Часть 7

      Группа шла чётко и слаженно — Мура первой уловила тень движения на крыше и успела прикрыть Кота, когда тот подал сигнал к броску. Физик со своим вечным скепсисом шепнул в рацию: — Пятнадцать секунд, и мы вытащим Бизона.       А тем временем Боря уже едва держался на ногах. Удар приклада в челюсть отозвался звонким треском в голове, кровь потекла по губе. Чужие руки жёстко держали его, как тряпичную куклу, и он понимал: ещё немного — и отключится. Холод стали на коже — нож ткнулся ему к шее. Кто-то из противников зашипел, почти торжествуя: — Командир без связи, без оружия… Сейчас твои щенки сами приползут.       Он хотел ответить, но вместо слов вышел сдавленный хрип. И в тот момент, когда веки начали тяжелеть, где-то рядом раздался резкий грохот — очередь прошила воздух. Мура выскочила первой, выбив прикладом одного из нападавших, Кот подхватил автомат прямо из рук ошарашенного врага. Физик с холодным спокойствием прикрыл огнём весь периметр. — Бизон! — рявкнула Мура, врываясь к нему.       Боря на секунду даже не понял, что его отпустили — тело словно отказывалось повиноваться. Он рухнул на колено, тяжело дыша, но успел заметить, как нож, которым ему угрожали, блеснул в темноте — и упал рядом. Операция перестала быть скрытой. Теперь это был бой насмерть. Хриплый голос Кота пробился сквозь шум: — Забираем командира и валим, пока не поздно! Перестрелка вспыхнула как вспышка — коротко, ярко, с запахом пороха и металлом в воздухе. Ночь разорвали очереди, огни прицелов вырезали тьму. «Смерч» отработал так, как учился всю жизнь: короткие выходы, чёткие залповые очереди, перекрытие флангов. Мура — маленькая, но зверь в деле — сначала учуяла опасность и дала залп с укрытия, затем кинулась в центр конфликта. Её движение было делом привычки: она пнула ногой нож, что торчал рядом с Борисом, и оттянула его корпус в сторону, чтобы тот не лежал грудью на земле. Кот, крепкий и уверенный, вскочил, вырвал автомат у одного из нападавших и тут же дал очередь — коротко, чтобы не прорвать дымовую линию. Физик прикрыл: он выкрутил из рюкзака небольшой пакет и швырнул его — хлопок и густая дымовая завеса на пару секунд скрыли их манёвр, дали время на вынос. — Забирай! — рявкнула Мура, когда подскочила к Борису, и двумя руками дёрнула его за плечи. Он, скрипя зубами, попытался встать, но кость подломилась — силы уходили. Тогда Кот подхватил его под руки, а Физик — под ноги, и втроём они поползли к технике. Два противника попытались заслонить им выход — один попал под прицельный выстрел Кота, второй — упал от шальной очереди.       Вся операция превратилась в короткую, жёсткую выжимку: нанести удары и уйти. Никто не пытался делать театральных жестов — всё было по делу. Боря сквозь кровь и шум ощущал, как его поднимают, прижимают к грузовику, тащат на коленях, заталкивают внутрь. Он услышал короткую фразу Муры в ухо: — Держись, кэп. Мы тебя вытянем.       Физик работал хладнокровно: он восстанавливал радио на временный частотник, чинил антенный разъём — руки у него были уверенные, несмотря на адреналин. Кот проверял карманы Бориса — никаких документов, но сам факт того, что он дышит и глаз не закрывает, уже был победой. — Валим! — скомандовал Борис, хотя голос его дрожал. Они ускользнули так же быстро, как и ввалились в бой, бросив позади себя дым и звон пуль. Дорога назад оказалась длинной и медленной: каждый километр — это борьба против слабости, против крови, против мысли, что можно остаться. В машине кто-то рвал бинты, кто-то кричал короткие приказы, кто-то читал лекцию про ожоговые процедуры на ходу. Борис стиснул зубы, стучал кулаком по колену, чтобы не потерять сознание; Мура держала его голову на коленях, Кот держал курс, а Физик через рацию долбил Багиру — где они, какой маршрут, какой коридор закрыт.

***

      В КТЦ время тянулось как ржавая проволока. Рита и Олеся сидели у экрана, но их роли поменялись: Багира — стальной тыл, организатор, диспетчер, Ума — сжатая пружина, готовая рвануть в любую сторону, но прикованная к стулу. — Они в развёрнутом бою, — прошипела Рита, глядя на карту. — Кот даёт неустойчивую связь, Мура — на прикрытии, Физик — чинит связь. Мы теряем «Первого» с экрана, но не теряем надежду. Держи канал, — она переключила частоты, вывела доп. мониторы. — Если возвращается — сразу визуал.       Олеся сжала кулаки. Каждая секунда — вечность. Она помнила Борю в те минуты до побега: как тот напрягался, как говорил тихо и жёстко. Теперь — пустота на экране, и в этой пустоте у неё разрывалось сердце. — Он... он просто не может сдаться, — прошептала она, но звук получился больше для себя, чем для Риты. — Не кричи в эфир, — отрезала Багира, но в её голосе звучала та же надежда. — И приготовься. Когда они вернутся — нам нужно будет действовать быстро: медик, смена постов, отчёт. Я уже связалась с медблоком — подготовят палату. Олеся подпрыгнула на стуле: — Я сама ему там устрою разнос, когда он очнётся, — выдала она сквозь зубы, и в это было столько злости и страха, что Рита едва не улыбнулась в ответ. — И не забудь — он вернётся живым. Они — «Смерч».

***

      Машина врывалась в КТЦ уже к рассвету, хотя небо ещё было серым. В проёме ворот их встретили освещённые фары и бегущие носилки — медики уже знали, что делать. Бориса несла группа, вокруг был сумбур, но дисциплина взяла своё: быстрые распоряжения, четкое укладывание, перенос в палату. Ему сняли ремни, проверили дыхание, наложили давящую повязку — старые раны шевелились, но сердце билось ровно. Рита стояла у двери, глаза её были как у сотен женщин, которые видели слишком много войн, но знали, как с ними жить. В её взгляде промелькнуло облегчение и требовательность: — Кто ответит за дежурного у ворот? — резко спросила она. — И где отчёт по засадной группе? Кот, запыхавшийся, сказал хрипло: — Начали хорошо, но подстава была рассчитана. Мы оттянули, прикрыли, вынесли...       Олеся рванулась к кровати, сердце её колотилось так, что казалось — сейчас выскочит наружу. Она встала на колени у борта койки и схватила Бориса за руку, не давая врачам заглушить момент. — Ты чёртов идиот, — выдала она, и это прозвучало как мольба и укор одновременно. — Ты мог умереть!       Он посмотрел на неё, губы шевельнулись в попытке улыбнуться. Глаза были мутные, но тёплые: — Ты… держи строй, — проронил он. — Я вернулся… не дай им сломать… остальное...       Она не сдержала слез — одна, маленькая капля, скатилась по щеке, и в её жесте была вся эта беспомощная любовь, которую она никогда не признавала вслух. Рита молча помогла врачам: развернулась, отдала распоряжение по постам, связям и контролю. — Медблок займёт его до завтра, — сказала она тихо. — Никаких заданий для него минимум трое суток. Я буду держать ситуацию под контролем.       И в этот момент, когда вокруг были бинты, запах антисептика и усталость, КТЦ снова сдвинулся на свои рельсы. Окно операции было пережито: «Смерч» вернул своего командира. Но в этой победе — и новая рана: кто-то подготовил засаду и знает их манеру работы. Снова начали крутиться вопросы: кто, зачем и как избежать повторения. — Мы выясним, — тихо сказала Рита, глядя Бизона. — И пусть им будет не сладко.       Олеся снова молча сжала руку Бориса, сейчас была пауза на восстановление, выдох и обещание. В палате стоял едкий запах антисептика и свежих бинтов. Врачи только что закончили первичный осмотр, и Рита, скрестив руки на груди, внимательно выслушивала доклад медсестры. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Сотрясение, несколько рёбер под вопросом, гематомы по всему телу. Раны мы обработали. Главное сейчас — покой, никаких нагрузок.       Кошкина кивнула, взглядом задержавшись на Боре: лежал на койке, сквозь полуприкрытые веки всё равно следил за происходящим, будто даже боль не могла выключить в нём командира. — Давайте так, — решительно сказала Рита врачу. — Я выйду на пару минут, хочу обсудить дальнейший уход. Контролируйте его состояние. Если что — сразу зовите. Она кинула на Олесю короткий взгляд — что-то между предупреждением и доверием: смотри, без глупостей. А потом шагнула к двери, и уже в коридоре её шаги растворились в деловой спешке.       В палате повисла тишина. Олеся всё это время сидела на краю койки, не отпуская руку Бориса. Она даже не заметила, как крепко вцепилась в его ладонь, пока он не пошевелил пальцами и не сжал её в ответ. — Ты... — сипло произнёс он, чуть приоткрыв глаза. Голос был хриплый, но в нём звучала та же железная твёрдость. — Твою мать, Уманова… Что ты устроила?       Она опешила. — В смысле? — попыталась уйти в привычный сарказм. — Я, между прочим, вся из себя — герой тыла. Ни пули, ни царапины. — Не начинай, — оборвал он, и губы дёрнулись в гримасе боли. — Я же сказал тебе сидеть в медблоке. А ты что? Сбежала. Дежурного пыталась подкупить. Ты понимаешь, что могла сорвать всё? — А ты понимаешь, что я не могла просто сидеть сложа руки, пока тебя... — она запнулась, проглотив комок. — Пока тебя били где-то там, а я смотрела на чёртов монитор? Борис сжал зубы, дыхание сбилось, но он упрямо продолжил: — Это не оправдание. Ты подставляешь не только себя. Вся группа отвечает за каждого. Если бы ты выскользнула дальше, нас бы уже всех накрыли. — Да ладно тебе, — попыталась она отшутиться, хотя в голосе дрожало. — Я всего лишь хотела быть ближе к делу.       Он приподнял голову — тяжело, но с таким усилием, словно хотел прожечь её взглядом. — Ума… — голос его стал тише, но от того только весомее. — Ещё раз так сделаешь — сам в наручники посажу. И плевать, что скажет кто-то.       Она уставилась на него, растерянная между злостью и страхом, но внутри всё же теплилось другое: забота. Потому что за каждым словом чувствовалось — он переживает за неё сильнее, чем за себя. — Командир, — буркнула она, отводя глаза. — У тебя даже сейчас силы только на то, чтобы меня отчитывать. — На тебя… всегда хватит, — выдохнул он и снова откинулся на подушку, прикрыв глаза, будто этот разговор выжал последние остатки энергии.       Олеся замерла, крепче сжав его ладонь, и впервые за всё время не нашла ни одной язвительной реплики. В палате снова стало тихо. Только размеренное тиканье часов да редкие сигналы приборов заполняли пространство. Боря лежал с закрытыми глазами, дыхание у него стало ровнее — и Олесе показалось, что он уснул. Она выдохнула, облокотившись локтем о край кровати, и склонила голову чуть ближе к нему. — Вот дура, — пробормотала себе под нос. — Ну и что я выкинула, а? Сидела бы тихо в палате, грызла бы яблоко и смотрела свои сериалы... нет же, полезла геройствовать к Багире.       Она усмехнулась — больше самой себе, чем ему. — А потом… — её голос дрогнул. — А потом на экране раз — и твой маячок пропал. Я думала, сердце выскочит. И всё. Темнота. И только в голове один вопрос: «А если?..»       Пальцы сами сжали его руку крепче. — А если бы ты не вернулся? А если бы там тебя просто добили? Я бы… — она замялась, усмехнувшись сквозь комок в горле. — Я бы, наверное, сожгла весь этот центр к чертям. Чтобы никто, слышишь, никто не сказал, что это была просто «боевая потеря».       Она помолчала, смотря на его лицо. И впервые видела не командира, не сурового Бизона, не «главного по жизни», а просто мужчину. Измотанного, избитого, но упрямо живого. — Ты... — голос Тарасова сорвался, он прикрыл глаза, перевёл дыхание и всё же выдавил: — Какого чёрта ты опять сбежала? — Он попытался приподняться, но боль скрутила тело, заставив его судорожно сжать простыню. — Думаешь, у тебя семь жизней, как у кошки? Или я должен каждую минуту за тобой носиться?!       Олеся растерялась. Внутри всё сжалось: и стыд, и раздражение, и жалость к нему. Она не знала, что сказать — отпираться бессмысленно, оправдываться поздно. Лишь смотрела, как он вновь откинулся на подушку, едва переводя дыхание. Лицо его было напряжённым, но даже в этом состоянии он умудрялся звучать так, будто именно он здесь командир, а не лежащий на койке человек, еле державшийся в сознании. — Боря, я... — начала было она, но он резко поднял руку, прерывая её. — Тихо, Уманова, — прохрипел он, устало закрыв глаза. — Если бы я уснул, может, хоть на минуту, мне было бы легче. Но нет. Ты всегда найдёшь способ довести меня даже в таком состоянии.       Он будто выключился. Дыхание стало ровнее, и показалось, что он наконец погрузился в сон. Олеся стояла у его изголовья, не решаясь сесть рядом. В груди неприятно тянуло: он прав. Снова прав. Но почему-то от этого не становилось ни спокойнее, ни легче .— Может, ты и правда спишь... — тихо проговорила она, осторожно присев на край кровати. — А я, как дура, всё равно скажу. Потому что, если не сейчас, то когда?       Она сжала пальцы, опустила взгляд на свои колени, словно боялась, что его веки распахнутся и он услышит её признание. Но тишина оставалась полной, только приборы мерно фиксировали дыхание. — Знаешь, Борь, — шёпотом добавила она, — я могу тебя бесить, можешь меня грызть, сколько влезет. Но... ты для меня не просто командир. Чёрт, сама себя ненавижу за то, что это признаю. — Она улыбнулась уголком губ. — Ты мой якорь. Если ты уйдёшь... я не знаю, где окажусь.       Она сделала паузу, прикоснулась кончиками пальцев к краю простыни, словно проверяя, живой ли он. Тарасов чуть повёл плечом, но глаз не открыл. — Но... — продолжила она глухим голосом, — когда ты лежал там, связанный, избитый, я... я думала, что умру сама. Просто от страха. Чтоб ты не услышал — я молилась, чтоб тебя не убили. Молилась, понимаешь? Я, которая всегда смеялась над этим.       Её губы дрогнули, дыхание стало прерывистым. Она попыталась взять себя в руки, но слова рвались наружу .— Я ведь знаю, что для тебя я просто обуза. Девчонка, которой вечно нужно помогать. Но... чёрт, Боря, если бы с тобой что-то случилось... я бы не выдержала.       Она наклонилась чуть ближе, наблюдая за его неподвижным лицом. Удар сердца в висках глушил её собственный голос. Она вздохнула, уткнувшись лбом в его руку. — Вот так, Бизон. Ты не услышишь этого. Никогда. А я... я всё равно останусь рядом, даже если ты гонишь меня к чёрту. Потому что иначе я не могу... Смешно, конечно, командир тут спит крепко, а я тут, как дура, разговариваю сама с собой.       Олеся провела ладонью по его руке — осторожно, едва касаясь кожи, словно боялась обжечься. Он не отреагировал. И всё же внутри неё что-то дрогнуло: странное, пугающее и до боли настоящее чувство, которое уже невозможно было загнать обратно. Она и не заметила, как его пальцы чуть дрогнули в ответ. А на лице, где не осталось сил даже на улыбку, уголок губ всё же едва заметно дёрнулся.       Уманова ещё немного посидела, теребя край его одеяла, пока глаза сами не начали слипаться. Она всё-таки откинулась на спинку стула и прикрыла веки, решив: «Ну и пусть. Подумает, что приснилось». А Боря, с трудом пробившись сквозь туман боли и усталости, уловил её слова. Не все — обрывками, с паузами, как будто радио ловит сигнал в горах. Но главное он понял: «Ты мой якорь». Внутри у него что-то рвануло. Он не знал, что хуже: боль в ребрах или этот новый, непривычный жар, расползающийся по груди. Слова Олеси били сильнее любого приклада. «Вот дура, — мысленно выругался он. — Вот дура и есть. Нельзя мне это слышать. Совсем нельзя». Он попробовал пошевелить пальцами — получилось с трудом, но он сжал её ладонь чуть крепче. Хотел оттолкнуть, сказать что-то резкое, привычное, но язык словно прилип к нёбу. — Ума… — хрипло выдохнул он.       Она вздрогнула, вскинула голову. В её глазах мелькнула паника — застукали на месте преступления. — Ты… не спишь?.. — спросила она так, будто её только что поймали за кражей шоколадки в магазине.       Боря еле заметно усмехнулся сквозь боль. — С таким… якорем… кто ж уснёт?       Олеся вспыхнула от ушей до кончиков пальцев. — Я… я вообще не это имела в виду! — затараторила она. — Это фигура речи, понял? Командир, вы бредите, вам от лекарств крышу снесло!       Он закрыл глаза, но улыбка — настоящая, тёплая, усталая — ещё держалась на его лице. — Угу, — выдохнул он. — Скажи это ещё раз, когда я очнусь нормально. Олеся куснула губу, пытаясь придумать колкость, но слов не нашлось. И от этого стало только жарче и неловче.       Палата утонула в полумраке. За окном густо висела ночь, а единственным источником света оставалась тусклая лампа над койкой. Боря лежал на спине, скрестив руки на груди, тяжело дышал сквозь сжатые зубы. Лицо побледнело, но взгляд оставался ясным и цепким. Казалось, он вот-вот отключится от усталости и боли, но упорно держался.       Олеся откинулась на спинку стула, вцепившись в подлокотники, будто они могли удержать её от того, чтобы не провалиться в эту странную, липкую неловкость. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, пронзающий, словно даже сквозь слабость и морок боли он умел видеть её насквозь. — Чего смотришь? — почти шёпотом бросила она, стараясь придать голосу привычную колкость. — Спи давай. Тебе отдых нужен, а не препирательства. — Ага... — прохрипел он, уголки губ снова дрогнули. — Только ты... сначала сиди тут. — Я и так тут, — буркнула она, скрестив руки. — Куда я денусь? — Ну мало ли... — он перевёл дыхание, скривился, но продолжил: — Ты ж у нас... непоседа.       Её лицо опять вспыхнуло. С одной стороны, хотелось огрызнуться, мол, сама разберусь, куда мне ходить. С другой — он звучал так, будто боялся открыть глаза и не увидеть её рядом. Олеся посмотрела на него, и сердце болезненно сжалось. Сильный, жёсткий, тот самый Бизон, который мог разнести всё вокруг, лежал сломанный, израненный... и при этом всё равно пытался держать её в тонусе. — Ты... дурак, Боря, — выдохнула она, не выдержав. — Лежал бы тихо. Он приоткрыл глаза и усмехнулся. — Так и лежу... А вот ты, Ума... шумная. Даже когда молчишь. Слова врезались в неё, как нож. В них было слишком много правды. Она отвернулась к окну, боясь, что он заметит, как дрогнули её губы. — Засни уже, Бизон, — тихо сказала она. — Пока я сама не ушла. — Не уходи, — глухо прозвучал его ответ. И на этот раз в голосе не было ни иронии, ни командирской жёсткости. Только просьба. Олеся медленно обернулась. Его глаза были полуприкрыты, дыхание тяжёлое, но в этих двух словах сконцентрировалось всё, что он никогда бы не произнёс вслух при других. Она молча кивнула, хотя знала, что он этого уже не видит.       Олеся непроизвольно прижала ладонью бок, где под бинтами саднило её собственное ранение. Сидеть ровно было тяжело, каждая минута давалась с усилием, но она упрямо не подавала виду. — Ты ж сам не лучше, — буркнула она, выравнивая дыхание. — С таким видом надо в морге лежать, а не со мной препираться. — Так... морг — это... перебор, — хрипло усмехнулся Боря, хотя лицо исказила боль. — А ты... что за героиня? С дыркой в боку... и всё туда же. — Да пошёл ты, — отрезала она, но в голосе не хватало злости. Слишком устала, слишком слаба, чтобы держать броню до конца. Они оба молчали, каждый упрямо дышал через стиснутые зубы, пряча слабость. В палате повисло странное равновесие: два израненных урагана, сидящих рядом и будто бы подпиравших друг друга своей несгибаемой волей.       Олеся облизнула пересохшие губы и, не глядя на него, тихо добавила: — Ладно... Только попробуй сдохнуть — я ж тебя сама обратно из ада вытащу.       Бизон медленно повернул голову и посмотрел на неё. Сквозь боль и усталость в его глазах мелькнула тёплая искорка, которую он тут же попытался спрятать за привычной усмешкой. — Вот теперь точно не усну, — выдохнул он. — С такой угрозой... Она фыркнула, прижала ладонь к боку сильнее и всё-таки позволила себе впервые расслабить плечи.       Ночь их всё-таки одолела. Сначала Боря провалился в тяжёлый, рваный сон, стиснув зубы, будто даже во сне продолжал бороться. Олеся ещё какое-то время сидела рядом, упрямо морщась от боли в боку, пока веки не начали сами закрываться. В конце концов, она устроилась прямо на краю койки, склонив голову к его плечу. Так они и уснули — два упёртых бойца, будто держали друг друга на плаву даже во сне.       Утренний свет пробился в палату, вытащив их из полумрака ночи. Тишину нарушили шаги и тихое постукивание в дверь. Военврач, тот самый, что заштопал Олесю, потом осматривал Борю после задания, заглянул внутрь. — Ну что, мои голубки, — пробурчал он, но уголки губ дрогнули. — Я ж говорил: рано или поздно окажетесь в одной палате.       Он остановился на пороге, разглядывая картину: Тарасов в бинтах, с тяжёлым дыханием, но с рукой, будто невольно притянувшей Олесю ближе. Уманова — в худи с кровавым пятном, мирно спавшая рядом, прижавшись щекой к его плечу. Врач покачал головой и, едва слышно усмехнувшись, пробормотал себе под нос: — На вашей свадьбе сам Мендельсона сыграю, говорил ведь… И, похоже, придётся держать слово. Он тихо прикрыл дверь, оставив их наедине с этим редким и почти мирным утром.       Олеся первой почувствовала движение — рука, под которой она устроилась, чуть дрогнула. Она зашевелилась, сморщилась от боли в боку и приподняла голову. Боря смотрел на неё снизу вверх, усталый, но с тем самым прищуром, от которого её обычно бесило и щёки предательски вспыхивали. — Удобно устроилась? — прохрипел он, но голос был уже более живым. — Или, может, мне ещё подушку подложить? — Ага, давай, — фыркнула Олеся, протирая глаза. — Только не забудь: я тут как бы раненная, мне всё по льготе положено. — Льготница, значит, — Боря усмехнулся. — С твоим-то характером тебе максимум костыль положен. Чтобы не убегала больше. — Ну конечно, — она закатила глаза. — Скажи ещё, что я специально простреленная хожу, лишь бы внимание твоё привлечь. — А разве нет? — он изогнул бровь.       Олеся зависла на секунду, не найдя достойного ответа. Потом буркнула: — Бредите, товарищ командир. Вам бы температуру проверить. — Да-да, — Боря закрыл глаза, но на губах осталась хитрая улыбка. — Только ты у меня градусник не проси.       Она замерла, потом прыснула смехом, хотя сразу же схватилась за бок и зашипела от боли. — Дурак, — выдохнула, но в голосе уже не было злости.       Он открыл один глаз и посмотрел на неё серьёзнее, чем обычно. — Вот уж точно. Дурак. Потому что сплю в одной палате с ураганом в теле тридцати килограммов. И рад этому.       На секунду между ними повисла тишина, тёплая и непривычная. И только потом снова вернулась привычная колкость. — Ой, всё, — фыркнула Олеся и отвернулась. — Спи, пока тебя военврач снова не застукал. Боря усмехнулся, но спорить не стал.       Шаги за дверью раздались неожиданно, и Олеся дёрнулась, словно школьница, застигнутая на месте преступления. Боря только успел хмыкнуть, как дверь приоткрылась, и в палату вошёл врач. — Ну, здравствуй, семейная идиллия, — протянул он с прищуром, оглядывая картину: Олеся с зарумяненными щеками, Боря с хитрой ухмылкой. — Сначала думаю: слышатся голоса… А оно, оказывается, пациенты не спят, хором болтают. — Товарищ майор, у нас… стратегическое совещание, — не моргнув глазом, выдал Тарасов, даже не пытаясь разжать руку, на которой уютно устроилась Ума. — Совещание, говоришь, — врач покачал головой. — Если бы вы, Тарасов, совещались ртом меньше, а спали больше, глядишь, и рёбра сами бы срослись. — Какие рёбра? — оживилась Олеся, тут же приподнявшись. — Те самые, которыми он пытался бетонные стены пробить, — буркнул военврач. — Я его на рентген отправлю, посмотрим. Ставлю пять к одному, что минимум пара сломана.       Боря тяжело вздохнул. — Док, ты как всегда оптимист. — Ага. Ещё скажи спасибо, что не велел вас обоих к койкам привязать, — врач поднял палец, грозно глядя на Олесю. — А вас, Уманова, касается в первую очередь. Второй раз замечаю: то из медблока сбежала, то тут устраиваете комедию положений.       Олеся состроила невинную мину: — Я ж ничего… я только дышу. — Вот и продолжайте в том же духе. Тарасов, через десять минут — на рентген. Шаг вправо, шаг влево без сопровождения — расстрел, — заключил военврач и, не дожидаясь возражений, вышел, оставив за собой тишину.       Олеся повернулась к Боре, не удержавшись от ехидной ухмылки: — Ну что, командир, не железный оказался? Даже кости ломаются. — А ты думала, у меня броня? — усмехнулся он, но глаза выдали усталость и боль. — Ладно, посмотрим, кто из нас быстрее на ноги встанет. — Я, — уверенно заявила Олеся. — Хоть со швами, но быстрее. — Ну, вот и проверим, — тихо ответил Боря и прикрыл глаза, снова обрывая тему.