на стол, и, как обычно, шутила, чтобы скрыть своё волнение. Но в какой-то миг её усмешка застыла — зелёный огонёк с позывным «Бизон» мигнул и исчез с карты. — Что за… — выдохнула она, резко выпрямившись. Рита уже тянулась к наушнику.

***

      В тот самый момент, когда точка пропала, Борис действительно оказался в западне. Они с группой подошли к периметру складского комплекса. План был простой: тихо пройти, снять посты, зайти вглубь. Но едва он сделал шаг вперёд — из тьмы сорвался резкий удар прикладом в висок. Всё произошло за секунды: автомат вырвали из рук, по затылку врезала тяжесть, и земля качнулась под ногами. — Лежать! — чужой голос, грубый, с хрипотцой, ударил в ухо.       Кто-то вцепился в него, вывернул руки за спину. Второй залпом приложил кулаком по лицу, и мир окрасился в алый. Автомат уже был у противника, рация вырвана, сигнал заглушен. Тарасова скрутили, повалили на бетон.

***

— Бизон, ответь, — чётко сказала Рита в микрофон. Тишина. Она повторила. Снова пустота. — Рита, — голос Олеси дрогнул, но она пыталась держать себя в руках, — его значок пропал. Это же не баг системы? Скажи, что это просто техника глючит… — Не техника, — сухо отрезала Кошкина, глаза не отрывая от экрана. — Значок исчез только в одном случае. Если с бойцом что-то случилось.       Она щёлкнула переключателем, вызвала остальных из группы: — «Кот», «Мура», «Физик» — доклад по первому! Где он?!       В эфире слышался только шум, крики на фоне, и резаные отрывки слов. Но ответа про Бизона так и не прозвучало. Рита стиснула зубы. Её рука дрожала, но голос был железным: — Группа, держите строй. Первого потеряли, ищем немедленно.       Олеся в этот момент поднялась на ноги, пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. — Нет… — прошептала она. — Это не с ним… не может быть… Рита взглянула на неё и впервые за всё время позволила себе мягкость в голосе: — Уманова, спокойно. Он не такой, чтобы сдаться просто так. Но давай честно — сейчас всё зависит от его головы и нашей чёткой работы здесь. Паника не поможет.

***

      Тарасова били долго и методично, как будто старались не убить, а сломать. Прицельно, с пониманием, где ударить, чтобы выбить дыхание, а где — чтобы ослепить на время. В живот — так, что лёгкие отказывались схватывать воздух. В лицо — так, чтобы кровь застилала глаза, а мир плыл красной пеленой. Борис пытался сопротивляться — рефлекс, природа, служба. Он дёргался, но руки уже были вывернуты за спину и стянуты стяжкой. С каждым ударом понимал: их план прост и циничен. Убрать его, командира, и вся остальная группа окажется без координации. Без «первого».

***

      В КТЦ над картой воцарилась тишина. На экране маячки группы мельтешили, смещались, слышался голос Кота, что-то докладывал вполголоса, но главное — «первого» всё ещё не было. — Чёрт… — прошептала Рита, сжимая губы в тонкую линию. Олеся металась рядом, будто её загнали в клетку. — Скажи мне, что они его вытащат! Скажи, что он вернётся! — в голосе звенела паника, которую она пыталась спрятать за злостью. — Ты же знаешь, как он… Он же не может просто так…       Кошкина резко повернулась к ней, её глаза сверкнули. — Замолчи и слушай. Паника ему не поможет. Если хочешь быть полезной — смотри на карту. Видишь Физика? Видишь Муру? Они сейчас держат позиции, и только мы можем координировать. Если завалишь истерикой — можешь считать, что сама поставила крест на Бизоне.       Олеся замерла, тяжело дыша, и стиснула зубы. Она смотрела на экран так, словно хотела силой взгляда вернуть его точку обратно.

***

      Тем временем Бориса снова ударили — по затылку, и голова хлестнула в бетонный пол. Кровь тёплой струйкой поползла за ухо. Но даже в этой мгле, сквозь боль и звон в ушах, он ухватил одну мысль: нельзя дать им выйти на группу. Его сняли первым — значит, хотят обрушить всё управление. А если рухнет управление… рухнет и задание. Он прикусил язык, не издавая ни звука. Хоть внутри всё горело и ломилось от боли, он знал: его молчание стоит сейчас гораздо дороже, чем собственная жизнь.       Били по-разному — ладонью по лицу, кулаком в бок, прикладом по плечу — так, чтобы боль была такой, что голова начинала шевелиться в черепе сама по себе, но чтобы сердце всё ещё упорно колотилось. Цель у нападавших была проста и хладнокровна: не убить, не сломать навсегда, а сделать из Бориса инструмент давления — приманку и молчаливую марионетку. Они знали, где у бойца промахи, знали, как шатает его уверенность: сначала — быстрый удар по затылку, затем — по корпусу, чтобы выбить дыхание, закончить — по рукам, чтобы они ослабли. Каждый раз усиливали темп, ощущение контроля над телом становилось всё меньше. Времена между ударами растягивались, чтобы сломать волю, не сломав тело. — Говори! — рявкнул один из них, когда Борису удалось приподнять голову и взглянуть в глаза. — Где ваша связь? Кто у вас на частоте «А»? Что у вас за план?       Борис молчал. Не потому что не мог сказать, а потому что знал: они хотят именно этого — слов, адресованных ему в состоянии боли. Слово его — команда, которая морально сломает группу. Он чувствовал, как раз за разом уходит ориентация в пространстве, как мысли сгущаются, но цепь упрямства держалась крепче, чем любой удар. — Мы заставим тебя говорить, — прошептал другой, приблизив лицо. — И тогда твоя группа умрёт быстро и красиво.       Он ударил. Борис глотнул кровь, но в ответ — не крик, а хриплый отрывок приказа, который сам себе прогнал, будто заклинание: ждать, держать строй, не паниковать. В голове мелькали лица — не его собственная боль, а лица тех, кто зависел от его голоса. Это усиливало сопротивление. Нападавшие переключились на психологию: один вкладывал в ухо правду и ложь пополам, рассказывал, что у них есть дымовые шашки, подкрепления, что корпорация уже с ними и что «всё закончится, если будешь молчать». Другой — молча наносил удары, чтобы голос становился ломким. Их тактика работала: они хотели, чтобы под давлением Борис выдохнул код, частоту, имя — любую ниточку, которая приведёт их к остальным.       Он слушал, считывал их стратегию как бой: если дать им хоть одну нужную букву — проигрыш будет катастрофическим. Поэтому ответ был единственный — молчание. Внутри — детальная, расчётливая работа: понять, сколько времени у врага, кто рядом, где уязвимость. Каждый удар он запоминал не как боль, а как место, где можно будет сделать контрудар — мыслью, терпением, вынесенной командой.

***

      Тем временем в КТЦ всё раскладывалось по полкам как карточный домик. Рита держала линию, но уже не только ради числа на экране. Её пальцы летали по клавишам: попытки реконнекта на всех частотах, выбор резервных каналов, запрет передач «в лоб», рассылка мягких шумовых помех — всё чтобы не дать противнику переиграть их по связи. Она знала: враги не просто хотели слов — они хотели модели управления. — Кот, — в микрофон, твёрдо, — держи радиомолчание на трех тактах. Мура, берёшь северо-восточное кольцо, Физик, подстрой ретранслятор на резерв. Никто — ни одного лишнего слова. Понимаете?       Её голос не дрогнул, но по углу рта пробежало напряжение. Олеся стояла рядом, белые пальцы впивались в край стола, но Багира не позволила ей рвануть в эфир. Она знала — паника в эфире — как кровь в воду для акулы.

***

      Нападавшие принесли с собой ещё один трюк: привязали рацию к его форме и запустили короткие фрагменты — фоновые шумы, обрывки передач, которые должны были выглядеть как потеря координации и подталкивать группу к самостоятельным, безсвязным действиям. Борис слышал помехи в голове, будто чужие голоса пляшут по ушам. И в этот момент, когда удар за ударом отбивал ясность, он выудил из глубины памяти тренированный алгоритм: если связь глохнет — переходить на визуально согласованные маркеры и маршруты, не импровизировать, держать план. Эта мысль, как заноза, прожгла ему голову: если я молчу — они будут ждать, пока не начнётся паника. Если я лягу — это конец. Но если я смогу хоть как-то показать им сигнал… Он начал делать то, что он умеет лучше всего не словами, а маленькими, спрятанными движениями. Натянув мышцы до предела, он начал упорно, едва заметно пытаться ногой достать камень, что-то сдвинуть в пыли — знаки, которые, в крайнем случае, могли быть замечены товарищами при минимальном визуальном контакте.

***

      В аналитическом центре Рита понимала: если «первый» молчит, значит — либо плен, либо смерть. Остаётся фактор времени и грамотности. Она переключила мониторинг на тепловые датчики, активировала камеры на дороге и отправила короткий приказ: «Двойка — инициировать обход по квадратам, не ломайте план; если визуально увидите "Первого" — метка жёлтая, если нет — доложить и вернуться на исходную». Её тактика была хитрой: не рвать броню операции ради спасения одного, но выжать максимум для его возврата живым.

***

      В плену Борис слышал шаги, смех, грубую торговлю — «сколько стоит ваша голова», «где базы». Он понимал: каждый их слушатель — потенциальный рычаг. И потому делал ставку на одно — на точность группы и на то, что те, кто рядом с ним, не поддадутся провокации. Больно было страшно, но сталь волевого стержня держала: он должен был быть молчаливым костяком команды. Удары продолжались, но вместе с ними росло внутреннее понимание: нельзя сломаться, нельзя дать им ход. И где-то в углу мозга проскользнула мысль о тех, кто его ждал — не как командира, а как человека. Это была не слабость, это было топливо. С каждой минутой в пригоршне боли он собирал энергию, чтобы, когда наступит шанс — нанести ответный удар не кулаком, а организованной, расчётной работой своих.