Часть 9

      Дом Тарасова встретил Олесю тишиной и странной пустотой. Снаружи — крепость: высокий забор, крепкая дверь, стальные жалюзи на окнах. Всё, как и он сам — надёжно, основательно, без намёка на слабину. Но стоило переступить порог, как стало ясно: это не дом, а убежище. Ни фото на стенах, ни безделушек на полках, ни даже запаха, который обычно остаётся там, где живут люди. Всё было стерильно, холодно, как казарма, только вместо серой краски — дерево и камень. — Уютненько, — протянула Олеся, окидывая взглядом просторную гостиную. — Прямо чувствуется… тепло души хозяина. — Ага, — хмыкнул Борис, ставя сумку на пол. — Ты хотела ковры на стенах и вазочки с цветочками? — Хотела хотя бы признак того, что здесь живёт человек, а не танк, — парировала она, сбросив куртку прямо на диван. — У тебя даже штор нет. — Чтобы не цеплялись, — буркнул он. Олеся прыснула. — Чего не цеплялись? Девки? Или враги?       Тарасов скосил на неё взгляд, но спорить не стал. Прошёл на кухню, загремел посудой. Она осталась в гостиной, обвела глазами стены и вдруг ощутила странное. В этом пустом доме действительно не было ничего личного. Как будто Борис всё время жил в пути, на войне, в казарме — но не дома. Он построил крепость, но так и не наполнил её собой. И вдруг её кольнуло — до боли знакомое чувство одиночества. Она знала его. Слишком хорошо. — Ты вообще тут живёшь? — окликнула она, пряча за иронией внезапную серьёзность. — Или это у тебя запасной бункер? — Живу, — откликнулся он из кухни. — Только редко.       Она фыркнула, но больше для порядка. А сама подошла к окну, провела пальцами по холодному подоконнику. Ей стало ясно: он и есть этот дом. Вроде крепкий, вроде всё при нём — а внутри пусто. Никаких следов жизни. Через пару минут он вернулся с двумя кружками — чёрный чай без сахара. — Ну, держи, солдат удачи, — сказал он, протягивая ей одну. — Угу, — буркнула она, принимая кружку. — Тебе бы тоже не мешало удачи. Уют тут явно не её заслуга.       Борис сел напротив, опершись локтями о колени, и посмотрел прямо на неё. — Я не для уюта живу, Ума.       Она хотела съязвить в ответ, но прикусила язык. Потому что в его голосе прозвучало что-то, чего она раньше в нём не слышала: усталость. Настоящая, глубокая, пронзительная. На миг ей стало его жалко. Она глотнула чай, спряталась за кружкой и перевела тему, чтобы сбить это странное тепло внутри: — Ну что, командир, как будем жить? Ты обещал, что я на больничном с тобой. — Обещал, — кивнул он. — Значит, так и будет. — И что? — прищурилась она. — Устав дома будем соблюдать? Подъём в шесть, зарядка, отбой в десять? — Если хочешь, могу расписание повесить на холодильник, — ухмыльнулся он. — Тебе только табельного оружия на тумбочке не хватает, — съязвила она, но краем глаза отметила: оно-то и правда лежало в кобуре у двери. — А ты думала, солдат удачи, я расслабляюсь? — хмыкнул он. Она закатила глаза, но не удержалась от улыбки. И в этот момент между ними опять мелькнула та самая искра — не из ненависти, не из упрямства. Что-то другое. Более опасное.       Олеся устроилась на диване, вытянула ноги и с таким видом огляделась, словно собралась на месте же объявить капитальный ремонт. — Так… Значит, тут мы будем жить. Командир, у тебя серьёзные проблемы со вкусом. — У меня? — Борис откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — А что не так? Стены стоят, крыша не течёт, отопление работает. — Ага, только вот душа не живёт, — протянула она и ткнула пальцем в полку, где одиноко скучал какой-то справочник по военной тактике. — Даже книжек нормальных нет. Ты что, в свободное время читаешь устав? — А что? Нормальное чтиво, — невозмутимо отозвался он. — Господи, и это мужчина, который учит меня жизни… — закатила глаза Олеся. — Так, с завтрашнего дня я вношу сюда цивилизацию. Цветы, шторы, подушки… — Только попробуй, — прорычал он, но уголки губ предательски дёрнулись. Она уловила это и довольно ухмыльнулась: — Вот увидишь, командир, жить с женщиной — это тебе не в поле ползать. Тут дисциплина не спасёт. — Дисциплина спасает всегда, — возразил он, но голос звучал уже мягче.       Олеся поднялась и направилась к кухне. Вернулась через пару минут с яблоком и ножом. Села напротив, демонстративно резала фрукт тонкими дольками и выкладывала их на тарелку. — Вот, смотри, даже яблоко можно подать по-человечески, а не грызть, как зверь. — Зверь, говоришь? — приподнял бровь Борис. — Ну а как ещё назвать мужика, у которого вместо картин на стенах — мишени для стрельбы?       Он не удержался и засмеялся. Настоящим, громким смехом. — Ты невыносима, Ума. — Зато честная, — подмигнула она, подталкивая ему тарелку с яблоком. — Держи.       Борис взял дольку, повертел её в пальцах и вдруг сказал: — Знаешь, ты правда солдат удачи. Тебе всё нипочём — будь то дырка в боку или пустой дом. Она фыркнула, отмахиваясь: — Лестно, конечно, но ты только что обозвал меня авантюристкой. — А ты не авантюристка? — усмехнулся он. — Кто ещё, сбежав из медблока, проберётся в аналитический центр под носом у охраны? — Ну… — протянула она, криво улыбаясь. — У меня талант.       Он посмотрел на неё дольше, чем нужно, и впервые за весь день в его взгляде мелькнуло нечто новое. Не строгость командира, не холодная ирония, а теплая, почти домашняя мягкость. Олеся отвела глаза, спряталась за яблоком и нарочно пробормотала: — Только не думай, что я собираюсь готовить тебе ужины или развешивать кружевные занавески. — Конечно, — сказал он так спокойно, что она снова покраснела. Первые часы соседства складывались куда опаснее, чем любая операция.       Вечер подкрался незаметно. Олеся, словно нарочно, ни минуты не сидела спокойно. Казалось, её рана и вовсе перестала существовать: она кружила по дому с той лёгкой бесшабашностью, которая всегда выводила Тарасова из равновесия. Сначала она добралась до кухни. Открыв шкафчики, вытащила всю посуду и тут же устроила ревизию. — Командир, ты вообще знаешь, что у тебя тут лежит? — её голос звучал как у прокурора на допросе. — Кастрюли, тарелки, ложки, — перечислил он, не отрываясь от книги. — Кастрюли? — с возмущением переспросила она. — Да у тебя половина из них — жертвы войны! Вот эту кто перегрыз? — Она подняла старую сковороду с обгоревшим дном. — Эксперименты на поле учёбы, — хмыкнул Борис. — Случайно. — Эксперименты… — протянула она, качая головой. — Ладно, я это исправлю. Надо составить список, завтра мне принесут кое-что. — Никто тебе ничего приносить не будет, — отрезал он. — Ах да? — Олеся хитро прищурилась. — Посмотрим.       Через полчаса она уже стояла на стуле в прихожей и перевешивала куртки на новые крючки, найденные в кладовке. — Уманова, ты понимаешь, что я тут живу двадцать лет и всё стоит на своих местах? — процедил Тарасов. — Двадцать лет! — ахнула она. — И за двадцать лет даже коврик у двери не сменил? Командир, да это же антирекорд! Он хотел что-то возразить, но, поймав себя на улыбке, промолчал.       Позже очередь дошла до его шкафа. Она, не спрашивая разрешения, распахнула дверцы, вытянула пару футболок и с ужасом воскликнула: — Ты серьёзно носишь это? — А что с ними? — приподнял бровь Борис. — Они старше меня! — воскликнула Олеся. — Всё, завтра я беру инициативу в свои руки. У тебя будет гардероб, достойный человека, а не музей экспонатов. Он вздохнул, закрыл книгу и посмотрел на неё долгим, испытующим взглядом. — Ума, — сказал тихо. — Ты не боец. Ты солдат удачи. Ты врываешься туда, где никто не ждёт, и оставляешь за собой хаос. Она усмехнулась, но на миг в её глазах мелькнуло что-то мягкое, почти тронутое. — Ну, значит, ты приручаешь хаос, командир, — отозвалась она, пряча смущение за дерзкой улыбкой. И снова между ними повисла тишина — не неловкая, а какая-то новая, густая, обещающая перемены. Впервые за долгое время в его доме стало по-настоящему шумно, но Борис поймал себя на мысли, что тишины он больше и не хочет.       Кухня Тарасова никогда не знала столько движения. Обычно здесь царила дисциплина: всё на своих местах, минимум предметов на столе, ужин — быстрый и без изысков. Но сегодня…       Сегодня по территории командира хозяйничала Уманова. Она завязала его старый фартук (слишком большой, так что завязки пришлось обмотать дважды), и теперь бодро двигалась от плиты к холодильнику, как будто была в собственной квартире. — Ты уверена, что это съедобно? — Борис с сомнением наблюдал, как она кидает на сковородку мясо, не дослушав инструкций. — Конечно, — фыркнула Олеся. — Я же кулинарный бог. — Бог? — он склонил голову набок. — Судя по запаху, это жертва богу. — Это ты жертва, командир, — парировала она. — И если будешь продолжать язвить, я сделаю острое так, что сдохнешь на месте. — Отличный план: убить командира едой, — хмыкнул Тарасов, откидываясь на спинку стула. — Скажи ещё, что это спецоперация под прикрытием. — Ага, — подмигнула она. — «Операция: тушёное мясо». Запах, между тем, и правда становился всё более подозрительным. Тарасов поднялся, забрал у неё лопатку и, мастерским движением помешав содержимое сковороды, снизил риск возгорания до минимума. — Ума, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты же в армии не для кухни создана. — Ага, — согласилась она. — Я создана, чтобы портить тебе жизнь в глобальном смысле. Он повернулся к ней, и на секунду их взгляды встретились. Слишком близко. Слишком откровенно. Она смутилась и тут же ткнула пальцем в кастрюлю: — Каша убегает! Он машинально обернулся, а она прыснула со смеху. — Знаешь, — произнёс он, снова глядя прямо в её глаза, — ты как ребёнок. — А ты как дед, — подколола она, но щеки её всё равно запылали.       Ужин, как ни странно, удался. Пусть мясо вышло жёстким, а каша пересоленной, но ели они его так, будто это было лучшее блюдо на свете. — Ну, — сказала Олеся, чокнувшись вилкой о его нож. — Выжил? — Пока да, — усмехнулся Тарасов. — Но посмотрим, что будет ночью. — Ты о еде или… — она прикусила губу, но фразу договорить не решилась. Он наклонился чуть ближе, задержавшись на долю секунды слишком долго. — О последствиях, — произнёс он тихо. Она отвела взгляд, внезапно почувствовав, как сердце сбивается с ритма. В комнате стало тесно, воздух густел, словно перед грозой. И если бы не телефонный звонок из штаба, возможно, они бы не удержались. Олеся резко вскочила, подхватила трубку. Борис же остался сидеть, глядя на неё долгим взглядом.       Трубку Олеся бросила на стол с таким видом, будто это она сейчас провалила спецоперацию. — Кто звонил? — Боря лениво поднял бровь. — Из штаба, — буркнула она. — Сказали, что если я ещё раз сбегу из палаты, мне «устроят персональный ад». — Хм, — Тарасов хмыкнул. — Значит, ад ещё впереди. Добро пожаловать в мой дом. — О, да тут всё и так в стиле «скучный полковник-одиночка», — язвительно заметила Ума, оглядывая кухню. — Пусто, мрачно, мебели минимум. Я бы ещё чучело медведя в угол поставила, чтобы совсем атмосфера была. — У меня в спальне зеркало есть, можешь туда сама встать, — отрезал Боря, не моргнув. Она прыснула со смеху и тут же шлёпнула его по плечу полотенцем. — Ты… грубиян! — Я? — Тарасов кивнул на сковороду. — Это ты пыталась меня накормить штукатуркой. — Это не штукатурка, а мой фирменный стиль! — возмутилась она. — «А-ля выживание в полевых условиях». — Угу, — он криво улыбнулся. — Я думал, в поле у нас хотя бы шанс остаться в живых больше.       Они вдвоём занялись уборкой. Олеся сунула в раковину тарелку, Боря стоял рядом и вытирал её насухо. Казалось бы — рутина, но каждый раз, когда их руки случайно касались друг друга, Олеся резко отдёргивала пальцы, а Тарасов делал вид, что не заметил. — Ну и как тебе жить с командиром? — с усмешкой спросил он. — Тоскливо, — мгновенно выдала она. — С утра подъём по расписанию, вечером отбой. И всё без права на выходной. — Это ещё легко, — парировал он. — Подожди, когда я введу систему штрафов. — Ага, — прищурилась она. — И как ты собираешься меня штрафовать? Боря чуть наклонился к ней: — Придумаю, не сомневайся. Олеся сделала вид, что не поняла намёк, и сунула ему в руки кастрюлю: — Вот, держи. Накажи себя мытьём. Он рассмеялся — тихо, коротко, но так, что у неё внутри всё сжалось. Смех у Тарасова был редкостью. — Ума, — сказал он мягче, чем обычно. — Ты даже в моём доме умудряешься устроить бардак. — Ну так это талант, — подмигнула она. — Я — твой личный хаос. Он замер на секунду, глядя на неё слишком внимательно. Ей стало жарко, и чтобы сбить напряжение, она снова ляпнула: — Не переживай, командир, я приручу тебя. — Ошибаешься, — хрипло отозвался он. — Это ты приручаешься. И снова воздух загустел, будто между ними натянули невидимую струну. Если бы не кастрюля, которую она уронила от неожиданности, эта струна, возможно, лопнула бы прямо сейчас. — Всё, — решительно заявила Олеся, наклоняясь поднимать посуду. — Я спать! Пока не убила командира во сне, нужно выключиться. — Смотри, Уманова, — усмехнулся Боря. — Попробуешь меня убить — я даже в полусне успею тебя связать. — Слишком много надежды на свои рефлексы, дедушка, — кинула на прощание.       Она показала ему язык и ушла в сторону комнаты, которую он выделил ей для ночёвки. Но дверь оставила приоткрытой — вроде бы случайно, а на самом деле… сама себе объяснить не смогла, зачем. А он так и остался сидеть в кухне, с этой самой кривой ухмылкой и бешеным сердцем. Командир спецгруппы. Железный Бизон. А на деле — мужчина, которого с каждым днём сильнее сводила с ума его подчинённая.       Тарасов убрал посуду, налил себе немного воды и на секунду задержался, глядя на эту щёлку двери. В голове мелькнула мысль: ещё одна ночь, и моя жизнь точно уже никогда не будет прежней. Олеся же, упав на кровать, ворочалась, слушая, как он что-то двигает на кухне. Ей казалось, что даже в его шаге слышится эта суровая уверенность, от которой одновременно хотелось злиться и прятаться под одеяло.       Она закрыла глаза, но мысли не отпускали: «Не боец я, да? Солдат удачи… А ведь, чёрт возьми, он прав. Только я вот удачу свою сама выбираю. И если этот упрямый бизон думает, что сможет меня обуздать, то…» Мысли сбились, потому что дверь тихо скрипнула. Боря заглянул — будто проверить, не устроила ли она снова хаос. — Спишь? — негромко спросил он. — Уже, — буркнула Олеся, натянув одеяло до носа. — Ага, — он качнул головой. — Тогда попрошу храпеть тише. Она не выдержала и прыснула прямо из-под одеяла. — Доброй ночи, Уманова, — сказал он, уже выходя. — И тебе, командир, — отозвалась она, но почему-то почти шёпотом. Тишина опустилась на дом. Первая ночь. Ночь, в которой они оба уснули — каждый с мыслью о другом, но так и не решившись признаться даже самому себе.       Солнечный луч пробрался сквозь жалюзи и лег прямо на лицо Олеси. Она поморщилась, сонно зажмурилась и, не открывая глаз, протянула руку к подушке. Но вместо мягкой ткани пальцы наткнулись на прохладное, идеально заправленное покрывало. Она приоткрыла глаза и вспомнила: это не её квартира. Улыбка скользнула сама собой — слишком уж непривычно было ощущать чужую дисциплину в каждом сантиметре комнаты.       Олеся зевнула, потянулась и, не раздумывая, выбралась из-под одеяла. На ней была только свободная футболка и тонкие трусики — так она привыкла ходить дома, живя одна. Мысль, что здесь-то она живёт не одна, пришла уже тогда, когда босые ступни коснулись холодного пола. Ну и что? Это же его проблема, если глаза разбегутся, — лениво решила она и пошла на кухню.       В это время Боря уже стоял у плиты. В майке и спортивных штанах, с чашкой кофе в руке и строгим видом — как будто готовился к бою, а не к завтраку. Он обернулся на звук её шагов… и едва не поперхнулся. — Ты что… — он прищурился. — На построение так выйдешь? Олеся зевнула, делая вид, что ничего необычного. — Ага. И вообще, командир, в уставе нет пункта про «обязательные штаны по утрам». — Теперь будет, — мрачно пообещал он и отвернулся к плите, будто жареная яичница стала вдруг вопросом национальной безопасности. — Ого, — усмехнулась она, садясь за стол. — Кажется, я нашла твоё слабое место. — Нашла? — он коротко взглянул на неё через плечо. — Ошибаешься, Уманова. Ты сама его создала. Она прыснула, облокотившись на стол: — Ну всё, теперь я официально «личный хаос командира». — Ты и без «официально» справляешься, — буркнул Боря, но уголок губ предательски дёрнулся.       Тарасов поставил перед ней тарелку с яичницей и чашку кофе, явно сваренного «по-военному» — чёрного, густого и без единой капли сахара. — Пей, бодрит, — коротко сказал он, усаживаясь напротив. Олеся скривилась, взяла чашку и осторожно сделала глоток. Лицо её сморщилось, как у ребёнка, которому подсунули лимон. — Ты уверен, что это кофе, а не раствор для снятия ржавчины? — Нормальный кофе, — отозвался он невозмутимо. — Мужской. — Мужской? — фыркнула она. — Командир, я женщина. Мне положено кофе с пенкой, молочком и желательно с печенькой сбоку. — В следующий раз прихвати баристу из своей кофейни, — парировал Тарасов. — Тут у меня полевой рацион, а не «парижские завтраки». — Значит, ты отказываешься быть моим баристой? — с наигранной обидой протянула она, облокотившись на стол и глядя на него снизу вверх. — Категорически, — подтвердил он и с деланным равнодушием отломил себе кусок хлеба. Олеся прищурилась, а затем хитро улыбнулась. — Ну ладно. Тогда буду пользоваться твоим… слабым местом. Боря насторожился. — Каким ещё слабым? Она театрально вздохнула и откинулась на спинку стула: — Твоей внезапной щепетильностью. Стоит мне походить по дому без штанов, и ты уже смущённый, красный и готов обсуждать устав. Он чуть не поперхнулся, закашлялся и процедил: — Уманова, ты нарываешься. — Ага, — хмыкнула она. — Потому что это работает. Он посмотрел на неё так, будто пытался прожечь взглядом дыру, но уголок его рта предательски дёрнулся. — До поры до времени, — пробормотал он. — Учти, Ума, шутки рано или поздно кончаются. — Ну а пока не кончились, я буду пользоваться, — невинно хлопнула глазами она, отодвигая пустую чашку. — Командир, наливай добавку. — Тьфу на тебя, — усмехнулся Боря, поднимаясь за кофейником. И снова утро наполнилось их привычной перепалкой, где за каждой колкостью пряталось что-то большее — то, что оба пока боялись назвать.       Тарасов плеснул ей в чашку ещё немного чёрного, крепкого, как выстрел, кофе и поставил перед ней. — Пей. Может, мозги прочистит. Олеся ухмыльнулась, подхватила чашку обеими руками и сделала вид, что наслаждается: — Ммм… вкус свободы и боли. Прямо как твой характер. — Свободы у тебя — хоть отбавляй, — отозвался Боря. — А вот дисциплину кто-то на входе потерял. — Нашёл кому говорить, — парировала она. — Ты сам-то хоть раз в жизни жил по правилам? Он чуть прищурился и наклонился вперёд, упёршись локтями в стол: — Я и есть правило, Ума. Она прыснула со смеху, чуть не расплескав кофе. — Ну всё, командир, можно в рамочку и на стену. «Я и есть правило». У тебя эго с твоим домом в одни квадратные метры влезает? — Хочешь проверить? — спросил он спокойно, но глаза сверкнули опасным смешком. — Проверю обязательно, — кивнула она, нарочито серьёзно. — Начну с ванной комнаты. Если там шампунь только «для мужчин» и бритва, то диагноз очевиден. — Ты ещё до моего холодильника доберись, — хмыкнул Боря. — Там вообще поле боя: колбаса, яйца и водка. — Боже, — простонала Олеся, закатив глаза. — Как с таким можно жить? — А ты поживи, узнаешь, — сказал он слишком спокойно, и в этой спокойности прозвучал вызов. Она замерла с чашкой на полпути ко рту, чуть приподняла брови: — Это угроза или приглашение? Он усмехнулся уголком губ: — Называй как хочешь. Воздух на кухне снова стал густым и чуть электрическим. Олеся спряталась за чашкой, сделав большой глоток, но кофе оказался обжигающе горячим, и она тихо ойкнула, выронив пару капель на футболку. — Ну вот, — довольно протянул Тарасов. — Солдат удачи, а с чашкой справиться не может. — Ещё слово — и вылью на тебя остатки, — пригрозила она, хлопнув чашку на стол. — Ага, — кивнул он. — Вот так и выживем: ты — со своей «щепетильностью», я — со сломанными рёбрами, а врач потом нам обоим добавит. Олеся не удержалась и рассмеялась, качнувшись вперёд. Их взгляды снова встретились, и между ними будто щёлкнуло что-то...       После завтрака кухня выглядела так, словно там прошёл маленький ураган. Боря, опершись на стол, тяжело вздохнул: — Ладно, марш в аптечку. Будем перевязываться. — Мы? — удивилась Олеся, облокотившись на спинку стула. На ней по-прежнему была лишь растянутая футболка, и выглядела она так, будто это самое естественное положение вещей. — Мы, — отрезал он. — Сам себя я как-нибудь заклею, но тебя потом от пола отдирать не собираюсь. — Ну ладно, командир, уговорил, — протянула она, доставая аптечку. — Только предупреждаю: жалеть не буду. — А ты когда меня жалела? — буркнул он.       В гостиной они устроились друг напротив друга. Боря скинул майку, обнажив грудь с багровыми синяками. Олеся без церемоний уселась на диван, подтянув ногу, и с видом профессионала принялась снимать повязку. — Осторожно, Ума, — предупредил он, когда марля болезненно отлипла от раны. — Терпи, командир, — отрезала она. — Женщины так каждый месяц мучаются, называется «эпиляция». — Ну сравнила, — усмехнулся он сквозь зубы. — Я тут рёбрами дышу, а ты мне про свои женские хитрости.       Она прыснула, но пальцы её были удивительно аккуратными. В какой-то момент он втянул воздух — и поймал её довольный взгляд. — Ага, больно? — прищурилась она. — Нет, кайфую, — огрызнулся он. — Давай ещё, садистка. — Извини, мазохистов не обслуживаем, — парировала она. Закончив, она откинулась на спинку дивана. Боря перевёл взгляд — и слишком резко сказал: — Теперь ты. — Я? — удивилась она, хлопая глазами. — Ты, — подтвердил он, уже беря бинт. — Или сама себя будешь калечить?       Олеся с демонстративным вздохом подняла футболку до рёбер, обнажая повязку. На ней не было ни стыда, ни смущения — разве что лёгкая хитрая улыбка. — Ну и чего застыл? — поддела она. — Проверяешь, всё ли на месте? — Проверяю, сколько глупостей ты успеешь наделать, пока я сплю, — буркнул он, но пальцы у него дрогнули, когда он приложил салфетку.       Она тихо хмыкнула, наблюдая, как серьёзно и почти нежно он возится с её боком. — Ну что, доктор? — протянула она. — Пациентка выживет? — Выживет, — отозвался он, затягивая повязку чуть туже, чем надо. — Но пациентка слишком болтливая. — Зато симпатичная, — невинно добавила она. Он замер на миг, поймал её взгляд и хмыкнул: — Вот именно. Самый тяжёлый случай. Они оба засмеялись, и между ними снова повисло то самое электричество, от которого никуда не деться.       Борис уже почти закончил перевязку, когда заметил, что Олеся слишком уж внимательно за ним наблюдает. Сначала он думал, что это просто её привычка сверлить взглядом любого, кто оказывается слишком близко. Но потом понял: она не просто смотрит ― она рассматривает. И явно что-то заметила. — Уманова, — хрипловато сказал он, не отрываясь от бинта. — Чего так уставилась? — А ты сам не догадываешься? — её губы растянулись в хищной усмешке.       Он специально не поднимал глаза. Чувствовал, как внизу живота стало тесно, а ткань спортивных штанов предательски выдала его «секрет». Нормальная реакция на полуголую девчонку, сидящую прямо перед ним в одних трусиках и футболке, но от этого не легче. — Ты издеваешься, — тихо бросил он. — Я? — она театрально округлила глаза. — Ну что ты, я просто… наблюдаю. Чисто медицинский интерес.       Он наконец поднял взгляд ― и пожалел об этом. В её глазах сверкала та самая искра, которая сводила его с ума. Она всё поняла. И теперь играла с ним. — Закрой рот, Ума, — процедил Боря, — пока не наговорила лишнего. — А чего мне закрывать? — не сдавалась она, облокотившись на спинку стула. Футболка натянулась по груди, и он инстинктивно отвёл глаза. — Ты же сам говорил: естественная реакция организма. Ну так чего стесняться?       Он шумно втянул воздух, пытаясь держать себя в руках. Чёртова девчонка. Да он половину жизни провёл с женщинами, которые сами липли к нему, как мухи к мёду. Но с ней всё было иначе: вроде и раздражала, и доводила до белого каления, но при этом заводила до дрожи. — Олеся… — он редко звал её по имени, но сейчас голос сам сорвался. — Игры кончатся плохо. — Для кого? — вкрадчиво спросила она, склонив голову набок.       На миг повисла тишина. Только его дыхание и её тонкий смех, почти беззвучный. Она наслаждалась тем, что довела его до края. А он стоял, сжав челюсти, и понимал: ещё чуть-чуть, и он реально забудет о перевязках, о глупых правилах и о том, что это всё равно закончится бедой. Она провела пальцем по краю своей кружки, будто невзначай. Но взгляд не отрывала от него. — Не нервничай, командир. Я же всего лишь шучу. — Ты плохо шутишь, Ума, — выдохнул он, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Зато метко, — хмыкнула она. — Прямо в цель.       Его рука с бинтом так и застыла. Он наклонился чуть ближе и понял: расстояние между ними ― ничтожное. Она пахла кофе и чем-то сладким, шампунем, наверное. Чёрт, как он ненавидел себя в этот момент за то, что позволил ей влезть под кожу. — Ладно, всё, готово, — он откинул бинт и сделал шаг назад, но не успел ― Олеся едва заметно качнулась вперёд, как будто проверяя его реакцию. И он понял: она прекрасно знает, что творит.       Олеся вытянула ногу и лениво закинула её на соседний стул, так что тонкая ткань трусиков ещё сильнее бросилась в глаза. Она прекрасно знала, куда смотрит Боря, и что это значит. — Ты прямо нервничаешь, — протянула она сладко, качнув стопой. — А ведь мог бы признаться честно. — В чём? — голос его сел. — Ну… что тебе нравится, когда я хожу по дому вот так. — Она изогнулась на стуле, и футболка скользнула вверх, оголив полосу кожи на животе. — Без формы. Без всего этого армейского пафоса. Просто я.       Он почувствовал, как внутри всё сжалось. Мозг говорил: «Останови её, закрой рот, уведи разговор», а тело предательски отзывалось на каждое её движение. — Уманова… — он шагнул ближе, нависая, словно пытаясь задавить её взглядом. — Ты не понимаешь, во что играешь. — Понимаю, — хмыкнула она и провела ладонью по бедру, будто стряхивая крошку. — Очень даже понимаю.       Он сжал кулаки. Секунда — и он сорвётся. Но она словно нарочно подталкивала его. Глаза сверкали вызовом, губы чуть приоткрыты, дыхание стало чаще. Она возбуждалась сама от того, как заводит его. — Ты… — Боря выругался сквозь зубы и резко отвернулся, будто хотел уйти, но ноги не послушались. — Что? — голос её стал ниже, тягучее. — Боишься, что я права? Что ты уже давно представляешь, как…       Он резко повернулся, и теперь их разделяло буквально несколько сантиметров. Её дыхание обжигало щёку. — Хватит, — прохрипел он, и в этом слове не было уверенности. — А может, и не хватит, — едва слышно ответила она, глядя прямо ему в глаза.       Он видел, как у неё горят зрачки, и понимал: ещё мгновение — и она действительно дотронется, сделает шаг дальше. Но ведь если он не остановит её сейчас…