Ад или рай? Или.

Они лежали так минут десять, пока дыхание не стало ровным. Такая резкая вспышка воспоминаний обычно заканчивалась стаканом коньяка, но никак не чужими холодными объятиями другого человека. Они не заканчивалась мягкими прикосновениями и нахождением пальцев рук на спине. Но сегодня механизм дал сбой, и никто его чинить не собирался. Надя привыкла справляться со всеми своими мыслями, которые каждый раз кричат ей о том, что выхода нет, и вместо светлой полосы скоро появится чёрная на её фотографии или же красная вдоль руки. Сейчас ничего не изменилось, просто рядом был тот, кто может матом сказать, что так нельзя, что она дура, он может, но не будет. Сегодня ночь тянулась особенно долго. Оба уже и забыли про то, с чего всё началось и чем закончилось. Закончилось беззаконием, безнаказанным, но таким новым и временно важным для обоих. — Ладно, хули одна страдать будешь, я поддерживаю эту беседу как надо. — голос был решительным и не потерянным, как при любом другом диалоге про прошлое. Прошлое у Бокова богатое, настолько, что одной бутылки водки на историю может не хватить. Сегодня бутылки не было, зато были они. Два человека, случайно столкнувшихся на работе. Обычно говорят, что случайности не случайны, но они пока что эту теорию проверять не стали. Боков приподнялся и, не разрывая телесного контакта, облокотился на стену. Если рассказывать лёжа всё это, то можно захлебнуться слезами. — Блять, ну... совпадение или нет, хуй его знает, но у меня тоже... восемь лет назад жена умерла. — он попытался грамотно начать, но продолжить было куда труднее. Время замерло в ожидании. Пока он подбирал слова, Надя смотрела сквозь стены комнаты. Осознание приходило медленно, и именно сейчас рядом был человек, который как никто другой понимает. — Меня тогда на дело Фишера в Москву вызвали, а я сам с Ростова. Ну... и когда был там, мне позвонили, сказали, что состояние ухудшилось, я давай через весь шар земной туда назад мотаться. — слова застревали в горле и выходили с немым свистом. —До этого лечили её всем, чем только можно и нельзя... диагноз, сука, нормально поставить не смогли. Залечили до рака, а когда узнали, то там уже... - он сделал паузу. Эта тишина создавала липкое ощущение на теле и в воздухе. Чувство, что будто в этой комнате всё было под вязким и кислым слоем мёда его участи. Запах гари и привкус металла на языке. —Уже было поздно, и мне оставалось только смотреть, как уходит самый дорогой человек для меня. Только я тоже стоял, как ты сказала, "еблан", и нихуя не смог сделать. - рука сама сжалась на её теле. Неосознанно и без какого-то скрытого помысла. Повисла тишина. Перед глазами Женя видел весь тот день в кадрах. От начала до конца. Он видел, как шёл с цветами на могилу, видел, как близкие и родственники рыдают в три ручья, а он, словно каменная глыба, не может проронить ни слова. Затем запах огня и восковых свечей, молитвы сквозь слёзы, хлопок крышки гроба. —Я на помины ехать отказался, просто не смог, потому что ощущал себя последним козлом. - куда-то в пустоту произнёс Женя. —Ты не виноват. - твёрдое утверждение не убедило его в обратном. —Смешно это от тебя слышать сейчас. - с ухмылкой произнёс он. Её история была похожа на камень в лужице крови. Об него всё бились и бились, а сейчас осталось примерно ничего. Кровь всё так же стекает, а камень стоит на мёртвой точке. —Правда, не мне судить, Богу расскажу. - своего рода язвительная, но правдивая фраза из уст человека, который прошёл ад, звучала вполне вменяемо. Женя лишь усмехнулся. Их разговор шёл в никуда. Она понимала, что перед таким пиздецом может произойти всё, что угодно. —Менты, такие как мы, в рай не попадают. - выдал Боков. Наде уже даже рай был не нужен. Она была готова к приговору, выговору и увольнению. Так же Надя имела полное осознание того, что арест может быть долгим или же её могут пустить по карусели. Верить в административную ответственность, а потом заставить объяснять, как так вышло, что начальники в Курортном вместо работы под пистолеты бросаются. Хотя ей стало ясно сразу, что влипла она всерьёз и надолго. Если так судить, то Райкиной этот отдел на птичьих правах перешёл, и не случайно. Она заплатила за это достаточно, но уважение даже сейчас осталось проблемой. Боков знал, что проблемы будут и у адвоката, но ещё страшнее было то, что они не знали, кто подал заявление на якобы суицидальные действия. Правильно. Тот, кто хочет убрать справедливость из этого города. — Боков, ты можешь пообещать мне, что если со мной что-то случится, то... то ты не бросишь отдел? — внезапно сквозь недолгую паузу произнесла Надя. Женя выгнул бровь и кинул на неё неодобрительный взгляд. Только недавно из комы, а уже что-то случиться должно. — Не хочу тебя расстраивать, но отделу и так пизда, на днях Козырев к власти придёт и всё. — Я про это и говорю. Меня по-любому убрать хотят просто, мы докопаемся до правды, но пока у власти эта гнида, у нас ровно нихуя. — прозвучало очень оптимистично. — Ой блять, забей, он ещё перед тобой на коленях ползать будет, я отвечаю. И к тому же, мне кажется, что не он в этой истории тёмная лошадка, считай меня мудаком, но это так, как бы я не хотел этого признавать. — спокойно разъяснил Женя. — И что делать тогда? Всё равно я ему не верю особо, хотя... знаешь, такие обычно сами себя выдают. — ответила Надя. Ей не казалась теория Бокова глупой. Она имела место быть. Но Надя не собиралась отрицать того, что с Козырева глаз спускать не нужно. Иначе потом бед не оберёшься. — Вот, я про это и говорю. Попробуем договориться, сделаем так, как он хочет, а если он не захочет, то... тут явно подвох, потому что мутный Валера в последнее время. — констатируя факт, решительно произнёс Женя. У обоих была цель. Единственная. Не дать прогнуться под систему властей и их режим. Пусть на то были свои причины, но аргументов было ещё больше. Женя знал, что это дело уже получило огласку. И ключевое слово «уже». Это значит, что медлить нельзя. Ни секунды, а уж тем более ни минуты. Завтра начнётся судный день. Первым делом он сдаст Надю под стражу. Её уведут, возможно, наденут наручники, а Боков отправится сначала в мэрию, потом из-под земли достанет Козырева. И пока все будут возиться с этим делом, главное животное выйдет на охоту. Чего он хочет, они пока что не знают, но скоро всё решится, если это чмо редкостное захочет заявить о себе на всеобщее обозрение. А он захочет, только один вопрос: когда? — Надь, только завтра давай договоримся, что ты будешь очень осторожной, идёт? — в полной тишине стал звучать хмурый голос с мягким тоном. — В плане? Я не собираюсь пока что из первого окна прыгать, — выдала она на внезапную волну голоса. — Это, конечно, хорошо, но не забывай, кто у власти сейчас. Они поднимут архив, а тебя пришить могут, — продолжал диалог Женя. Действительно, пока у власти Валентина Ивановна можно не думать о свободе слова и действий. Подозрения в доносе уже стали походить на её неуклюжие следы. Огромная стопа перечёркивает достойную работу и достояние Надиного отдела. — Мне кажется, что так и будет. Я не удивлюсь, если завтра конвой будет заводить меня в тюрьму. К тому же весь этот кошмар будет продолжаться, пока меня не уберут. — сонный голос, будто уже смирившийся с участью, звучал в голых бетонных стенах. — Ну, эй, подожди, мать, какая тюрьма? Максимум административное, и тем более за что? Владимир вывезет, я верю. Слушать слова о вере от Бокова было не только странно, но и уму непостижимо. Всё это время Надя думала, что он редкостный атеист, но сейчас, в такой момент, эти слова заставляли усомниться в своей правоте. Прошло какое-то время, и диалог утих. Остался только немой монолог со своими мыслями. Надина голова так и продолжала лежать на его груди, рука упиралась куда-то в плечо, но Женю это уже не смущало. Он слушал тихое дыхание и осознавал, что завтра всё изменится. Он будет стараться, чтобы не дать отделу прогнуться под всем этим режимом. Он докопается до правды, хотя в последний раз у него такой настрой был в начале следствия по Фишеру. Но он верил, что они поймают эту тварь, а те, кто написал донос на Надю, сядут, и их самих привяжут по статье. Именно с этими мыслями он засыпает, уткнувшись носом в её волосы.