Интересно, Поймешь ли Ты Это Однажды

Драко был абсолютно уверен, что человек, открывший входную дверь, был отцом Гермионы. У неё были его глаза, цвета вихрящегося шоколада. У них были одинаковые дикие кудри, торчащие, словно их ударило током. И когда он наклонил голову в недоумении, скривив рот в сторону и скрестив руки, Драко увидел в этом Гермиону. Она действительно была его отражением. — Заходи, — сказал он, его голос оказался глубже, чем ожидал Драко. — Быстрее. Заходи. Драко чуть не упал лицом вниз, как только переступил порог дома Грейнджеров. Дикий комок оранжевого меха пытался проскользнуть между его ног. — Кыш, — настаивал Драко, пытаясь обойти его. — Прочь. — О, это Живоглот, — отец Гермионы отмахнулся, прежде чем поднять существо. При ближайшем рассмотрении Драко понял, что это очень уродливый, толстый кот. Он подумал, что, возможно, один из экспериментов Регулуса сбежал. — Он был бродячим, тусовался поблизости, но после того, как мы потеряли Гермиону… — Он откашлялся. — Где она? Моя Гермиона? Было странно встретиться лицом к лицу с единственным другим мужчиной в мире, у которого было право называть её так. Называть её своей. Это заставило Драко чувствовать себя неловко. — Она сказала, что ей нужно немного времени наедине, прежде чем войти. Я, э-э, думаю, она немного ошеломлена. — Он сам чувствовал себя ошеломлённым. Чем дальше он погружался в её жизнь, тем сильнее ощущал клаустрофобию. Отец Гермионы кивнул, словно ожидал этого. — Ну, нет смысла стоять тут. Твои родители в кухне с Моникой. Мы все вас ждали. Они пробирались через узкие, короткие коридоры, пока пространство не открылось в тускло освещённую кухню. Он почувствовал остатки запаха завтрака — колбасы, тоста, бобов и яиц — и этот запах заставил его тело жаждать глотка эспрессо. Драко сомневался, что здесь ему предложат что-то подобное. — Дорогой, — руки его матери обняли его. Он тут же обнял её в ответ. — Счастливого Рождества, Драко. Как дела в поместье? Думаешь, она довольна этим рождественским подарком? Надеюсь, я не расстроила её. — Счастливого Рождества, мама. Отец. — Люциус слегка наклонил трость в знак приветствия. — В поместье ничего не изменилось, как и с другими Шестью. Певенси была занята. Гермиона была, ну, Гермионой. Ей нужно немного времени, но я уверен, она оценит, сколько ты думала о ней, планируя это. Не беспокойся, что расстроила её, это уже сделал я. — Ты расстроил Гермиону-Джин? — резко спросил её отец. Драко подавил желание поморщиться. — К сожалению. Я, э-э, утаил от неё кое-что, чтобы защитить её, и она узнала об этом не лучшим образом. Я просто надеюсь, что она снова мне доверится. — О, дорогой. Будем надеяться. — Нарцисса потёрла его руку в знак поддержки. — Мне нравится эта девушка. Постарайся больше её не расстраивать, если можешь. Когда вы ссоритесь, это сотрясает всё поместье. Драко стиснул зубы. Для его родителей и для него ссоры с Гермионой были спорами о скрытых тайнах и раздражающих обстоятельствах. Ничего, кроме слов. Для её родителей ссора означала, что их дочь бьют, держат в клетке, запирают без еды, пока вычищают её магию. Почему они должны были верить в меньшее, если Шестерка веками кормили их этой историей? (И чаще всего это была правда.) Драко собирался ответить, что он не хочет, чтобы Гермиона отдалилась и перестала ему доверять, просто так всегда получалось, когда краем глаза увидел её. Она прижалась к единственному тёмному углу кухни, скрестив руки, с резким выражением лица. Мать Гермионы. Он чувствовал, как она оценивает его, прикидывает. В её суровом взгляде было что-то, что заставило его захотеть выпрямить спину и поправить мантию. Он отказался двигаться. Она казалась женщиной, которая нашла бы победу в том, чтобы заставить его это сделать. — Драко, можно с тобой поговорить минутку? — спросил её отец. Он указал на тесную гостиную через коридор. Он устроился в потрёпанном кресле. Было невозможно не представить Гермиону здесь, когда потрёпанные кожаные книги были разбросаны по комнате, как веснушки, и забытые кружки стояли на каждой открытой поверхности. Он так ясно видел её, небрежно теребящую свободные нитки, пока делала заметки в учебнике, те же нитки на подлокотнике кресла, которые он сейчас теребил. Огонь приятно заполнял тишину и холод своим потрескивающим теплом. Драко смотрел в пламя. На него было легче смотреть, чем на её отца, который уставился на него. Он откашлялся. — Я слышал, ты женился на моей дочери. — Да, — Драко сделал акцент на том, чтобы посмотреть ему в глаза, говоря это. — Почему? — Его вопрос был как горящая стрела, предназначенная ударить сильно и обжечь. Драко потушил её честностью. — Потому что мне нужно было её защитить. Потому что мне было приказано. Её отец (как ужасно, что он забыл его имя?) провёл грубой рукой по лицу, прежде чем повернулся к огню. — Я не хочу верить, что вы хорошие люди. Не после того, как вы забрали её у меня. Не после всего, что я слышал. Драко сглотнул. — Я уверен, что трудно… — Как будто ты знаешь, что такое трудно, — прошипел он, рубя рукой воздух. — Трудно — это видеть, как моя дочь стоит на сцене в этих чёрных мантиях и приносится в жертву ради чего — урожая? Налогов? И всё, что я могу, — это смотреть, потому что я единственный, кто любит её достаточно, чтобы позволить этому проклятому острову сгореть, если это значит, что ей не придётся жить с тобой. — Даже огонь затих. Драко знал, что его родители и её мать слушают. — Не говори мне, что знаешь, что такое трудно, и не говори, что женился на ней, чтобы защитить её. Все вы, Шестерка, Пожиратели Смерти. Вы никогда не знали жертв. Она вообще в карете? Приехала ли она, или это больная шутка? Драко ждал, пока не убедился, что его не прервут. Он ждал, пауза была тяжёлой и неудобной, пока его тесть не скажет что-то ещё. Когда тот не заговорил, Драко наклонился вперёд, упираясь локтями в бёдра. Он произнёс слова, которые волновали его с тех пор, как Гермиона сказала ему, где они находятся в карете. — Большинство из нас — Пожиратели Смерти и монстры. В этом вы правы. Если бы она попала почти в любой другой дом, её история была бы точно такой, как вы представляете в своей голове. Она была бы сломленной оболочкой себя, призраком. Её бы точно не пустили сюда. Но она попала в Дом Малфоев. Моя мать страдала в Доме Блэков, и она скорее умрёт, чем позволит Гермионе постичь ту же судьбу. Она скорее примет гнев Дома Блэков, чем позволит Гермионе никогда не увидеть свою семью снова. Мой отец — человек чести, который заботится о своей семье, и он воспитал меня таким же. Мы защищаем женщин, даже до ошибки, как я учусь. Я приношу извинения за то, что не защитил Гермиону от всех опасностей быть Ягнёнком на заклание, но я сделал всё, что мог, чтобы исполнить свои клятвы как её муж. — Драко облизал губы, позволяя словам собираться и растягиваться на языке. Он почти думал, что проглотит их обратно. Казалось нереальным говорить то, что его сердце кричало неделями. — Я люблю её, сэр. Я никогда не смогу выразить, как мне жаль, как всё сложилось, и как её забрали у вас, но я пытаюсь сейчас поступать правильно, пока это в моих силах. Я хочу, чтобы она была свободна, чтобы её упрямый ум и яркая магия не подавлялись, а поощрялись. Я хочу, чтобы она тренировалась не потому, что ей нужно готовиться к побегу, а потому, что ей этого хочется. Я хочу, чтобы она злилась на меня из-за чего-то простого и скучного, а не из-за моих секретов, которые рушат её жизнь. Даже если вы мне не верите, я должен сказать, что Гермиона — мой мир, и я делаю всё, что могу, чтобы дать ей настоящую свободу. Даже если потеряю её навсегда. Они долго смотрели друг на друга. Драко чувствовал, что у него совсем закончились слова, а её отец выглядел так, словно у него во рту было столько слов, что он не знал, как составить из них предложения. Они были двумя мужчинами, любящими одну и ту же женщину с противоположных краёв одинаковых скал. Один любил её, как лесной пожар, другой — как бесконечное море. Драко утопал в привилегиях и деньгах. Он был снисходительным, не желая того. Он никогда не знал ничего, кроме тёплой постели, прохладного вентилятора и магической жизни. И всё же в одиннадцать лет ему сказали отказаться от своей жизни, чтобы жениться на ведьме и иметь от неё детей, чтобы другие могли украсть его дочь или сына ради их магии. Он родился «удачливым», но почему-то чувствовал, что его жизнь всегда была лишь в пузыре позолоченной клетки. Он любил и лелеял Гермиону, и всё же именно его дом держал её в плену. Её отец был его полной противоположностью во всех отношениях: он знал, что значит дрожать, пока усталость от этого не уведёт в сон. Он знал тяжёлый труд, влажные летние дни и урчащий живот. И всё же его жизнь принадлежала ему. Он женился на Монике, потому что любил её, а не потому, что ему приказали. Он выбирал профессию, дом, гардероб. Он тоже любил Гермиону, и всё же его дом никогда не был тем, где она осталась бы навсегда. Она была голубем на двери, предназначенным улететь и из его жизни, и из жизни Драко. Тогда Драко понял его. Не полностью — он никогда не поймёт его полностью, пока его руки не станут навсегда мозолистыми, а одежда не пропахнет морем, — но он понял достаточно, чтобы протянуть руку. Перемирие. Обещание. Когда он потянулся к руке Драко, он замер, его глаза метнулись к дверному проёму. Его лицо побледнело. Драко не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Гермиона вошла.

***

— Папа? — Слово вырвалось из неё, как треснувшее стекло. Проходя через входную дверь, видя Живоглота, растянувшегося рядом с кучей обуви, слыша резкий голос матери на кухне, всё это затопило её такой густой ностальгией, что она подумала, что задохнётся. Она прожила этот сценарий тысячу раз, возвращаясь из школы, из дома Джинни, из библиотеки. Теперь казалось, что одно неверное движение — и этот странный сон разобьётся, а осколки порежут её. Гермиона нашла отца, сидящего в своём кресле, как всегда было и как всегда будет, пока он не умрёт. Она слышала ответ Драко — как он сказал Я люблю её, сэр. Гермиона — мой мир, разрывало её — и его признание вытянуло её из теней в гостиную. Гермиона-Джин. Её отец произнёс её имя так, как молятся капризному богу. Думал ли он, что её присутствие — ответ на его молитвы, или это было ещё одним доказательством, что бога, слушающего, никогда не было? Когда он встал, она рухнула. Она снова была маленькой девочкой, тянущей руки к единственному мужчине, который мог защитить её от всех болей и печалей мира. В тот момент Гермиона была только дочерью, не ведьмой, не женой, не женщиной. Тяжесть всего — тяжёлые эмоции сентября, разбитые недели октября, решимость ноября и надежда декабря — обрушилась на неё, как несокрушимая волна. Гермиона упала в ждущие объятия отца и начала рыдать, не заботясь, что Драко был там и всё это видел. Она рыдала и рыдала в его рубашку, знакомый запах имбирного чая и чистящих средств заставлял её плакать сильнее. Гермиона была дома. Наконец, по-настоящему дома. Объятия отца ощущались так же. Пахло так же, как всегда. Скрипы пола всё ещё звучали в нужных местах. Но каким-то образом она переросла это место. Она стала слишком большой, чтобы поместиться в его стенах. Или, возможно, это её магия не помещалась здесь. Так или иначе, осознание, что дом не ждал её так, как когда она уезжала, что-то в ней сломало. Её первый дом, и дом, который ей суждено всегда покидать. Будь то поступление в единственный университет на острове, или замужество за деревенским парнем ради какого-то приключения, или отплытие под видом рыбалки, Гермиона всегда была предназначена для чего-то большего, чем этот кирпичный рядовой дом. Её мать знала это. Её отец не хотел этого видеть. Она наконец поняла это. Гермиона вытерла глаза рукавом его рубашки, привычка, которая была у неё с детства. Краем уха она услышала, как Драко пробормотал, что даст им минутку, прежде чем исчез из дома, Нарцисса следовала за ним по пятам. Гермиона не слушала ничего, кроме собственного сердцебиения. — Я здесь, девочка Джини, — сказал её отец ей на ухо, его голос был хриплым от эмоций. — Я так счастлив снова тебя видеть. — Я так по тебе скучала, — прошептала Гермиона. Она ослабила хватку, чтобы позволить отцу подняться, а затем отпустила его, чтобы схватить его руки и встать самой. — Пойдём подышим свежим воздухом. Гермиона последовала за отцом во двор с забором, который они делили с сотней других соседей. При виде приоткрытой двери Живоглот метнулся между её ног, чтобы прыгнуть на мёртвую траву, перекатываясь на спину и мурлыча, найдя место под серым солнцем. — Я думала, Живоглот только уличный кот, — поддразнила Гермиона. Он потёр шею. — Ты никогда не следовала этому правилу, пока твоя мать была дома, — пожал он плечами. — Казалось правильным впустить его в твою честь. — Он повернулся к ней. — Можешь забрать его, если хочешь. Если они… если они позволят, конечно. Гермиона подумала о том, как робко попросила сад, и Нарцисса тут же выделила ей двор, теплицу и семена. Она вспомнила, как Драко подарил ей комбинезон из этого самого дома на день рождения. Люциус без вопросов передал семейный крестраж. Она знала в сердце, что если захочет забрать Живоглота домой… Дом. Слёзы снова навернулись на глаза Гермионы, когда она поняла, что эта почва, на которой она стояла, больше не была домом, а скорее место в дне пути, с мраморными полами, хихикающим домовым эльфом и пианино в маленькой музыкальной комнате. — Думаю, я заберу его, если это нормально, — тихо сказала Гермиона. Она глубоко вдохнула. Даже воздух здесь был другим. Там пахло её садом, чистым бельём и затяжным ароматом эспрессо Драко. Здесь воздух пах… отравленным. Испорченным. Её опечалило, что это, возможно, единственный воздух, который её отец когда-либо узнает. — Ты собираешься поздороваться с мамой? — спросил её отец. Гермиона напряглась. — Нет, — её голос стал твёрдым. — Я уверена, нам разрешено здесь лишь короткое время, поскольку этот визит не санкционирован Орио… Домом Блэков. Уже рискованно быть здесь. Я не хочу тратить время на неё. Жаль только, что я не могу увидеть Джинни. — Я хотел пригласить её, но мужчина с женственными волосами запретил мне это. Гермиона с улыбкой поняла, что он имел в виду Люциуса. — У него действительно длинные красивые волосы, правда? — рассмеялась Гермиона, и её отец засмеялся вместе с ней. Она посерьёзнела, вспомнив подслушанный разговор Драко. — Я вижу, ты познакомился с моим мужем. — Это была ситуация, в которой она никогда не думала оказаться: говорить о Драко с отцом. В этом почти была свобода, не беспокоясь о таких представлениях, но вот она здесь, и Драко тоже. Он скривил рот в кислую гримасу. — Да, я с ним познакомился. Мы… говорили. — Я слышала только последнюю часть, — тихо сказала Гермиона. Её отец вздохнул. — К сожалению, я его не ненавижу. Не скажу, что он мне нравится, но я был так уверен, что буду ненавидеть этого парня за то, что он забрал тебя у меня. Я не думал, что он скажет мне, что заботится о тебе. — Что заставило тебя решить, что ты не будешь его ненавидеть? Он посмотрел вдаль. Долгое время он не говорил, и Гермиона почти задумалась, не вопрос ли это, на который он ещё не готов ответить. Но затем он сказал: — Я не знаю, за что ты на него злишься, Гермиона-Джин. Это не моё дело. Ты теперь замужняя женщина, по твоему выбору или нет, и это значит, что ты больше не под моим крылом защиты, ты под его. Я предполагаю, ты злишься по веской причине, но я не буду вмешиваться в твои дела. Всё, что я собираюсь сказать, — это то, что, думаю, тебе стоит его простить, потому что он говорит о тебе так, будто ты единственное, что имеет значение в его жизни. Он кажется искренне раскаивающимся. И иногда прощение других, даже когда ты думаешь, что не хочешь этого, помогает простить что-то в себе. Слёзы снова навернулись на её глаза, пока слова отца сеяли семена в её сердце. Ей действительно нужно было прощение для себя, за то, что она знала, что должна сделать в Новый год. — Мне нужно сделать что-то очень большое, очень скоро. Что, если я не готова его простить, но потеряю его, и тогда будет слишком поздно? Как я буду жить с собой? — Это… что-то, насколько оно большое? — Оно изменит этот остров, — прошептала Гермиона. — Оно достаточно большое, что, сработает оно или нет… это прощание, папа. Думаю, Малфои хотели дать мне последний шанс попрощаться навсегда. Его губы задрожали. Её отец обнял её за плечи и притянул ближе. Он поцеловал её в макушку, и Гермиона прикусила губу, чтобы не зарыдать снова. — Если это изменит всё, — пробормотал он. — Тогда ты должна смотреть дальше боли, которую чувствуешь сейчас, и думать о Гермионе-Джин, которой ты будешь по ту сторону. Будет ли тебе нормально, если ты не простишь его сейчас? Будешь ли ты жалеть, что двинулась дальше, или будешь жалеть, что держишься за свою боль? Есть время для обоих, но, думаю, ты уже решила, что будешь делать. Гермиона кивнула, её голос всё ещё был слишком дрожащим для слов. Они смотрели на бледное небо; Гермиона сомневалась, что здесь пойдёт снег, но в поместье Малфоев было зачаровано так, чтобы на Рождество всегда шёл снег. Скоро они, вероятно, поедут обратно, и она сможет увидеть его. Она отчаянно желала, чтобы после Нового года этот остров больше не был разделён на части, а стал свободным и открытым для всех. — Интересно, будет ли у тебя когда-нибудь возможность это понять, — он сжал её в последний раз, прежде чем отпустить. — Понять что? — спросила Гермиона. Её отец мягко ущипнул её за подбородок. — Что нет ничего более разрушительного для сердца, чем дочь.