Часть 10

      Олеся видела его колебания. Видела, как мышцы на челюсти сводит от напряжения, как пальцы сжаты так, что костяшки побелели. И именно это её заводило сильнее всего. Она знала: стоит ей шагнуть дальше — и он сорвётся. И, чёрт возьми, это было тем, чего она хотела. Ума медленно потянулась вперёд, будто невзначай. Её ладонь легла ему на бедро, чуть выше колена. Он дёрнулся, напрягся, но не отстранился. — Уманова, — его голос прозвучал глухо, низко, будто он говорил сквозь сжатые зубы. — Я серьёзно… игра опасная.       Она медленно провела ладонью вверх, чувствуя, как под тонкой тканью штанов напрягается и растёт его член. И остановилась как раз там, где он был особенно твёрдым. На её лице мелькнула самодовольная ухмылка. — Опасная? — она наклонилась ближе, её губы почти коснулись его уха. — А может, именно такая, в какую стоит играть?       Он зашипел сквозь зубы, будто обжёгся. Его ладонь рванулась к её запястью — попытка остановить. Но пальцы дрожали. Он держал её руку, но не отталкивал. И это было хуже любых слов. Олеся, вдохновлённая этим безмолвным признанием, вдруг нагло сжала его член через ткань. Он вскинул голову, глаза сузились, дыхание сорвалось. — Чёрт! — он резко схватил её за плечи, притянул ближе, будто собирался встряхнуть. Но вместо этого его пальцы вцепились в ткань футболки, сминая её.       Она смотрела на него снизу вверх — глаза дерзкие, горящие, дыхание горячее, учащённое. Он хотел сказать что-то резкое, отбросить её руку, но вместо этого стиснул зубы, всхлипнув от нахлынувшего возбуждения. — Ты… понятия не имеешь… — он хрипел, сражаясь с самим собой, но бедра его предательски подались вперёд навстречу её ладони. — Ещё как имею, — прошептала она, и пальцы снова сжали его, на этот раз медленнее, чувственнее, как будто дразнили.       Контроль уходил. Он чувствовал, как внутри всё рушится. Вся его сила воли, годы дисциплины — к чёрту. Всё, что оставалось, — это жар её ладони, её дыхание, её взгляд, которым она прожигала его насквозь. — Уманова… — голос дрогнул, и в нём больше не было командирской твёрдости. Там осталась только жажда.       Он прижал её к себе, так резко, что воздух вырвался из груди. Их губы столкнулись — сперва жадно, грубо, как удар. Не поцелуй, а схватка. Она захохотала сквозь его рот, и смех этот прозвучал так вызывающе, что у него почти сорвало крышу. — Тебе… смешно?! — прорычал он, отрываясь на секунду. — Ага, — её глаза сверкали. — Ты сам себя видел? Такой весь серьёзный… а штаны предательски выдают.       Он зло зашипел, но вместо того чтобы возмутиться, впился в её губы ещё яростнее, стирая слова вместе с дыханием. Его ладони скользнули под край её футболки, и он ощутил горячую гладкость кожи. — Чёртова провокаторша… — прошептал он ей в губы. — Солдат удачи, — выдохнула она с дерзкой ухмылкой, царапая ногтями его шею. Он коротко выругался, но уже тянул футболку вверх, стягивая её через голову. Она не сопротивлялась — наоборот, выгнулась к нему, словно подбрасывая вызов. Когда ткань упала на пол, он на секунду замер, глядя на неё почти голую. В глазах мелькнуло что-то тёплое, не только страсть, но и опасная нежность. — Ума… — голос сорвался. — Что? Передумал? — язвительно хмыкнула она, но сама прильнула ближе, скользнув ладонью к его затылку. — Тогда я возьму командование. Он коротко рассмеялся, низко, с хрипотцой. — Командование? Надо же, впервые вижу, как солдат удачи добровольно лезет в пекло. Она дерзко сжала его член уже без преграды ткани — и он, стиснув зубы, застонал, хватая её за талию. — Господи, Уманова… — он чуть не потерял контроль, но в его глазах всё ещё плясали искры иронии. — Если ты так продолжишь, я тебя прямо на кухонном столе возьму. — Ага, и пусть соседи хлопают в ладоши, — перебила она, впиваясь зубами в его нижнюю губу.       Он рванул её к себе, но тут же поморщился — сломанные рёбра отозвались острой болью. Она заметила это и ухмыльнулась, хотя сама едва удерживала стон, когда её бок отозвался резкой тянущей болью. — Герой… — прошептала она, опуская ладонь ниже, по его животу. — А сам корчишься, как старик. — Молчи, — хрипло бросил он, уткнувшись лицом в её шею. — Ты сама держишься на соплях.       Она фыркнула, но пальцы всё же не отняла, наоборот — дразняще скользнула ещё ниже. Он коротко застонал, стиснув зубы, будто сражаясь сразу с болью и с её наглостью. — Командир, — её голос был нарочито невинным, — сдаём позиции? — Сдохни, Ума… — выдохнул он и рванул её ближе, ловя губами её рот. Поцелуй вышел почти звериным — смесь боли, голода и злости.       Она прижалась к нему, но в тот же миг вздрогнула и выругалась сквозь зубы: рана в боку болезненно напомнила о себе. — Ага, — пробормотал он, прерывая поцелуй. — «Командование возьму на себя»… Далеко пошла? — Ничего, — прошипела она, снова целуя его, будто назло. — Выдержу. — Упрямая идиотка… — он прижал её к себе ладонью за шею, и снова боль скрутила грудь. Он засмеялся сквозь стон. — Господи, да мы с тобой цирковые уроды. — Тогда зрителям повезло, — усмехнулась она, скользя рукой по его бедру. — Шоу только начинается.       Их тела будто бились между собой — каждое движение приносило и страсть, и боль. Но чем сильнее ныло внутри, тем яростнее они цеплялись друг за друга, словно именно это доказательство жизни им и было нужно. Он сорвал с неё остатки одежды, задержал взгляд на её обнажённой коже, и вдруг тёплая, почти трезвящая нежность промелькнула в его глазах. — Ума… — произнёс он тихо, почти без привычного сарказма. — Если станет хуже — остановлюсь. — Даже не смей, — прошептала она, и на губах заиграла дерзкая улыбка. — Солдат удачи не отступает.       Боря хрипло рассмеялся, и в следующую секунду они уже рухнули на диван, теряя контроль. Он навалился на неё всем телом, но тут же зашипел, когда рёбра будто вспыхнули болью. Олеся ухмыльнулась сквозь поцелуй, хотя сама едва удерживалась, чтобы не застонать — бок тянул так, что хотелось выть. — Ну и парочка… — выдохнула она, цепляясь ногами за его бёдра. — Инвалид и калека. — Заткнись, — хрипло бросил он, вжимаясь в её губы. — Или я тебе сейчас докажу, кто тут инвалид.       Уманова расхохоталась прямо в его рот, и этот смех подлил масла в огонь. Его ладони скользнули по её телу, резко, жадно, словно он боялся, что у него отнимут каждую секунду. Она выгнулась ему навстречу, но тут же вскинула руку к боку — боль резанула так, что глаза заслезились. — Ума! — он остановился, тяжело дыша. — Хватит ломать себя, дура! — Тсс… — она перехватила его запястье и приложила ладонь к своей груди. — Смотри. Сердце колотится. Я жива. Значит — всё нормально.       Он прикрыл глаза, будто сражался сам с собой, а потом снова вцепился в неё поцелуем. В его движениях не осталось осторожности — только голод и злость. Он прижал её бёдра к своим, и она ахнула, почувствовав его возбуждение, не оставляющее места сомнениям. — Вот оно, твоё «слабое место»… — прошептала она, скользя рукой по его паху и крепче сжимая сквозь ткань.       Он дернулся, едва не потеряв контроль, и выругался так, что у неё мурашки пробежали по коже. — Господи, Уманова… — простонал он, прикусывая её губу. — Ты же сводишь меня с ума. — Так и задумано, — прошептала она в ответ и выгнулась, подставляя себя его жадным рукам.       Он задержал взгляд на её теле, и на миг в глазах мелькнула та самая мягкость, которую он всегда скрывал. Но следующая секунда смела её — он рванулся вперёд, губами скользя по её шее, груди, оставляя влажные, горячие следы. Она задыхалась, то от удовольствия, то от боли, но не останавливала. — Тише, — прохрипел он, отрываясь на секунду. — Если дёрнешься неудачно, мы оба в морг поедем. — Тогда сделай так, чтобы я не дергалась, — выдохнула она, зацепившись пальцами за его волосы и прижимая сильнее.       Он рассмеялся низко, хрипло, и это прозвучало куда более диким обещанием, чем любые слова. Его пальцы проникли внутрь неё — сначала медленно, осторожно, будто проверяя, сможет ли она выдержать, но вскоре ритм стал жёстче, требовательнее. Олеся зажмурилась, кусая губу, чтобы не закричать. Каждое движение отзывалось болью в боку, но вместе с этим — сладкой, разрывающей наслаждением волной. — Ты сумасшедший… — прошептала она, цепляясь за его плечи. — Скажи это громче, — прохрипел он, прижимаясь к её уху. — Когда я войду в тебя. Она зарылась лицом в его шею и прошипела: — Давай же… Он больше не ждал. Сорвал с себя остатки одежды, навалился на неё, направил себя к её влажному входу — и на секунду замер, уткнувшись лбом в её щёку. — Последний шанс передумать… — Даже не смей останавливаться, — она впилась зубами в его ключицу, и этого хватило, чтобы он потерял контроль.       Боря вошёл резко, до конца, и оба одновременно застонали — он от наслаждения, она от смеси боли и сладкой истомы. Его бёдра двинулись в рваном, бешеном ритме, не оставляя ей ни малейшего шанса сопротивляться. Она обхватила его ногами, впиваясь ногтями в его спину. Боль, раны, всё отступило — остался только он. Его горячее, тяжёлое тело, его дыхание, его стоны в её ухо. — Ума… — выдохнул он, словно признание, и накрыл её рот поцелуем, почти душащим. Она ответила, забыв про всё. В этот миг им не нужны были слова. Боря двигался в ней так яростно, что диван под ними скрипел и глухо отзывался о стену. Каждое его толчковое движение словно разрывалось в груди о сломанные рёбра, но Боря только сильнее стиснул зубы, не позволяя боли остановить его. Он жадно смотрел в лицо Олеси — пылающее, залитое потом, с прикушенной губой и блестящими от удовольствия глазами. — Господи… — она выгнулась дугой, едва не вскрикнув. — Ты же меня сломаешь!.. — Поздно ныть, Уманова, — хрипло выдохнул он, вбиваясь в неё ещё глубже. — Ты сама меня завела. Терпи теперь. Она вскинула голову и засмеялась сквозь стон: — Терпи он говорит… Ты меня на винтах собирать будешь потом!..       Её ногти царапали его плечи, спину, оставляя красные полосы. Боря только рычал, будто каждое её прикосновение подливало масла в огонь. Его дыхание стало рваным, движения — отчаянными, будто он хотел прожечь ей душу этим безумным ритмом. Олеся чувствовала, как тело предательски дрожит, сжимается изнутри, накатывает волна за волной, и уже невозможно сдерживать крики. Она застонала громко, прерывисто, сжимая его в себе, словно боялась отпустить. — Чёрт… Ума… — Боря закрыл глаза, прижался лбом к её виску. — Ещё чуть-чуть, слышишь?.. — Да!.. — она почти вскрикнула. — Боря… давай!       Их движения стали хаотичнее, острее, рваные толчки вгоняли их обоих в пропасть. Олеся выгнулась, словно током её прошибло, и сорвалась на громкий крик — оргазм прошил её до костей, мышцы сжались в сладкой агонии, заставив её дрожать всем телом. Боря застонал низко, сдавленно, сжал её так крепко, что ей стало трудно дышать, и кончил следом, глубоко, горячо, до самого дна. Он буквально вливался в неё, и от этого ощущения у неё голова закружилась сильнее, чем от боли и усталости вместе взятых.       Он рухнул на неё, тяжело дыша, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет. Несколько секунд они только ловили воздух, смешивая дыхание, слушая, как бешено колотятся их сердца. — Ума… — прохрипел он, не открывая глаз. — Всё. Я труп. — Я тоже… — выдохнула она, усмехнувшись. — Но если мы помрём — знай, виноват ты. Он слабо усмехнулся, прижимаясь губами к её виску. — Тогда хоть помрём красиво. Она хохотнула, ещё дрожа от послевкусия, и уткнулась носом ему в шею. — Ты сумасшедший… — Скажи спасибо, что это ещё мягко сказано, — ответил он, крепче прижимая её к себе. Они позволили себе просто лежать рядом — без масок, без слов, без споров. Только двое, которые наконец сорвали все тормоза.       После сумасшедшего, почти безумного секса, наполненного жаром и запретной страстью, комната словно провалилась в ленивое, вязкое молчание. Олеся лежала на спине, прикрывшись простынёй лишь наполовину — так, скорее для вида, чем ради приличий. Щёки всё ещё горели, а дыхание не до конца выровнялось. Тарасов, с перевязанными рёбрами и закинутыми за голову руками, сидел, привалившись к стене. Он выглядел донельзя довольным собой, и даже лёгкая хищная ухмылка не сходила с его лица. — Ты, кстати, охренел, — лениво протянула Ума, повернувшись к нему боком и уткнувшись щекой в подушку. — С чего это? — Боря даже бровью не повёл, хотя прекрасно понял, о чём она. — «С чего это»… — Олеся чуть приподнялась и ткнула в него пальцем. — Ты вообще спросить не подумал, а? Я не видела ни «можно», ни «нельзя». Просто... кончил, и готово.       Боря ухмыльнулся шире и покосился на неё так, что у неё в животе снова что-то дрогнуло. — Олеся Михайловна, ты серьёзно думаешь, что в тот момент у меня был ресурс на совещания? — голос звучал лениво, с хрипотцой. — Там все «разрешения» у тебя в глазах горели. Я ж не телепат, но читать умею. — Чушь, — фыркнула она, но уголки губ предательски дрогнули. — Может, ты просто наглый? — Наглый, — согласился Боря без тени сомнения. — И ещё безмерно благодарный. Честно, думал, с моими рёбрами — максимум смогу постонать драматично. А тут... глянь-ка, живой ещё. Олеся засмеялась, но тут же зажмурилась от боли в боку. — Ай... да чтоб тебя... Ты мне жизнь сокращаешь, Тарасов. — Слушай, ну это мы как раз компенсировали, — он протянул руку и лениво провёл пальцами по её плечу. — Думаю, тебе ещё лет десять добавилось. Она мотнула головой, сжимая губы в улыбке: — Ага, особенно, когда узнаю, что от тебя залетела. Тогда точно добавится... геморроя. Боря вскинул брови, будто всерьёз озадачился, и даже почесал затылок. — Ну... так у нас хотя бы прикрытие по легенде будет правдоподобное, — протянул он, нарочито спокойно. — «Супруги Тарасовы». Олеся распахнула глаза и уставилась на него с полным возмущением. — Ты офигел! Ты сейчас вообще шутил или...?! — А ты как думаешь? — его ухмылка стала ещё шире. Она швырнула в него подушку, но он поймал её на лету, не меняя ленивой позы. — Дурак, — выдохнула она, но улыбка уже расползалась по её лицу. — Вот и отлично, — Боря вытянулся рядом, притянул её ближе, несмотря на протестующее «ай-ай-ай» от её бока. — Пусть так и будет. Дурак твой.       И в этой фразе, сказанной вроде в шутку, проскочило что-то такое, отчего у Олеси внутри вдруг стало тепло и страшно одновременно. Она устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо. От него пахло потом, табаком и чем-то до жути мужским, от чего у неё внутри всё равно сводило живот. Она прекрасно понимала, что после такого разговора нормальные люди либо замолкают, либо начинают строить серьёзные планы. Но это ведь они — Тарасов и Уманова. У них всё наоборот. — Ну, допустим, — начала она, щурясь на него, — если вдруг «по легенде» у нас появится ребёнок. Ты вообще представляешь, как это будет выглядеть? — Представляю, — Боря лениво повёл бровью. — Будет рыжая мелкая заноза, которая упрямее тебя в два раза. — Рыжая? — Олеся фыркнула. — Ты видел себя в зеркало? Максимум — тёмная хмурая морда, такая же, как у тебя. — Хмурая, — он усмехнулся и чуть сжал её талию. — Но с характером от матери. Вот уж кому скучно не будет. — Да, офигеть весёлое будущее, — она закатила глаза, но губы снова дрогнули. — Ты реально хоть секунду подумал, что... ну... это не игрушки? — А кто сказал, что я с тобой играю? — его голос стал неожиданно тихим, почти серьёзным, и от этого Олесе пришлось резко отвести взгляд.       Она сглотнула, замолчала на миг, но быстро снова нашла, чем прикрыться. — Всё равно, ты мог бы хотя бы спросить... прежде чем... ну, — она махнула рукой в сторону его паха и своего живота. — Ага, устроить перекур с протоколом и повесткой дня, — хмыкнул Боря. — «Уманова, разрешите в вас кончить?» Так, что ли? Олеся прыснула смехом, закрывая лицо ладонью: — Ты невозможный! — Зато честный, — он скользнул пальцами по её щеке. — А если по-честному... я давно так себя не чувствовал. Она замерла. Неожиданные слова Бориса прозвучали куда опаснее любых его шуточек. В них проскользнула уязвимость, которую он обычно прятал за цинизмом и ухмылкой. — Борь... — тихо сказала она, впервые без сарказма. — Ты серьёзно? — А ты думаешь, я притворялся? — он прищурился. — С такими рёбрами ещё и театральные номера закатывать? Мне ж сдохнуть проще.       Олеся уткнулась в его грудь, пряча смущение. А он только тихо хмыкнул и провёл ладонью по её волосам. И вот в этой смеси шуточек, подколов и полунамёков у них обоих отчётливо мелькнула мысль: что бы они там себе ни врали, от шутливого «дурак» до настоящего «мой» — расстояние сокращается. Опасно сокращается.       Боря медленно поднялся с кровати, скривившись от неприятного тянущего ощущения в рёбрах. Он провёл ладонью по лицу, потом нащупал на стуле рядом боксёры и с ворчанием натянул их. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием и редким потрескиванием старого дома. Олеся, оставшись сидеть среди смятых простыней, проводила его взглядом. Он не оборачивался, но она видела всё — его широкие плечи, полосы напряжённых мышц на спине и… царапины. Длинные, чуть покрасневшие, кое-где с тонкими белыми полосками кожи, будто она оставила на нём свои подписи.       Она прикусила губу. Сначала захотелось захихикать, как школьнице: «Ну вот, метку поставила, теперь не отвертишься». Но смех не вышел. Вместо него её охватило странное, жгучее ощущение — будто теперь он был её. Даже если на мгновение.       Боря, не замечая её взгляда, шарил на тумбочке в поисках сигарет. — Твою ж мать... — пробурчал он себе под нос. — Всё время куда-то их деваю. — Вон, под кружкой, — тихо подсказала она.       Он оглянулся, встретился с её глазами. И на секунду завис: она смотрела слишком внимательно, слишком серьёзно, будто разглядывала не только его спину, но и всё то, что он старательно прячет за шутками и привычной грубостью. — Чего смотришь? — спросил он, хмуро усмехнувшись, будто пытаясь сбить её настрой. Олеся протянула руку и лениво провела ногтем по воздуху, показывая, как именно оставила эти следы. — Просто думаю... красиво вышло. — Красиво, говоришь, — он глухо хмыкнул, подбирая сигареты. — С такими «украшениями» на спине теперь баню ближайший месяц отменяю. — Зато правда, — парировала она. — Это же твоя «честность», как ты любишь. Боря на секунду задержался у двери, чиркнул зажигалкой и, не оборачиваясь, выдохнул: — Уманова... ты зверь. — А ты мой дрессировщик? — её голос прозвучал почти игриво, но в нём дрогнула интонация. Он только фыркнул и вышел во двор. А она, оставаясь на кровати, уставилась в потолок. От её ногтей на его спине остались следы — метки того, что этот момент был настоящим. И от этого внутри стало тревожно.       Во дворе было прохладно. Воздух пах сыростью и мокрой землёй — недавно прошёл дождь. Боря щёлкнул зажигалкой, затянулся и медленно выпустил дым, уставившись в небо. Сигарета тлела неровно, как и мысли, что жгли его изнутри. Он провёл рукой по затылку, раздражённо мотнул головой. Ну и что это, Тарасов? Похоть. Всё просто. Давно не было женщины рядом, вот и сорвало башню. Нормально. Человеческое. Не больше.       Он снова затянулся, глубже, будто дым мог разогнать тяжесть в груди. Или не просто?.. Перед глазами вставала Олеся — растрёпанные волосы, губы распухшие от поцелуев, глаза, в которых мелькало не только желание. И эти её когти на его спине… не случайность, а будто она хотела оставить след. — Чёрт… — пробормотал он, щурясь.— Не вздумай, Боря. Ты же знаешь, чем это кончится. Девчонка, подчинённая, напарница. Нельзя. Это всё сорвёт. Это... Он сжал сигарету так, что чуть не раздавил. А если уже сорвалось?       Где-то в глубине возникло мерзкое, колкое: Ты что, влюбляешься? Он даже хрипло рассмеялся вслух от самой мысли, но смех тут же застрял в горле. Он всегда был уверен, что знает, как всё работает: секс — это секс, чувства — это глупости для других. Но сейчас… Олеся переворачивала все его правила. Она бесила, раздражала, ломала голову, а теперь ещё и держала его на крючке так, что он сам не заметил, как попался. Он выкинул окурок, придавил подошвой. — Нет, Тарасов, — пробормотал он. — Ни хрена ты не влюбляешься. Но внутренняя дрожь подсказывала: поздно отрицать.       Олеся лежала на кровати, раскинувшись на спине, и смотрела в потолок. Футболка задралась выше бедра, простыня сбилась в кучу, но ей было всё равно. Тело до сих пор отзывалось сладкой усталостью, а в боку чуть тянуло — не от раны, а от того, как они с Борей умудрились вытворять всякую акробатику, будто оба забыли про собственные раны. Она провела ладонью по коже живота, наткнулась на повязку и фыркнула: Солдат удачи, мать его. Только вот удача у меня какая-то… специфическая.       Она повернула голову к окну. Боря там, во дворе, курит. Сигарету можно было угадать даже отсюда — маленькая тлеющая точка. Олеся прищурилась, усмехнулась уголком губ. Вот что он там думает? Что всё это — случайность? Что я его просто дразнила? Она закусила губу, вспомнив его лицо — то, как он потерял контроль, как смотрел на неё в самом пике, будто прожигал изнутри. Сердце кольнуло неприятно. А если для него это и правда — просто секс? Ну… выпустил пар, успокоил зверя и свободен? Она резко села, обхватив колени руками. Волосы упали на лицо, пряча глаза, но внутри зашевелилась злость, знакомая, родная.       Нет, так не пойдёт. Если он решит, что это был просто перепихон, я ему устрою. Будет знать, как списывать меня в одноразовые. Но тут же её собственная мысль больно ударила: А ты сама-то чего хочешь, Ума? Чего от него ждёшь? Она вздохнула, закрыла глаза. Правды. Просто чтобы он сказал. Не юлить, не строить из себя командира. А честно — что у него на уме. Справлюсь ли я с этим? Хрен его знает. Но лучше уж правда, чем вот эта неизвестность.       Она снова посмотрела в окно. Боря всё ещё стоял там, один, с сигаретой. Высокая фигура в полутьме, плечи напряжённые, будто на войне. И Олеся впервые за долгое время поймала себя на мысли: Боже, да ведь я же тоже на крючке.       Боря вернулся в дом, стряхнул с пальцев остатки пепла и закрыл за собой дверь. В комнате стояла тишина, только часы на стене лениво отстукивали секунды. Олеся лежала на кровати, но, едва увидев его силуэт в дверях, поднялась на локтях. — Командир… — начала она, собираясь наконец озвучить то, что крутилось на языке. Он бросил взгляд на неё: волосы растрёпанные, щеки пылают, глаза слишком внимательные. Сразу понял — сейчас будет разговор из тех, от которых не отвертишься. — Давай, Ума, выкладывай, — сказал он, потянувшись рукой к коробке на тумбочке. Но в этот момент по дому разнёсся резкий звонок в дверь. Звонок прозвучал так громко и настойчиво, что даже стены дрогнули. Олеся удивлённо вскинула брови. — Ты кого-то ждёшь? — Нет, — нахмурился Боря. — Если бы ждал — знал бы. И, не удосужившись даже натянуть штаны поверх боксёров, пошёл в прихожую. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, будто он готовился встретить не гостя, а целую диверсионную группу. Он рывком открыл дверь. — О, Тарасов, — раздался знакомый женский голос. — Я смотрю, у тебя тут курорт, а не больничный. На пороге стояла Рита. Свежая, в джинсах и куртке, с пакетом в руках. В пакете угадывались яблоки и какие-то контейнеры. Она подняла глаза, встретилась взглядом с Борей и на секунду застыла. Потом уголки её губ дрогнули, и она едва не прыснула. — Ну ничего себе встреча, командир, — протянула она, скользнув взглядом по его обнажённой груди и вниз, туда, где штаны явно отсутствовали. — У тебя тут… новый устав? Домашний? Боря не моргнул, только сжал челюсть, понимая, что уже поздно прикрывать честь мундира. — Заходи, Кошкина, — буркнул он, отступая в сторону. — Раз пришла. — С удовольствием, — ухмыльнулась она и шагнула в дом. — Только не обещаю, что забуду это зрелище. Из спальни донёсся сдавленный смешок Олеси: — Ну, хоть кто-то увидел твоё слабое место, командир! Рита вскинула брови, переглянувшись с Борей: — О, так это у вас тут семейная идиллия?       Боря уже хотел быстро свернуть разговор и направить Риту на кухню — авось не заметит деталей, — но та была слишком внимательной. Пока он проходил мимо, она прищурилась и тихо присвистнула: — Хм. Тарасов… а это что у нас за боевые отметины? — её голос прозвучал с издёвкой, а в глазах плясали откровенные искорки любопытства. — Не помню, чтобы штык ножи оставляли такие… художественные следы.       Он резко обернулся, но было поздно: Рита уже явно рассмотрела красные полосы, пересекающие его лопатки и спину. Царапины тянулись длинные, свежие, как будто кто-то не пожалел ногтей. — Не твоё дело, Кошкина, — сухо отрезал Боря, но от этого её улыбка стала ещё шире. — Ага, конечно. Не моё… — она покачала головой, но явно наслаждалась моментом. — Да такими когтями и медведя можно валить.       И ровно в этот момент в коридоре послышался лёгкий шорох. На пороге спальни, лениво потягиваясь и прикрывая рукой рот от зевка, появилась Олеся. Та самая, «когтистая». В своей привычной футболке и трусиках, с растрёпанными волосами, но с таким видом, будто она хозяйка положения. Она увидела Риту — и мгновенно подобралась, щёки порозовели, но упрямый блеск в глазах никуда не делся. — Привет, — сладко протянула Ума, скользнув взглядом по пакету в руках Риты. — О, а у нас гости.       Кошкина на секунду потеряла дар речи, потом перевела взгляд с Олеси на Борю, снова на Олесю — и всё стало ясно без слов. — А-а-а, — протянула она с самой ехидной улыбкой, — так вот чьи «когти». Олеся приподняла бровь, даже не пытаясь оправдаться: — Ну а что, не нравится мой почерк? Боря застонал и прикрыл лицо рукой: — Господи, дайте мне автомат. Я лучше обратно на задание.       Рита прыснула, не выдержав, и прошла на кухню, бросив через плечо: — Ладно, командир, не переживай. У всех свои слабые места. У тебя, как выяснилось, — целый комплект. А Олеся, проходя мимо Бори, шепнула нарочито громко: — Видишь, я же говорила — твоя спина слишком красноречивая. И по-хозяйски заняла место за столом.       Боря понял, что против двух женщин у него шансов нет — ни оправдаться, ни отшутиться. Рита уже с таким видом устроилась за столом, будто собиралась вести допрос с пристрастием, а Олеся в ответ выглядела слишком довольной. Он пробурчал что-то невнятное себе под нос и поспешно удалился в спальню — натягивать штаны и собирать остатки авторитета.       Как только его шаги стихли, Рита медленно повернулась к Умановой. Локти на стол, подбородок на ладони, и взгляд — пристальный, цепкий, тот самый, от которого любой новичок готов был проколоться на первом же слове. — Ну… — протянула она с той же ленивой усмешкой. — Рассказывай, тигрица. Как это у тебя получилось приручить Бизона? Олеся нахмурилась, но губы предательски дрогнули. — Я его не приручала, — буркнула она. — Он сам… ну… — Сам под когти подставился? — хмыкнула Рита. — О, это в его стиле. Всегда упрямый, всегда думает, что контролирует ситуацию, а потом… — она ткнула пальцем в воздух, делая вид, что считает невидимые царапины. — Потом вот так: раз, два, три — и готово. Олеся покраснела, но не сдалась: — А вам, Кошкина, какое вообще дело? Может, мы просто… ну… ссорились. — Ага, конечно, — протянула Рита. — Ссорились. Голыми руками. На кровати.. Ума закашлялась от возмущения и замотала головой: — Да ну вас! Вы ещё отчёт составьте! Рита хитро прищурилась, но голос у неё вдруг стал мягче, теплее: — Я рада, что он наконец-то перестал играть в каменную стену. Знаешь, Олесь, он много лет убеждал всех, что у него нет сердца. А я вот всегда подозревала, что просто ждёт ту, кто вцепится когтями. Олеся замерла, и впервые её наглость немного сдала. — Думаешь… я та самая? Рита усмехнулась и, подливая себе чай, произнесла: — Думаю, у тебя есть все шансы доказать это. Но учти: с Бизоном легко не будет. И тут как раз вернулся Боря — уже в штанах, но с таким видом, будто он идёт на расстрел.