IV

      Выбросить из головы удивлённый обескураженный вдох Сакуры никак не удавалось. В памяти словно закольцевался момент, когда пришлось реагировать как ниндзя, быстро и беспощадно, а в следующую секунду руки на груди уже не было. И всё заполонило едкое чувство пустоты и сожаления. А ещё, в чём вслух никогда не признался бы, вины.       Пришлось активно чеканить шаг на пару с Нара и заставить себя ни за что не оглядываться. Чтобы не привлечь внимания стратега к тому, что они были в коридоре не вдвоём, так объяснилось в голове. Но всё остальное тело, включая интуицию в брюхе, знало: чтобы не видеть её глаз. Иначе умер бы на месте.       Увидеть, как человеку больно от того, что его предали, хуже, чем решиться на убийство сокомандника. И с тем, и с другим сталкиваться доводилось, так что это была доказанная теорема, давно и очень жестоко усвоенная.       То, что складывалось между ними с Сакурой, заставляло перевернуться все убеждения с ног на голову. Всё, к чему его готовила жизнь – страдать, выживать, пытать, убивать и жертвовать своим бренным телом. Всё, что он от неё получил – посттравматическое расстройство, кучу шрамов да гниющую дыру там, где могло быть сердце, из-за потерянных товарищей. И вдруг оказалось, что тысячи дзюцу Копирующего ниндзя недостаточно, чтобы уметь себя вести с дорогим человеком.       Было мерзко. Как только чуткий слух уловил шаги – и на подкорке даже оказалась верная мысль, что это Шикамару, – в воображении возникла картинка. Старый сенсей с тараканами в голове зажимает в уголке успешную, старательную, доверчивую студентку. А она только рада, потому что неопытная. И стало просто невыносимо от осознания, что так оно и выглядит со стороны. Так бы их увидел и Нара. Этот образ как раз и отворачивал уже пару лет от того, чтобы сделать первый шаг.       Первый шаг куда? В пучину преступления против совести и морали?       Но до этой истории, где пьяная Яманака придумала раскрыть Сакуре глаза на правду, таившуюся у неё на подкорке, можно было заставить себя думать, что эта привязанность, эти – гори они у Мадары в заднице – чувства… Никому не нужны. Можно было запихнуть их поглубже и убедить себя, что смотреть с нежностью на бывшую ученицу – это проявление глубокого уважения к её росту как шиноби, или что там ещё за сотни тысяч оправданий удавалось придумать.       Как только там, в баре, дошло, что всё может оказаться взаимно… Готов был волком взвыть, чтоб только дали попробовать достучаться. И не сработал ни один стоп-кран. До инцидента в коридоре.       Вспомнилось, как на одной из попоек у Генмы тот привязался и всё пытался заставить озвучить «тягостные мысли, из-за которых рожа Хатаке ещё кислей обычного». Озвучил так обходчиво, как мог извернуться. В ответ прилетело пару фраз, советов и предложений таких низких и грубых, что пришлось пихнуть в грудь пару раз. В шутку, конечно же. И Генма, конечно же, тоже только в шутку подначивал. А Тензо тогда буравил страшным взглядом и пытался, наверное, телепатически передать, что Сакуру как участницу его команды в обиду не даст.       И сам бы ни за что не дал. А как от себя защитить, не продумал.       Во время заседания всё улеглось до того уровня, когда ещё очень болит, но уже хочется что-то предпринять, чтобы избавиться. Пытался поймать её взгляд, чтобы оценить масштаб разрушения. Глаз так и не увидел. И мысли отчего-то стали жужжать ядовитыми шершнями громче прежнего. Речь пришлось толкать той механистичной части сознания, что отвечала за выполнение приказов. Яростно, грубо, без вопросов и сожалений.       А в душе в это время был полный бардак.       Скорей всего, она разочарована. Сожалеет о сегодняшнем жесте – тепло ладони до сих пор словно плавит в солнечном сплетении кожу до волдырей, – а может, и обо всём, что случилось, начиная ещё с чайной. Вполне возможно, она не простит этой оплошности. Ещё и, зная её пылкий темперамент, в морду зарядит. И ведь будет права, чтоб её Мадара покусал.       Опасения подтвердились. Сакура буквально вылетела из зала, а затем и из здания, снова забыв про устав, согласно которому медики до последнего следят за безопасностью гостей. Пусть бы только Шизуне не делала ей выговор. Если что, можно воспользоваться в кои-то веки регалиями и посодействовать смягчению наказания.       Вдруг один из шершней завибрировал болезненней остальных. В огонь и в воду, в медные трубы – куда там ещё можно? – сделал бы всё для безопасности и счастья. В любом статусе: как партнёр, как заботливый учитель, хоть как странный неприглядный коллега, на которого не обращают внимания. Сидел бы псом на привязи, если бы она от этого была под защитой. Забыл бы про мысли о старом грязном сенсее и был бы рядом, даже вопреки себе, если бы она понимала, что ей так будет лучше. Если бы произнесла хоть один раз, хоть шёпотом, хоть в бессознательном состоянии: «К ноге».       Одна половина тела кричала и умоляла, как в старые добрые времена, отдалиться, отойти на безопасное расстояние, разорвать контакт и не прикасаться. Ни в мыслях, ни в действиях, ни даже во взглядах. Отменить чёртовы обеды по понедельникам и прогулки в хорошую погоду, завести очередного нинкена и возиться с ним с утра до ночи, только чтобы не вспоминать. Но ведь это пройденный этап. Сам себе ведь поклялся, что больше никогда не сбежит. Не от неё.       Вторая половина была в полном недоразумении. Все схемы, все векторы, вся правда о самом себе – всё пошатнулось. Вторая половина орала и паниковала, потому что ни в чём уверена не была. Отпускать не хотелось так, что огнём горела кожа и холодными когтями скребло под рёбрами. Наверное, так выглядит синдром отмены у любителей посидеть на солдатских пилюлях.       Всё запуталось и перемешалось. Разорвалось и крутилось ошмётками, как в водовороте, ведущем в бездну. Горько пришлось отметить, что гениальный аналитический ум Копирующего ниндзя Конохи бессилен перед загадкой отношений, отравленных людскими пересудами и его, Какаши, призраками прошлого и проблемами с доверием.