Глава 5: Шепот страниц в пустоте

Тишина, вернувшаяся в ангар после отъезда Бумера по каким-то его делам, была уже не прежней. Она больше не была абсолютной, гнетущей материей, давящей на барабанные перепонки. Теперь ее нарушали новые звуки — скрип страниц и ровный, монотонный голос Брика.   Он нашел книгу на развале у старьевщика. Дешевый карманный детектив, с потрепанной обложкой, на которой мрачный детектив в плаще курил сигарету на фоне туманного города. Брик не был любителем чтения. Для него слова были инструментом для оскорблений или тактических команд. Но он помнил. Помнил, как однажды, во время редкого перемирия, Блоссом, тогда еще розовая и уверенная, с горящими глазами рассказывала сестрам о сюжете книги, где сыщик по едва заметным уликам вычислил убийцу. «Элегантно», — сказала она тогда, и это слово засело у Брика в памяти, как заноза. Элегантность была не его стихией, но он признавал ее ценность.   Поэтому он начал читать. Вслух. Сначала это было неловко. Слова спотыкались, фразы звучали неестественно. Бутч, услышав это, фыркнул и ушел на улицу «проветриться», бросив на ходу: «Ты окончательно спятил, братец. Теперь ты ей сказки на ночь рассказываешь?»   Брик игнорировал его. Он устроился в своем кресле водителя, развернув его так, чтобы видеть и дверь ангара, и Блоссом в ее углу. Он не смотрел на нее. Он смотрел в книгу, но все его внимание было сфокусировано на ней, на том, как она дышит, как лед на стене за ее спиной то слегка подтаивает, то снова нарастает.   Он читал о частном детекве Джеке Келли, который взялся за дело о пропавшей без вести наследнице. Брик выбрал эту книгу не случайно — сюжет был простым, действия героя прямолинейными, почти глупыми. Именно это, как надеялся Брик, могло вызвать реакцию. Раздражение. Презрение. Что угодно, лишь бы не ледяное безразличие.   «Келли осмотрел комнату. Ничего. Ни единой зацепки. Он вздохнул и зажег сигарету, недоумевая, с чего начать».   Блоссом сидела неподвижно. Но на третий день чтения Брик заметил нечто. Когда он дочитал до места, где детектив нашел оброненную перчатку, но прошел мимо, не придав ей значения, дыхание Блоссом изменилось. Незначительно. Легкий, едва уловимый выдох, который мог бы сойти за признак скуки, но Брик уловил в нем нотку чего-то другого. Нетерпения?   На следующий день он, закончив главу, не убрал книгу. Он положил ее на ящик с инструментами, ровно на полпути между ним и ею, как когда-то Бумер клал контроллер. И ушел, сделав вид, что проверяет периметр.   Вернувшись через час, он обнаружил, что книги на ящике нет. Он не подал вида. Прошел мимо, сел в свое кресло. Только вечером, когда Блоссом встала, чтобы попить воды, он увидел торчащий из-под ее скомканного одеяла уголок обложки. Она взяла ее. Она не стала читать при нем, но взяла.   Это была маленькая победа. Молчаливая, как и все их общение.   Чтение стало ритуалом. Брик читал по часу-два в день. Иногда к нему присоединялся Бумер, садился на пол и, уставившись в экран своего игрового устройства, делал вид, что не слушает, но Брик видел, что тот пропускает уровень за уровнем, слишком увлекшись сюжетом. Даже Бутч, проходя мимо, иногда задерживался на несколько минут, опершись о косяк двери и смотря в потолок, но не уходя, пока глава не заканчивалась.   А Блоссом оставалась статуей. Но статуей, которая начала впитывать звуки.   Однажды вечером Брик читал ключевую сцену. Детектив Келли, выследив подозреваемого на заброшенной фабрике, врывается в помещение, но, споткнувшись о канистру, производит шум и предупреждает преступника. Тот успевает скрыться, уничтожив по пути важные документы, которые держал в руках.   «Келли ругнулся, глядя на клочки бумаги, разлетающиеся по ветру. Теперь улик не осталось».   И тут произошло то, чего Брик ждал неделями, но уже почти перестал надеяться услышать.   Тихий, хриплый, но абсолютно четкий голос прозвучал из угла, как удар хлыста в тишине:   — Идиот.   Брик замолчал на полуслове. Бумер уронил свой игровой девайс. Бутч, чинивший мотоцикл, так резко повернул голову, что чуть не вывихнул шею.   Блоссом не смотрела на них. Она смотрела в стену перед собой, и на ее лице впервые за все это время появилось выражение. Не боль, не горе, а чистейшее, беспримесное презрение. Презрение профессионала к дилетанту.   — Он уничтожил улики, — прошептала она, и ее голос крепчал с каждым словом. — Следователь-любитель. Он нашел перчатку в первой главе. В пятой — след от шины, не подходящий ни к одной из машин подозреваемых. Он проигнорировал и то, и другое. А теперь вломился, как слон в посудной лавке, и все разрушил. Верх идиотизма.   Она замолчала, запыхавшись, как будто эти несколько фраз отняли у нее все силы. Она снова сжалась в кресле, но образ статуи был разрушен. В нем появились трещины. Живые, человеческие трещины.   Бумер попытался подхватить, его глаза сияли от восторга: —А я так и думал! Этот Келли — болван! Я бы на его месте давно уже все раскрыл!   Блоссом медленно повернула голову в его сторону. Не улыбнулась. Но ее взгляд был уже не пустым. В нем теплилась искра. Искра разума. —Ты бы на его месте попал в первую же западню и здох, Бумер, — сказала она, и в ее голосе прозвучал отзвук старой, привычной усталости, с которой она когда-то говорила с ним. — Ты бы полез напролом.   Бутч громко рассмеялся: —Наконец-то! Золотые слова! Он и есть болван!   Брик не смеялся. Он сидел, держа книгу в руках, и смотрел на Блоссом. Он видел, как напряглись ее плечи, как пальцы впились в колени. Это был не прорыв. Это была агония. Агония ее прежнего «я», которое прорвалось сквозь лед, чтобы прокомментировать глупость вымышленного персонажа. Это было жутко и прекрасно одновременно.   Он перевел дух и мягко, без прежней монотонности, спросил: —А что бы сделала ты?   Блоссом отвела взгляд. Искра погасла так же быстро, как и вспыхнула. Она снова уставилась в стену, и ее лицо снова стало маской. Но теперь это была маска, под которой что-то шевелилось.   — Неважно, — прошептала она. — Улики уничтожены. Дело проиграно.   — Но книга еще не закончена, — заметил Брик. — Есть еще сто страниц.   Она лишь еле заметно кивнула. Но когда Брик на следующий день положил на тот же ящик следующую книгу из серии о детективе Келли, она исчезла еще быстрее.   Вечером того же дня произошло еще одно маленькое чудо. Бутч, возившийся с мотоциклом, сильно порезал палец о острый край металла. Он выругался, прислонился к стене, сжимая окровавленную руку.   Блоссом, сидевшая в своем кресле, подняла на него глаза. Потом медленно встала, подошла к груде их нехитрых припасов и нашла аптечку — старую, пыльную, оставшуюся с тех времен, когда они еще часто дрались всерьез. Она вынула оттуда пластырь. Не обычный, а с рисунком — с маленькими розовыми единорожками, который, должно быть, купил когда-то Бумер по приколу.   Она молча подошла к Бутчу и протянула ему пластырь. Тот смотрел на нее с немым изумлением, не в силах вымолвить ни слова. Он взял пластырь. Их пальцы не соприкоснулись.   — Спасибо, — хрипло выдавил он, и это слово прозвучало так же неестественно, как и чтение Брика в первые дни.   Блоссом не ответила. Она просто развернулась и вернулась в свой угол. Но когда она садилась, Брик увидел, как уголки ее губ дрогнули. Всего на миллиметр. Возможно, это была игра света. А возможно — тень улыбки при виде огромного, брутального Бутча с розовым пластырем на пальце.   Ночью кошмар повторился. Но на этот раз лед не сковал весь ангар. Он покрыл лишь ее кресло и небольшое пространство вокруг. А когда Бутч, дежуривший этой ночью, грубо окликнул ее: «Эй, ледышка, хватит!», она проснулась почти сразу. Лед треснул и осыпался. Она посмотрела на Бутча, на его палец с розовым пластырем, и просто кивнула, словно извиняясь за беспокойство.   Шепот страниц в пустоте нашел отклик. Он не заполнил пустоту, но создал в ней эхо. Эхо памяти, эхо разума, эхо того, кем она была. И это эхо, отражаясь от стен ангара, потихоньку начинало согревать воздух.