Часть 8

      Рентген кабинет встретил Тарасова запахом стерильности и холодного металла. Боря, стиснув зубы, устроился на кушетке, когда техник велел не двигаться. Казалось, даже воздух в лёгкие набирать было пыткой, но привычка терпеть делала своё дело — он молчал. Через несколько минут снимки были готовы. Военврач вернулся, держа плёнку на просвете, и, прищурившись, хмыкнул. — Ну что, командир, поздравляю. Два ребра треснули, одно со смещением. На память оставишь?       Боря с ухмылкой пожал плечами: — Дешёвый сувенир, но пускай будет.       Врач покосился на него строго, но уголки губ всё же дрогнули. — Вот теперь понятно, где Уманова этому научилась, — пробормотал он. — Та ещё парочка: оба с дырками, оба упрямые до идиотизма, и оба на грани. Как не родственники — ума не приложу.       Олеся, стоявшая в дверях и подслушивавшая, вскинула подбородок: — Этому нельзя научиться, это врождённое! — Точно, — вставил Боря, ухмыляясь сквозь боль. — Мы с ней — как брендовый набор. Идём в комплекте. — Комплект, — буркнул врач, убирая снимки. — Только комплект этот у меня все нервы съест.       Он повернулся к Олесе и ткнул в неё пальцем: — А вам, Уманова, особо спасибо! Ещё пара таких «подвигов» — и мне самому придётся ложиться рядом. — Док, не переживай, — лениво протянул Боря. — Если что, я на свадьбе сам сыграю вместо тебя Мендельсона. — Ты бы для начала дожил, герой, — отрезал врач, но в глазах мелькнула улыбка. — Ладно, марш обратно в палату. И чтоб без самодеятельности!       Олеся едва заметно усмехнулась и, поддерживая Тарасова под локоть, прошептала: — Видишь, командир, даже у дока нервы не железные. А ты всё с меня требуешь. — Потому что ты у меня одна такая, — ответил Боря тихо, так, что услышала только она. И сразу же отвернулся, будто ничего не сказал.       Коридор КТЦ встретил их тишиной — редкая роскошь после всей ночной суматохи. Флуоресцентные лампы светили холодно, но для Олеси и Бори сейчас существовало только тепло их шагов, сбитых в один ритм. Она держала его под локоть, хотя казалось, будто всё наоборот: это он ведёт её, а не она поддерживает его.       В палате Боря опустился на койку с тяжёлым вздохом, морщась от боли. Уманова привычным жестом подоткнула подушку под его спину, поправила одеяло. И только потом заметила, что делает это слишком естественно, как будто так было всегда. — Ну что, герой, — тихо сказала она, — теперь хоть не будешь лезть на рожон?       Боря посмотрел на неё прищуром. — Смешно… это говорит человек, который сам сбежал из медблока. — Я… — Олеся запнулась, опустив глаза. — Ну я же не могла сидеть сложа руки. — Ты могла умереть, — резко перебил он, и в голосе прозвучало больше, чем просто командирская строгость.       Между ними повисла пауза. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, прожигающий, слишком близкий. И, как назло, сердце билось вдвое быстрее. — Боря… — едва слышно сказала она. — Ты правда думаешь, что я не понимаю риск?       Он не ответил сразу. Только поднял руку и коснулся её пальцев — сдержанно, осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли она, если дотронется. — Я думаю, — хрипло выдохнул он, — что если ещё раз увижу твою кровь, у меня что-то внутри сломается.       Эти слова сбили её с толку. Колкости и сарказм вертелись на языке, но вместо этого она просто сжала его руку в ответ. Они сидели так несколько секунд, и казалось, весь мир за пределами палаты перестал существовать. Шум центра, тревоги, приказы, даже боль — всё отступило. Остались только двое, которых будто что-то неумолимо тянуло друг к другу. — Отдыхай, Бизон, — наконец выдохнула Олеся, стараясь вернуть себе привычный тон. — Иначе завтра на твоей свадьбе Мендельсона точно буду играть я.       Утро едва начинало входить в свои права. Палата пахла лекарствами и чем-то свежим, будто сквозняк принёс с собой лёгкий запах мокрой листвы. Тарасов, уже раздражённый этим вынужденным постельным режимом, сидел на краю койки, устало потирая затылок. — Слушай, друг, — обратился он к врачу, заглянувшему с обходом. — Может, отпустишь меня домой? Я ж не Уманова, режим соблюдать буду.       Доктор прищурился, задумчиво почесал подбородок, будто взвешивая все «за» и «против». — А Уманову, значит, мне тут сторожить прикажешь? — протянул он с нарочитым возмущением и усмешкой. — Уж нет. Забирай своё счастье с собой.       Олеся, сидевшая в кресле, едва не поперхнулась от неожиданности. — Моё что? — прошептала она, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Ты слышала, — хмыкнул врач и, подмигнув, вышел в коридор, оставив обоих в неловком молчании.       Тарасов тихо рассмеялся, качнув головой: — Вот видишь, Умка. Даже доктора в курсе, у кого ты училась нахальству.       На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным писком монитора да гулом кондиционера. Олеся будто затаилась в кресле, уставившись в пол, но всё равно чувствовала — его взгляд держит её, прижимает крепче любого ремня безопасности. — Моё счастье, значит, — лениво протянул Тарасов, откидываясь на подушки и скрещивая руки на груди. — Слыхала? Даже врачи ошибаться перестали. — Чушь, — отозвалась она слишком поспешно, и голос предательски дрогнул. — Да ладно тебе, Умка, — ухмыльнулся Борис. — Если б я знал, что у тебя так красиво краснеют щёки, давно бы подкинул поводов.       Она вскинула глаза, готовая огрызнуться, но язык запутался в собственных словах. Её дыхание сбилось, а он, заметив это, только сильнее улыбнулся. — Ну что? — тихо бросил он, нарочно замедлив каждое слово. — Может, не всё так уж «чушь»? Он не приблизился — даже не сдвинулся с места. Но тон, эта игра в его голосе, сделали шаг к ней куда более ощутимым, чем любое движение. — Чушь, говорю! — резко отрезала Олеся, словно пытаясь поставить точку. — Ты же сам знаешь, что я…       Она замялась. И Боря, конечно, не упустил момента. — Что ты? — тихо, с едва заметной усмешкой уточнил он. — Не моё счастье? — Не твоё ничего! — вскинулась она, но щёки вспыхнули так, что спор потерял вес.       Тарасов чуть прищурился, наблюдая за ней так внимательно, что у Олеси будто земля под ногами качнулась. Слишком пристально, слишком живо. Не как командир — как мужчина, которому вдруг стало интересно больше, чем положено. — Слушай, ты мне прямо усложняешь жизнь, — проговорил он вполголоса, будто доверяясь. — Сначала сбегаешь, потом вот так смотришь… Я, может, и железный, но не святой.       Она вскинула голову, готовая снова уколоть его словом, но вместо этого поймала себя на том, что просто смотрит. На него. На эту упрямую линию губ, на глаза, в которых сейчас было меньше иронии и больше какого-то тёплого, совсем не командирского света. — Я на тебя не смотрю, — почти шёпотом выдохнула она, понимая, как нелепо это прозвучало. — Правда? — в голосе Бори скользнула хрипотца. — А что же тогда делаешь?       Она отвернулась, но слишком медленно. А он, словно угадав её колебание, чуть подался вперёд. Не касаясь, не нарушая дистанцию — просто позволил напряжению расти. Между ними повисла тишина, такая плотная, что казалось, она тянет обоих ближе. Олеся опустила глаза, будто спасаясь бегством от его взгляда. Но было уже поздно — он словно тянул её, цеплял невидимыми нитями.       Боря чуть приподнялся на подушке, скривившись от боли, но не отстранился. — Ума… — снова позвал он, хрипло, настойчиво.       Она дернулась, будто собиралась огрызнуться, но в следующий миг его ладонь осторожно легла на её запястье. Лёгкое, почти невесомое касание, но от него у неё перехватило дыхание. — Я же говорил… не убегай, — сказал он, и голос прозвучал так тихо, что слова коснулись кожи горячим дыханием.       Она медлила лишь секунду. Сердце колотилось, будто готово выпрыгнуть, а голова кричала о глупости происходящего. Но тело предало. Олеся сама склонилась ближе. Их губы встретились — сначала неловко, осторожно, словно оба до конца не верили, что это правда. Но через мгновение поцелуй стал глубже. В нём было всё: усталость, сдерживаемая боль, их вечные ссоры и эта непрошеная, но такая яркая тяга друг к другу. Его пальцы чуть крепче сжали её запястье, она сама придвинулась ближе, забыв про собственную рану. В этот миг не было ни боли, ни палаты, ни приказов. Только он и она.       Когда они разом оторвались друг от друга, Олеся тяжело выдохнула и тут же отвела взгляд. — Чёрт… — сорвалось у неё. — Это была ошибка. Боря усмехнулся, но в глазах не было насмешки — только усталое тепло. — Самая правильная из всех, что мы делали.       Дверь палаты приоткрылась, и в щель осторожно заглянула Рита. — Ну что, живы оба? — спросила она, проходя внутрь и скользнув взглядом по их лицам.       Олеся тут же отпрянула от койки, будто её застукали за чем-то неприличным. Щёки вспыхнули, и она поспешно натянула на плечи халат, хотя в нём и так не было ничего вызывающего. — Ага, — отозвался Боря, устроившись удобнее на подушках. — В лучшем виде. — В лучшем виде, говоришь? — Рита приподняла бровь. — Это у тебя половина рёбер целая — уже праздник, а ты строишь из себя здоровяка. Он только хмыкнул и кивнул в сторону Олеси: — Вон, у Умановой дырка в боку, но ноет больше, чем я. — Я?! — возмутилась Олеся. — Это ты всю ночь ворочался, бурчал и воздух занимал! Рита прыснула со смеху, прикрыв рот ладонью. — Господи, теперь я понимаю, у кого ты училась язвить, Уманова. Боря усмехнулся, довольный подколом, а покраснела ещё сильнее и уткнулась взглядом в пол. — Ладно, — смягчилась Рита, подходя ближе. — Я просто хотела убедиться, что вы оба в порядке. Обстановка под контролем, так что отдыхайте. Ну и… — она хитро посмотрела на них обоих, — не вздумайте снова устроить тут переполох. — Мы? — Боря изобразил удивление. — Мы тише воды, ниже травы. Рита качнула головой, но в глазах светилась улыбка. — Ага, знаю я вашу «тишину». Ладно, не мешаю. Ещё зайду. Она ушла, оставив за собой лёгкий шлейф весёлости. А в палате снова воцарилась тишина — на этот раз ещё более напряжённая, потому что Олеся не знала, куда деть руки и глаза после всего, что случилось. Боря же, напротив, смотрел на неё открыто, будто его забавляла её растерянность.       Уманова переминалась с ноги на ногу, словно под прицелом. Сначала молчала, кусала губу, но в итоге не выдержала: — Слушай… а это… что значит? — она кивнула куда-то в сторону, хотя оба понимали, о чём речь. — Ну… то, что произошло.       Боря лениво перевёл взгляд на неё, глаза усталые, но внимательные. Уголки губ дрогнули в еле заметной усмешке. — Ты про поцелуй? — уточнил он, нарочито спокойно. Олеся вспыхнула и выдохнула: — А что ещё, по-твоему?! — Значит, значит, — протянул он, глядя прямо в её глаза. — Ты мне нравишься, Ума. Я не робот, не камень.       Она растерянно заморгала. Ей вдруг стало тесно в комнате, слишком душно от его слов, от прямоты, от этого открытого взгляда. — Но… мы же на службе, — почти прошептала она. — У нас приказ, устав… ты мой командир. Это же… неправильно. Боря тяжело вздохнул, прикрыл глаза, но голос звучал твёрдо: — Может, и неправильно. Но попробуй мне объяснить, как это выключить. Как сделать вид, что я тебя не замечаю. — Боря… — её голос дрогнул. — Службу я не брошу, — продолжил он, — и тебя подставлять не дам. Но знай одно: мне плевать на все эти «правильно-неправильно», когда дело касается тебя. Олеся опустилась на стул рядом, прижала ладони к коленям, пытаясь совладать с сердцем, которое колотилось, как бешеное. — То есть… всё так просто? — спросила она, не смея поднять глаза. — Ничего тут простого нет, — усмехнулся Боря. — Но одно знаю точно: назад дороги уже нет.       Олеся застыла, будто её прибили к стулу. Внутри всё гудело, как на грани короткого замыкания. Хотелось спорить, возмутиться, но слова застряли в горле. Она только мотнула головой, упрямо уставившись в пол. — Нет… — наконец выдавила она. — Нет, так нельзя. — Почему? — спокойно спросил Боря. В его голосе не было давления, только любопытство и какая-то усталость. — Потому что это разрушит всё! — она вскинула глаза, и в них горела смесь страха и злости. — Группу, работу, тебя… и меня! Ты сам говорил: никаких отношений внутри команды. А теперь что? Будешь делать вид, что правил нет?       Боря чуть наклонился к ней, морщась от боли в рёбрах, но не отводил взгляда. — Правила я придумал не ради себя. Ради того, чтобы никому не было хуже. Но, Ума… — он замолчал, подбирая слова. — Когда тебя едва не потерял, все эти запреты показались чушью.       Её дыхание сбилось. Она хотела ответить резко, отбросить его аргументы, но во рту пересохло. — Ты не понимаешь… — прошептала она. — Мне нельзя влюбляться в тебя. — Поздно, — мягко перебил он. — Это уже случилось. — С чего ты взял?! — сорвалась она, голос дрогнул. — Может, это просто… я запуталась, ты командир, я рядом… — Может, — согласился Боря, чуть усмехнувшись. — Но почему тогда ты всё время краснеешь, когда я смотрю? Почему рискуешь собой, вместо того чтобы отсиживаться? Почему сейчас дрожишь, хотя я даже не прикасаюсь?       Олеся резко вскочила на ноги, словно он только что ударил её словами. Сделала шаг к двери, но остановилась, прикусила губу, уткнулась лбом в холодный металл косяка. — Ненавижу тебя, — выдохнула она почти беззвучно. — Знаю, — отозвался Боря спокойно. — Но ненавидеть можно только того, кто тебе не безразличен.       Она зажмурилась, ладони сжались в кулаки. Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им вырваться. Повернулась к нему — и увидела не привычного бесстрастного Бизона, а мужчину: уставшего, израненного, но смотрящего на неё так, будто без неё его мир рушился. И в этот момент её сопротивление дало трещину. — Если всё это правда… — её голос дрожал, — то что дальше? Ты думаешь, мы сможем жить так, будто ничего не изменилось? Боря кивнул, хотя в его взгляде мелькнула тень. — Попробуем. А если нет… будем разбираться вместе. Она прижала ладони к лицу, пряча всё, что рвалось наружу. Но сердце уже выбрало сторону, и оно предательски билось навстречу ему.       Дверь палаты снова открылась, и санитар поставил на тумбочку два металлических подноса. Холодный запах каши и кипятка тут же наполнил комнату. — Приятного аппетита, орлы, — буркнул он и скрылся за дверью, явно получая удовольствие, видя, как спецназовцы корчатся от банальной больничной дисциплины.       Олеся первой вытянула шею, заглянула в тарелку и с гримасой отодвинула её от себя. — Это что, по-твоему, пища для восстановления? Да у меня собака дома и то лучше ела. Боря хмыкнул, пододвигая к себе свою порцию. — Не ной. Нормальная каша. Зато без костей. — Ха-ха, смешно, — скривилась она. — Ты так говоришь, будто собираешься это добровольно есть. — Я собираюсь это сожрать, потому что голодный, — спокойно ответил Тарасов, зачерпывая ложку. — И знаешь, после пары суток без сна и с переломанными рёбрами, эта бурда идёт как деликатес.       Олеся вздрогнула, вспомнив его синяки и перевязки, но язык, как всегда, оказался быстрее сердца: — Угу, «деликатес». Может, тебе ещё свечку на стол поставить и романтику устроить? Боря вскинул на неё взгляд, тёмный, внимательный. И вдруг уголки губ качнулись вверх: — А что, идея неплохая. Только вот с бокалом вина, боюсь, доктор нас не поймёт. Она дернулась, прикрываясь ложкой, будто щитом. — Ты издеваешься? — Нет, — он медленно прожевал, не сводя с неё глаз. — Просто констатирую факт.       Воздух между ними будто стал гуще. И тогда Олеся, чтобы сбить нарастающее напряжение, ткнула ложкой в его тарелку: — Ладно, командир, поделись. Твоя каша явно вкуснее моей. — Точно? — он чуть подался вперёд. — Уверена, что хочешь из моей ложки? Щёки у неё мгновенно загорелись. — Ты… дурак! — выпалила она и поспешно сунула в рот собственную порцию. — Ты слишком избалованная, — хмыкнул Тарасов. — Я в училище таким питался каждый день. — Вот оно что, — с деланным ужасом протянула она. — Значит, именно поэтому у тебя характер такой тухлый. — Тухлый? — приподнял бровь Боря. — Смотри, Ума, если не хочешь до конца лечения хлебать только воду, советую подбирать выражения. — Командир, ты что, кашей угрожать собрался? — прыснула она, и едва не поперхнулась от смеха.       Олеся всё-таки доела кашу, хотя пару раз закатывала глаза и демонстративно отодвигала тарелку. Борис, в отличие от неё, уплетал спокойно, будто за этим столом и правда сидел не раненый офицер, а курсант в столовой. — Ну и аппетит у тебя, Бизон, — пробормотала Ума, когда он дочистил ложкой дно миски. — Наверное, если б не я рядом, ты бы и мою порцию прикончил. — С чего ты взяла? — он даже не смутился. — Просто не люблю, когда еда пропадает зря. — Ага, герой-спаситель каши, — хмыкнула она. — Ты смеёшься, а это серьёзно, — Боря нарочно выдержал паузу. — В полях, знаешь ли, лишняя ложка каши может решить, добежишь ты до точки или уползёшь к чёртовой матери. — Ох, начинается… — театрально закатила глаза Уманова. — Лекции от великого Бизона. Он только усмехнулся, не споря.       Минут через десять в палату заглянула медсестра: — Так, голубки, завтрак окончен? Пора на перевязку. — Голубки… — протянула Олеся и с ухмылкой покосилась на Бориса. — Вот тебе и эффект поцелуя. — Тихо, — процедил он, вставая. — А то наплетут ещё про нас. — Поздно, командир, — поддела она. — Репутация у тебя уже подпорчена.       В перевязочной их встретил врач — с усталым лицом и видом человека, которого достали все на свете. Он сразу начал бурчать, едва взглянув на шрамы Тарасова. — Ну что это за бардак? — недовольно покачал головой. — Каждое твоё ранение, Тарасов, как личное оскорбление для меня. Я шью, мажу, бинтую, а ты снова дырявишься! — Прости, доктор, — Боря развёл руками. — Виноват, не берёг себя для тебя. — Ха-ха, очень смешно, — скривился врач. — Думаешь, мне приятно видеть твою тушку, испещрённую дырками, как старый коврик? Олеся прыснула и тут же прикрыла рот ладонью. — Коврик — это сильно, — не удержалась она. — Боря, тебе идёт. Будешь «Бизон-коврик». — Ума, не нарывайся, — бросил он сквозь зубы, но глаза при этом сверкали. — Я не нарываюсь, — сделала она ангельское лицо. — Я поддерживаю медицинский юмор. Врач устало махнул рукой: — Хоть режьте друг друга словами, только сидите смирно. — Есть, — отрапортовал Тарасов. — Будем смирными и дырявыми.       Доктор что-то пробормотал себе под нос, но на лице мелькнула тень улыбки. Олеся, наблюдая за этой пикировкой, подумала, что если они и дальше будут так спорить, то половина персонала медблока уверится — они и правда муж и жена. И самое странное было в том, что внутри у неё от этой мысли защемило тепло.       Доктор, в белом халате, со взъерошенными волосами и мрачным выражением лица, выглядел так, будто на нём лежала вся ответственность за их выживание — и ещё парочка мировых войн сверху. Он тяжело вздохнул и сказал: — Ну что, герои мои, надеюсь, в дальнейшем обойдётся без дырок. — Док, — невинно развёл руками Борис, — такова служба. — Такова служба? — передразнил врач. — Служба — это отчёты и формуляры. А у вас — дурь и самонадеянность. — Ну, — вставила Олеся, морщась от прикосновения пинцета, — если хотите, можем официально оформить: «Причина ранения — дурь в особо крупных размерах». — Ага, — хмыкнул врач. — Тогда твой позывной сменим на «Дура» вместо «Ума». Олеся прикусила губу, борясь между возмущением и смехом. — Слышь, командир, — прошипела она Тарасову, — это всё твоя школа. — Теперь понятно, у кого ты училась, — ухмыльнулся он. — Я ж говорил, дурь заразна.       Врач закатил глаза, отложил инструменты и буркнул: — Одно радует: с таким запасом сарказма — точно живые. Можете катиться обратно, пока я не сшил вам рты. Тарасов подмигнул Олесе: — Видишь? Мы с тобой почти идеальные пациенты. — Ага, — протянула она. — Разве что слишком много разговариваем. — Так это и держит нас в тонусе, — ответил он, чуть мягче, чем обычно.       Когда медсестра закончила фиксировать повязку на боку Умановой, врач махнул рукой: — Всё, марш отсюда. Олеся кивнула, поднялась со стула и бросила короткий взгляд на Бориса. Тот только сказал: — Иди. Я догоню. Она чуть нахмурилась, но спорить не стала. Слишком уж явно в его голосе прозвучало: «так надо».       Дверь за Умой закрылась, и в процедурной воцарилась тишина. Врач уже собирал инструменты, когда Тарасов неторопливо заговорил: — Док… Скажи честно: как там мои рёбра? — А как думаешь? — тот даже не обернулся. — Могло быть хуже. Но и лучше — тоже. — Хуже у меня уже было, — усмехнулся Борис. — Справлюсь. — Справишься? — врач резко повернулся к нему. — Я тебя знаю, Тарасов. Для тебя «справлюсь» значит «побегу на задание через три дня».       Борис помолчал, затем чуть тише произнёс: — Вот как раз об этом и хотел поговорить. Отпусти меня домой. — А Уманову кто будет караулить? — прищурился врач. — Я что, нянька?       Тарасов ухмыльнулся краем губ: — Она живая, бодрая, уже спорит и язвит. Думаю, с головой у неё всё в порядке. — С головой — да. С боком — нет, — буркнул врач. — Значит, я заберу её с собой, — спокойно сказал Борис. — Тебе меньше забот, а мне спокойнее.       Врач скрестил руки на груди и уставился на него так, что любому другому стало бы не по себе. Но Тарасов выдержал взгляд. — Ты понимаешь, что я отвечаю за вас? — тяжело выдохнул врач. — За каждый ваш чёртов шов. — Понимаю, — кивнул Борис. — Но я не Уманова. Буду соблюдать режим. Обещаю. Врач усмехнулся криво, качая головой: — Ты, Тарасов, обещаешь — как игрок в карты: вроде и честно, а на деле всегда блеф. Борис чуть склонил голову, признавая попадание, но всё же настоял: — Ну так что, док? Дашь зелёный свет? Врач задумчиво почесал подбородок, потом махнул рукой: — Ладно. Забирай своё счастье и катись. Только чтоб я потом не вытаскивал вас двоих из морга. — Договорились, — коротко сказал Борис, и впервые за долгое время в его улыбке мелькнуло что-то по-настоящему тёплое.       Тарасов тихо вошёл в палату, где его уже ждала Олеся. На лице — привычное каменное спокойствие, только уголки губ выдавали едва заметную усмешку. — Ну? — сразу подняла бровь Уманова, сидя на кровати. — О чём ты там шептался с доктором? — Ничего особенного, — небрежно бросил он, усаживаясь на свою койку. — Договорился. — В смысле? — насторожилась она. — Нас выписывают. Сегодня.       Уманова уставилась на него, как будто он только что сообщил о начале войны. — Нас? — переспросила она, делая акцент на слове. — Подожди… Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Борис. — Док сказал: или я забираю тебя, или он лично приковывает тебя к койке наручниками. — Ах вот оно как, — протянула она с прищуром. — И куда же ты меня, интересно, «забираешь»?       Тарасов откинулся на подушку, скрестив руки на груди. — К себе. У Олеси буквально отвисла челюсть. — К тебе?! — она почти подпрыгнула на месте. — Ты с ума сошёл?! — Успокойся, — спокойно сказал он. — Это не романтическое приглашение. Просто так будет проще. Док знает, что ты одна всё равно режим нарушишь. А со мной — не посмеешь. — Ага, — фыркнула она. — С твоими-то ребрами ты меня удержишь? — Удержу, — уверенно произнёс Борис. — Даже не сомневайся.       Олеся шумно выдохнула, но глаза её всё равно блестели — смесь раздражения, замешательства и… какой-то странной искорки, которую она сама в себе пока не узнавала. — Ну и прекрасно, — буркнула она, отворачиваясь к окну. — Будет весело. — В этом я не сомневаюсь, — с сухой усмешкой откликнулся Тарасов.       Коридоры медблока встретили их привычным запахом антисептика и гулким эхом шагов. Олеся шла рядом, но надулась так, будто её везли на каторгу. — Ты понимаешь, что это похищение, Тарасов? — буркнула она. — У меня, может, были планы. — Конечно, — невозмутимо кивнул он. — Разнести медблок и добить доктора.       Она фыркнула, но на щёках всё равно мелькнул румянец. — Я вообще-то думала… — и осеклась. — О побеге? — подсказал Борис. — …О прогулке, — упрямо выдала она. — Прогулка у тебя будет. Каждый день — от дивана до кухни и обратно. Олеся закатила глаза: — Ты диктатор. — Командир, — поправил он.       У входа их ждал служебный УАЗик. Водитель при виде Тарасова даже не задал лишних вопросов, только распахнул дверь. Олеся нырнула внутрь первой, демонстративно отвернувшись к окну. Борис сел рядом, вытянул ноги и, будто между делом, положил ладонь на её рюкзак, не позволяя ей выдернуть его. — Отдай! — зашипела она. — Упадёт ещё, — невозмутимо заметил он. Дорога тянулась через серый, дождливый город. Олеся упрямо молчала, но иногда косилась на него — слишком уж спокойно он сидел, будто знал, что всё идёт по плану. — Скажи честно, — не выдержала она, — тебе это вообще зачем? — Что именно? — Тащить меня к себе. Мог оставить в медблоке. Борис повернул голову и посмотрел прямо в глаза: — Потому что ты солдат удачи, Уманова. А таких не оставляют без присмотра. Она хотела съязвить, но вместо этого почему-то сглотнула и отвернулась. За окном мелькнули огни его дома. — Ну всё, — сказал он, когда машина остановилась. — Добро пожаловать в тыл. — В плен, — поправила она, но голос звучал уже мягче. — Смотря с какой стороны смотреть, — усмехнулся Борис и распахнул перед ней дверь.       Олеся Михайловна Уманова… Когда её приняли в «Смерч», никто не верил, что она задержится. Слишком резкая, слишком своенравная, слишком живая для строгих армейских рамок. В ней с первого взгляда было что-то от дикого зверя: глаза — будто вечно настороже, движения — быстрые, порывистые, непредсказуемые.       Она не была бойцом в привычном смысле слова. Боец — это дисциплина, порядок, железная выдержка. Уманова же жила иначе: на порыве, на азарте, на том самом удачном стечении обстоятельств, которое вытягивало её из любых передряг. Ей словно везло там, где другие бы легли костьми. Именно поэтому Борис назвал её «солдатом удачи». Но удача — вещь коварная. Она любит тех, кто смеётся в лицо смерти, но рано или поздно оборачивается спиной. И вот тут в жизнь Олеси врезался он — Борис Андреевич Тарасов, Бизон. Мужчина, который не верил в случай. Для него всё было — результатом труда, выучки, самоконтроля. Он привык полагаться только на себя, не оставляя врагу ни малейшего шанса.       Их поставили рядом, и с того момента началась борьба — не столько с врагами, сколько друг с другом. Она рвалась вперёд, он удерживал. Она бросалась на рожон, он тянул назад. Казалось бы, они несовместимы. Но именно это столкновение и разжигало в них огонь. Тарасов понимал: приручить Уманову невозможно. Её нельзя посадить в клетку и заставить сидеть смирно. Но можно быть рядом. Можно подставить плечо в тот момент, когда удача вдруг отвернётся. Можно стать для неё якорем. А она… может быть, сама того не осознавая, уже позволяла ему это. В каждом её язвительном слове, в каждой насмешке, в каждом вызове скрывалось куда больше — желание, чтобы именно он выдержал её натиск, не отпустил, не отшатнулся. И в этом была их странная, опасная, но настоящая связь: солдат удачи и тот, кто однажды рискнул приручить зверя.