Глава 3. Зло

«Многие пристрастно предают забвению благо эликсира, именуемого Виргой. Пускай и уступает своему прямому подобию, Иволге, декокт сей не требует редких компонентов, а процесс варки — simplex et manifesta. Ниже привожу рецепт.

Взять в равной мере субстанции квебрит, купорос и аер, дабы potio явило силу супротив ядовитых испарений, огненных лиходейств и утрат крови. В малом сосуде чистого стекла смешать элементы, добавляя их последовательно. Над пламенем свечи негасимой варить смесь, покуда не достигнет цвета tenebris noctis, темного, подобно зрачкам дворового пса. Тогда следует начать процеживать субстанцию, дабы очистить от примесей, с помощью марли или трубок. В момент, когда первый кроваво-красный отблеск явится на поверхности aqua, снять с огня следует, да перелить в фиал отдельный, обеспечив резкий differentia temperaturis. В противном случае мощь эффекта будет утрачена».

(из дневников Косимо Маласпины, ок. XI в. после Сопряжения)

      «Во-первых, отмечу, что единственный допустимый вариант написания — differentia temperaturae. На крайний случай tempearaturarum. Сравнение темно-ирисового (с синим подтоном) цвета со зрачками некоего пса научное сообщество (в лице меня) находит недопустимым. Среди прочего, добавлять субстанции позволительно и сразу, выдерживая сосуд на огне и не обременяя рецепты графоманскими влечениями. Что до проблемной temperaturae: перепад возможно обеспечить даже без второго фиала — перорально. Per os. То бишь, совсем проще говоря, хватить с огня да и залить эликсир Вирга в себя».

(из заметок Альзура к дневникам Косимо Маласпины, ок. XI в. после Сопряжения)

      Плата за знания бывала невыносима, и не было Змея, что не познал того. Каждая вторая страница в библиотеке мастера Ивара была окроплена кровью во имя правления императора Фергуса вар Эмрейса.       Чеки выписывал эмиссар Идрисс ван Шивард, толстея едва ли не с каждым визитом и с каждой партией фолиантов. Повозки, доставлявшие те рукописи, становились все шире и выше. И лишь боевой маг по имени Браатенс неизменно продолжал всю дорогу просиживать на книгах задницу, без церемоний подминая корешки дорогостоящих экземпляров.       Представьте, и на запертые в аббатствах тайны, и на подцензурные рукописи, и на донесения секретных служб, и на всевозможные алхимические рецепты, и даже на утраченные писания найдется управа, когда приказ отдает Великое Солнце.       Цена знаний — ежегодно переправлять за горизонт нескольких предателей Золотого Солнца. Обрывать ручеек их жизни. Но ни беспристрастное перо, ни бесхитростные чернила не способны обратить некоторые события в слова.       Отрывки, которые будут поданы ниже, не были ранее переложены в текст. И рассказаны не были — никому. Остались, возможно, допросные протоколы, остались солдатские отчеты, но все они не проникают в самую суть. В тех глазах, что видели это, теперь лишь песок, грязь или давящая тьма нескольких пудов земли. Хотя и позволил я себе видеть многое, новые грехи на душу брать не стану. Пускай лучше виновник тех событий говорит сам за себя.

* * *

      Кажется, за годы служения Империи, мы погасили больше судеб, чем закололи чудовищ. Мастер говорил, Змеи — что лодочники на переправе от жизни до смерти. Не задаем вопросов утопленникам. Под толщу вод не пробивается свет, знаете ли?       Комнату окрашивает растущая луна. Ветерок развевает занавески большого балкона. Воистину, архитекторы создали окна, чтобы убийцам не нужны были двери.       Скрип, в комнату входит беспокойный аристократ. Не зажигая свечи, он грохается на стул, хватает чернильницу с пером и принимается составлять записку.       Быстро или мучительно, Хемлок? Быстро. Здесь нет ничего личного.       Я выплываю из-за открытой створки книжного шкафа, задерживаю воздух, чтобы не дышать в затылок, и с бережным выдохом вычерчиваю кровавый омут на просторах его шеи.       «Выдыхай при ударе. Лезвием проводи здесь. Рука не дрогнет, острие войдет глубже. А бедняга и не пикнет, просто хлюпнет — бурдюком в пол. Ловите тельце, дабы грохота не было. Учитесь, птенцы, пока я жив!»       Он обмякает. Придерживаю. Багровые волны обильно красят письмо на столе. В последний момент мои глаза невольно встречаются со знакомой фамилией. Теперь уже начинают выцеплять отдельные фразы.       Главе внутренней разведки... предотвратить убийство... список заговорщиков... генерал нильфгаардской армии... маг Браатенс... и Идрисс ван Шивард.        Мысли скрежещут бесценными знаниями. Служим Короне. Безусловно, неофициально. Вот на это сгодились наши скрипучие казенные повозки? Чем рассуждать о природе зла — предложите что супротив материи.       Бумага окончательно размокает и становится нечитаема. Над столом чуть правее распахнутого окна висит сельский пейзаж, масло. Сцена на винодельне, давка черного королевского винограда. Почти слышу, как красная жижа хлюпает под ногами. Безудержное веселье на малеваных лицах. Полотно сочится разухабистыми тонами, но взор приковывает разве что тучный счетовод впереди. Тучный — мягко сказано. Черта с два, даже ван Шиварду дал бы фору... Шивард! Пульс гонит жар по жилам и наполняет перепонки звоном. Шум в ушах не дает почуять шаги у двери.       Свет от канделябров из коридора бьет по глазам. Силуэт стражника взрывается криком в полную глотку, и тогда я прихожу в себя.       В окно или в расход? В окно. Без лишних жертв. Бросаюсь к луне, пока проворный стражник пытается обхватить меня, не успевши достать меч. Что-то врезается мне в горло и царапает цевьями, но боль быстро проходит, когда гравий впивается в колени.       Недостаточно проворный. Он кричит с балкона, что-то серебристое болтается в его руке. Невдали я слышу лай сторожевых собак, и что есть мочи пускаюсь в пучину леса.       Бегу долго. Змеи резвее ищеек. Недалеко стоят мегалиты, средоточия силы. Нужно все обдумать. Вернуть холодный рассудок. Медитировать. Вот и они. Я забираю у дольменов свои пожитки и двуручный меч. Лишь отчего-то медальон не дрожит. Необычайно свободно. Руку встречает пустота.       Застряв в проворных ладонях, прощально оцарапав горло звеньями-клыками, с меня сорвался медальон.

* * *

      На пятый день после Солнцестояния, в лето 1267 года выдалось особенно студеное утро. Мерзлота прибрежного Цидариса проникала не только в отдающее ладаном помещение, но и под самую кожу, пробивая на дрожь.       Октогональная пристройка из резного камня сходилась серповидными арками в невысокий купол, прямо под которым томилась гордая фигура.       Длань торжествующе вознесла к облакам бурный зигзаг молнии. Муж, подчинивший небесные силы, был обращен в камень. Держался грозно и стройно, хотя было в нем… не больше аршина. Короче, был то народный божок Крева. Некрупного истукана окружили зажженные свечи, что было типично для алтарей. Постамент обложили подношениями — фруктами и виноградом местного сбору, что тоже было типично. Нетипично только, что все яства сгнили.       Сержант Яков повел носом, готовясь чихнуть. Хемлок-Гадюка, напротив, с виду и вовсе не чувствовал вони, хотя спертый воздух не улучшал ситуацию.       — Ты явилс-ся к молниеносцу… а там горел огонь.       Ведьмак еще раз обошел небольшую часовенку, найденную в закоулке монастыря. Впереди — новые свечи, позади — прелые фрукты, ну прямо природный круговорот.       Гадюка уже собирался вернуться к узнику в подвал. Собирался заставить заключенного, как и полученный от иеромонаха трактат, внезапно исчезнуть из монастыря. Собирался забыть о случившемся. Но чутье ведьмака уловило нечто противнее вони.       Он замер. Надолго и намертво, один к одному — статуя Кревы. Затем притронулся к медальону.       Отметить стоит, что свои медальоны ведьмаки ни в жизнь не давали осмотреть посторонним. На мертвых охотниках же, по странности, и кулоны утрачивали всякую ауру. Однако для читателя я постарался найти допустимое изложение произошедшего, лишь в меру обрамленное фантазией и мечтательным настроением.       Сплетенная серебряная змейка задрожала. Ответная вибрация донеслась с другого конца монастыря. Колебание слилось в единую нить. Резонанс перешел к ведьмаку. Странное было зрелище, словно бы стены перестали создавать всякую преграду для Хемлока. Словно сшивая мир невидимой нитью, его взгляд острой иглой пронзил пространство насквозь.       Не смею обременять вас и далее разборами путей периспритов. Мне известно, что медальон в силах был открывать места преступлений, покаяний, дела благ и дела крови. Особенно крови.

* * *

      Гадюка двигался отрывисто. Останавливался, нет, замирал то и дело, не допуская ни единого движения мускулов. Ломаная мебель, неухоженные алтари, царапины на стенах — все дрожало в резонансе, горело огнем, хотя явился Хем к молниеносцу.       Отзвук шел с другого конца обители.       Бедового Якушу, одурманенного Аксием, ведьмак предусмотрительно отослал переждать на месте. Даже будь сержант в трезвом уме, вездесущий скрежет лат не позволил бы слиться с одной из коридорных теней.       Оставалось поспеть самому.       Змей обошел стороной дормиторий, из которого слышались нервные шепотки. Удачно обогнул винтовую лестницу, заметив знакомый лысый затылок. Командор, надо полагать, свято верил, что Яков не спускает глаз с ведьмака.       Хемлок задержал дыхание, почувствовав гул голосов.       Когда отворилась дверь ризницы, Хемлок скрылся в глубокой нише за медной статуей. Монументальный Крева укрощал ветви молний, пока подле ног его тлели угли жаровни. Два рыцаря Розы шествовали мимо, обсуждая бездоказательные успехи под юбками чародеек. Тащили монастырское имущество, посуду, на вид весьма драгоценную.       Резонанс медальона начал ослабевать. Орденцы сменили тему. Проходите, не задерживайтесь.       — …ты не в пример кровожаден. Разве ж победишь гидру отрубанием голов? Один пришел; на его место другой явился. Нет, пущай уходит лучше…       Около ниши из рук рыцаря выскользнула урна. Многоцветная вазопись познакомилась с полом и потерялась во всей красоте осколков.       — Холера!!!       — Угли Огня Вечного! Тебе за такое…       — Не говори ничего. Даже не смей.       — Эрик, я обязан доложить командору…       Названный Эриком рыцарь подошел к приятелю, вскинул ладонь и легким движением смахнул посуду с его рук. Осколков на полу поприбавилось.       — Тоже уронил? Теперь не расскажешь. Плевать, не наше же это.       — Теперь-то наше…       — Ни слова.       А медальон продолжал дергаться, продолжал — все слабее. Удерживать воздух в груди становилось тяжелее. Брат-рыцарь запихал остатки керамики под ближайшую скамью, тряхнул головой призывая двигаться.       — А что до Змея-то, Эрик?       Нестихающие крики со стороны клуатра не дали разобрать ответ рыцаря. Когда голоса удалились, Гадюка снова вдохнул.

* * *

      На подступах к винтовой лестнице командор остановился, чтобы расправить сюрко. Мысли о встрече с Великим Магистром выступали на его лысине каплями пота. Нагрудная пластина стала вдруг натирать шею, а сапог грубо сдавил пятку, задержав рыцаря еще на пару мгновений. Тогда во тьме дальнего пролета показалась птичья физиономия.       — Брат-командор Патрис? — ястреб учтиво кивнул из темноты, заставив рыцаря вздрогнуть. — Чудесная встреча. Смею надеяться, ваша сестра, юная Виолетта де Найссе, вернулась в родительское имение без эксцессов?       Никому, ни единой живой душе Патрис не рассказывал, что его сестра сбежала из поместья под прошлой луной. Пару мгновений недобро вглядывался в темноту, перебирал в памяти знакомые голоса.       Ну конечно.       — Благодарю на добром слове, — вздохнул лысеющий рыцарь, — ваше высокопревосходительство, брат-приор…       Из темноты вышел мужчина с острыми медными бровями и свежими следами клинковой бритвы на бороде. Плотный плащ из объяри на одно плечо скрывал тяжелый доспех, зато красочно подчеркивал кружевной цветок в гербе. Серебряная роза.       Командор сделал низкий поклон:       — Однако, как и подобает, мысли мои сейчас заняты делами орденскими.       — Vanitas vanitatum, мой друг. Вместе с тем замечу, что беспокоят вас дела за пределами ординарных.       Командор не помнил ни единого случая, когда бы приор не демонстрировал проницательность. Возможно, если бы ткань сюрко не смялась, сапоги не показались малы, а шею не удушил затянутый ремешок, Патрис разминулся бы с «медным ястребом».       — Не вижу нужды беспокоить ваше высокопревосходительство...       — Патрис. Я настаиваю.       Рыцарь замялся. Руки сложил за спиной, выпрямился и начал с важным видом, но немедленно оказался перебит:       — Прошу, Патрис, это неформальная беседа, — человек с серебряной розой положил латную перчатку на плечо командора.       Рыцарь продолжил, невольно покосившись. Слова застревали в горле. Действия звена брата-подмаршала Евграфа, рассказывал командор, он нашел резкими и чрезмерными.       Приор слушал.       С каждым прожеванным словом Патрис чувствовал себя все глупее. Плечо начало ныть.       Приор молчал.       Границы дозволенного, указал командор, подмаршалом Евграфом были нарушены. Рыцарь попытался шагнуть назад.       Не смог.       Рука прямо-таки по-птичьи вцепилась когтями в плечо. Командор процедил, что принадлежность ведьмака установили к Змеям. Поименованный Хемлок Сардийский не оказал сопротивления, но имел к страже претензии, которые следовало разрешить по справедливости.       — Я посчитал делом чести…       Последнее слово заставило птичье лицо колко встрепенуться. Человек в плаще рванул руку с плеча собеседника. Жестом указал замолчать. С минуту стояла тишина. Приор придирчиво провел большим пальцем вдоль бороды:       — Защита слабых и обделенных, как же. Мне известно, при дворе вы были дружны с графом де Руйтером? — Патрис потерянно кивнул, он давно не поминал далекое прошлое. — Значит, наверняка наслышаны, как граф в сердцах возразил августейшему Весемиру Третьему: «Моя жизнь посвящена королю, а душа — Предназначению, но честь принадлежит только мне». Вся реданская знать и поныне равняется на сие изречение. Что ж.       — Уверяю вас, приор… как и подобает, по воле Розы я оставил все титулы в жизни мирской. Нет в моем сердце доблестей иных, кроме орденских… — замялся, — Клятва крови — тому свидетельство.       Барельефы под потолком монастыря сочувственно глядели на командора десятками ликов с апокрифических сюжетов.       — Верно, орденский рыцарь — не куртуазный дворянин и не феодал. Упаси Огонь, еще дальше мы от героев легенды о Тристианне и Изидоре. Поэтому я не смею лишний раз напоминать, что Роза здесь занята чрезвычайно щепетильным деянием, не терпящим посторонних свидетелей. Однако же вы, Патрис, безапелляционный ригорист и человек чести. Завидные черты могучего духа. В знак уважения к династии де Найссе Капитул даже позволил вам сохранить родовое имя, — Ястреб дернул шеей в сторону, словно усмотрел на барельефе лакомую синичку, затем так же молниеносно вернулся к жертве покрупнее. — Но сильный характер не позволил бы фамильным реминисценциям сеять ростки малодушных решений.       — Я забылся, мой брат-приор.       — Запущенности дел, ныне сложившихся, требуют хватки суровее. Жестче, нежели могло обойтись в начале нашего незавидного пути. Остается лишь уповать, Патрис, что происшествие послужит уроком вам одному. А не всей Белой Розе.       — Я приложу все усилия…       Приор продолжил идти наперерез лепету командора.       — Посторонние неприемлемы, но они уже здесь, что ж, — здесь тени на его лице создали очень, ну очень мрачную физию. — Подайте их наблюдательные глаза и верткие хвосты хозяевам к столу. Подайте гадов под cloche, захлебнувшихся в собственном соку.       Патрис было скрестил руки на груди, но острые брови на лице птицы встретились в неодобрении, заставив командора вернуться в стойку смирно. Мужчина в плаще подытожил:       — Клятвой крови вы положили честь на благополучие ордена. Поступите-с так еще раз. Немедля. Это дружеский совет.       С верхнего этажа послышались яростные крики. Гроссмейстер, по обычаю, пребывал в хорошем настроении.       — Разрешите… Мне стоит увидеть Великого Магистра...       — Я сам замолвлю за вас словечко. Патрис? Не появляйтесь раньше, чем блюда будут готовы. Вы можете быть свободны.       И Ястреб, не дожидаясь ответа, исчез за поворотом винтовой лестницы.

* * *

      Эхо. Снова блуждает эхо. Шаги в соседнем коридоре. Справа ли, слева? Заглядываешь — пустота. Шумящая пустота.       Серебряная змейка на цепочке зашипела в последний раз и затихла. Связь медальона с эфиром, надо полагать, держалась очень недолго.       Дверь не поддалась.       — Там ещ-ще что?       — Кладовка, — глупо ответил брат-сержант Яков.       Ведьмак презрительно фыркнул. Допросы под воздействием Знака были эффективны, но не отличались многословностью и глубиной. Попытался принюхаться, но залы так провоняли ладаном, что невозможно было ничего различить.       — Что, милый Якуша, позволь спросить, здесь происходит?       — Реструктуризация, — то ли Яков не мог говорить, то ли снова отвечал слишком прямо.       — Что бы это ни значило, — шикнул. — Иначе спрошу: чем занимаешься ты?       — Мне указали отдраить полы и выкинуть утварь.       — Очень по-рыцарски.       Змей еще раз дотронулся до своего кулона, но тот боле не дал ни намека. Где-то здесь, где-то здесь. Нет, резонанс был утерян. Тупик.       «Дверь можно бы и выбить», — подумал было Гадюка.       В коридоре позади несколько церковников Пламени столпились, выметая что-то из-под скамьи. Путь назад тоже был перекрыт.       Нет, сия кладовка во всех смыслах явилась тупиком монастыря.       Мурашки поначалу закололи пальцы, а затем охватили целую руку. Непостижимо, люди способны учуять угрозу за пару вздохов до ее подлинного пришествия. Словно предчувствие из сна, знамение, что вот-вот очнешься в холодном поту.       Хемлок суетливо оглянулся. Три нервных вдоха спустя стены сотряслись от шагов. Внезапных, гулких, четко различимых. Слева или справа, черт их дери? Он молниеносно, почти автоматически схватил Якова за перчатку, ринулся вперед, потащив сержанта за собой.       Тяжелые. Ритмические. Грубо наступающие. Сколько в этих шагах сапог? Пара? Две? Пять? Невозможно было даже представить, мчишь ли от угрозы или гонят тебя прямиком в тенета. Под перекрестиями сводов как на ладони — хотя Хемлок и стоил десятерых. Если бы он сейчас же не скрылся, полетели бы головы.       В одной из тесных арок ведьмак остановился, затащил сержанта с собой. Шустро, почти в страхе проверил, не развеялся ли гипноз. Нет, нет, брат Яков равнодушно сверлил пустоту.       Всего на долю минуты брат-сержант отвлек Хемлока от преследователя. Непозволительную долю.       Шаги замерли, растворившись в общем шуме.       Прислушался — эхо. Принюхался — ладан вездесущий. Затаил дыхание. Мгновение, другое, а может и намного дольше, сапоги не слышались. Показалось, что скиталец остановился. Из омута монастырских звуков затем раздались тихие, шелестящие вздохи. Возникли они там, откуда ждать их было нельзя: вплотную, прямо под ухом. Зенки Хемлока резво заплясали в поисках источника угрозы. Секунду спустя ведьмак осознал. Выругался на собственную пугливость. Рыцарьку-то никто не объяснил, что следует притаиться. Яков равномерно, покойно сопел, дышал и мешал слышать шаги.       «Тише!» — повелел Змей.       Как по сигналу, поступь возникла вновь. Стала монотонно шастать, шаркать поодаль, там, где воняло смолами — да только смердел ими каждый угол. Заподозрили? Как знать — от какофонии звуков железная концентрация ржавела, а многообразие запахов нещадно разъедало ноздри.       Западня. Его ищут, ищут. Потянулся было за клинками — да оставил все оружие в калефакториуме. Шаркают, воняют, гонят. Обнаружили планы, ступают, чтобы поймать, заточить, как брата-Зеррита. Но Хемлок не упал на костер в потемках, не сломал пальцев, не связан; отнюдь, Хемлок умнее, он готов сопротивляться, кулаком и Знаком. Шагам, вонище, нишам, шуму, что все ближе. Пусть попробуют!       И они стихли вновь. Нет, не стихли — исчезли окончательно.       Ходьба словно бы утонула в запахе ладана, там, где-то далеко. Не постепенно, а как и возникла — вмиг. Шаги слились с далеким эхом, отраженным от краеугольных сводов. Ведьмак выдохнул.       — Стоять!       Преследователь. Из-за поворота к ним выступил высоченный культист Огня. Рыцарь снова равнодушно засопел. Поджидал ли кощей в красной рясе заблаговременно, или встречу назначила безвинная случайность — не было ясно. Так или иначе, правила «хорошей лжи» складывались не в пользу Хемлока, но он помнил, что первее всего необходимо действовать. Чертыхнулся про себя, обернулся и состроил непринужденную мину:       — Никак не можем, прощ-щенья просим, мы в большой спешке, добрый господин. По распоряжению иеромонаха Ватры в ближайшую четверть часа нам с любезным рыцарем требуется перенять еще семь избранных стопок трактатов, дабы уготовить к сожжению их…       — Вам с рыцарем? Он — лишь брат-сержант. Тебе — не позволено тут ходить, — богослов нахмурил черные брови на исхудалом лице. Его неестественно длинные руки уперлись в бока.       Для убедительности Змей вытаращился четко в глаза культисту. Пришлось задирать голову.       — Милдс-с-сарь, я чем-то вас обидел?       — Да. Я оскорблен.       Иссушили ли богослова годы аскезы да молитв или, напротив, какая нечистая сила?       — Простить прошу, суматоха вконец отняла мои манеры, — не слишком аккуратно Хем состроил то ли поклон, то ли реверанс. — Не смеем боле нарушать Ваше духовное благополучие, уже уходим…       Лицо двухметрового кощея жутко скривилось. Выражение сделалось столь неуместным, что ведьмак с рыцарем замерли. Едва ли среди сотни неудачных обманов насчитается хоть один, способный вызывать такие реакции. Тощий доходяга взорвался хохотом.       — Вы полагаете, я ропщу пред никчемной фамильярностью? Пресвятые Угли, а мне, заурядному священнику, воображалось, мол, принадлежность к духовенству — свидетельство образованности. Право, вы не насмешничаете? Веруете в слова оные, питаете надежды? Бесхитростный мой, мы сутками просиживаем пятые, простите, точки в стенах аббатств, штрудируем священные писания, репродуцируем тексты, утопая в них, словно книжные черви на рыболовле…       Монах все не сдерживал истошного смеху, но теперь прикрывал рот рукой, попутно почесывая усы. Под конец вздохнул, протер лоб.       — Служитель Вечного Огня — есть эссенция Света, испепеляющего дурость. Ну-ну? На честном слове сопровождаете самого иерарха Хеммельфарта, не уж то? Посмотрите на них, и бровью не повели. Не носильщики, не рыцари вы. А ряженые циркачи, право!       — Позвольте… — ведьмак быстро начертил Аксий, но левая рука его сызнова зажглась болью в запястье. Ныл, вероятнее всего, шрам. Шрамы поверх шрамов — стало быть, напоминание о профессиональном переломе, полученном года с два назад. Пальцы дрогнули.       — Не позволяю. Сколько еще пасторов вы силились обхитрить до такой меры «театральным» методом притворства? Сознайтесь, увенчались ли потуги успехом?       «Расположить и подтолкнуть возможно тогда лишь, когда сознание и так готово это сделать. Мать вашу…»       Гадюка пришел в себя. Вспомнил теперь про привычку ответных колкостей. Клыки наполнились ядом.       — Двоих. Успешно.       Богослов расхохотался пуще прежнего, даже оперся на стену.       — Если мы самозванцы, родимый, отчего вам не страш-ш-шно?       — Напугали ежа обыкновенного, напугали голыми, простите, ягодицами! А чего бояться?       К его несчастью, культист Вечного Огня не способен был разглядеть угрозы: глаза его почти закрывались в приступах.       — Незаконное проникновение — только начало. Какова конечная цель с-с-самозванцев? Грабеж, рецидивизм, а может, мародерство?       — Огонь Всевластный, да вы же так наивны, что путаетесь в собственных показаниях. Для мародерства нужно тело.       — А здесь очень скоро будут трупы.       Колонны в коридоре строились длинным, холодным рядом, объединяясь в студеные своды. Камень больше не отражал смех. Зато впитывал страх.       Говорят, многие люди науки, люди рациональные и рассудительные, посвятившие жизнь исследованию бытия нашего, однажды начинают веровать. Люди не столь ученые, но себя к оным причисляющие, такого остро не разумеют: как может человек прогресса верить во всякую трансцендентную чепуху? Но то — бахвальный атеизм, свойственный категоричным юнцам или не шибко мудрым мужам. Ибо воистину ученый деятель однажды заходит в своих исканиях так далеко, что сознает: столь соразмерный, симметричный континуум, юдоль правил и связей между всем сущим, подобие геометрическое микрокосмов и макрокосмов — есть царство Принципа, не Хаоса. Пускай даже чертоги оные оживотворены простой случайностью, формирование это — не что иное, как Чудо.       Ехидный, наглый и желчный ведьмак Хемлок мало общего имел с учеными. Но право, что может быть комичнее, чем рубака, умудренный литературой? Он соображал и допускал, что есть в мире нечто необозримое, Всевышнее. Возможно, даже питал к этому скептически покорное уважение. Но также ведьмак соображал, что представляет собой культ Вечного Огня. Культ жестокий, не приемлющий неповиновения, взращенный на крови. Ничего со священным учением эта организация не имела. С вымоганием денег, именуемым индульгенцией, с пристрастным сожжением, именуемым карой еретиков — имела. С законами небесными — нет. На жестокость ведьмак не привык отвечать уважением.       Хемлок бросил взгляд в окно на дождливые тучи, затем закатил глаза. Шрам искривился в злобе. Разразился гром.

* * *

      «Есть вещи те, что надо отобрать. Гласит закон: все возвращается стократ. Злой рок сменяется добром. Когда-то. Я не жду. Сейчас мне аккурат кое-что надо, и я его верну. Мой медальон».       Аристократы столь ценят окна без решеток, что их совсем не заботит опасность проникновения. Неочевидный недостаток богатства. Я снова балансирую на карнизе за углом арки и выжидаю момент. Суровый рык мужчины в летах и генеральских латах оглушает комнату.       — Подставить меня хочешь, жиртрест?       — Инцидент в поместье де Ридо складывается в наших исключительных интересах. Соответствующие документы приведены к уничтожению вместе с гнусной крысой, верной Фергусу. Пускай, последнее и произвело чуть больше шуму, — я узнаю ноты пряного педантичного голоса. Идрисс ван Шивард. — Не инициируй я обозначенные события, тебе пришлось бы выжидать подходящего момента месяцами. А ожидание в нашем деле — тлетворно.       Я вглядываюсь в стекло ставней напротив и вижу бледное отражение лысой головы с бородой. Его руки в крови, но рык успокаивается:       — Эмрейс у нас. И императорский отпрыск тоже. Дивизия Ард Феаин заняла Золотую Башню, потери минимальны. Под моим влиянием бригада Импера быстро присоединились, несогласных преторианцев устранили.       — Сколь чудесно складываются перевороты, когда армия на вашей стороне. Досадно лишь, что то же самое не скажешь о простом сброде. Но для этого старый Шивард припас еще один козырь.       В отражении стекла улавливаю отблеск из-за пазухи. Это ведь...       — Медальон Змеев?       — Выродка видели в имении де Ридо. Скоро пойдут лишние разговоры. Вели твоим людям подобрать на улицах оборванца без роду и племени.       — К чему?       — Остаточный принцип. Чтобы стать народными спасителями, нужен мучитель, от которого мы будем народ спасать. Легитимизируем корону возмездием.       — Мстим за голову, с которой и сняли венок?       — При любой смене власти кто-то должен остаться позади. Показательное сожжение в Большом Амфитеатре.       — Одной поджаренной Змеей не отделаешься. Люд обозлится на всю Школу, а Школа — на нас.       — И к лучшему. Приведем к осуществлению священный избавительный поход. Супротив...       — Неугодных свидетелей, — подхватил лысый мужчина. — Начинаю мыслить канцеляризмами, как ты.       Генерал засмеялся, подошел к окну и стал вытирать кровавые руки о шторы. Огонь потрескивал в камине. Ветер завывал бешенством. Шивард крутил медальон в руке. Быстро или мучительно, Хемлок?       Некоторые вопросы не нуждаются в ответах.       Часть осколков стекла врезалась в чешуйчатую перчатку, остальные полетели в лицо предателя-генерала. На его лысине отпечатался мой ботинок.       С солдатом разберусь позже. Мне нужны глаза этого педантичного отребья. Мне нужен его канцеляритный язык. Мне не нужен холодный расчет. Мне нужна его кипящая гноем кровь.       Вопреки всеобщему заблуждению, часами заострять меч за точильным камнем не имело особого смысла: в открытом бою он тупился после первых двух ударов, когда металл встречается с металлом. Заострять кинжалы смысл имело.       Я вгоняю левый клык в его плечевую артерию. Пригвождаю это жирное тело к гобелену с пейзажем Города Тысячи Башен. Я смотрю в наливающиеся ужасом яблоки глаз — запихнуть бы их в глотку жареной свинье. Медленно упираю кончик правого клыка в живот, знакомлю сталь с мясом и направляю вверх. Слежу за углом и направляю кинжал в движении, чтобы рассечь потроха. Вгоняю клык так глубоко, чтобы даже я сам не смог достать это лезвие. Гарда упирается в дряблое пузо. Острие норовит вынырнуть наружу где-то между верхних ребер.       Медальон. Мой. Забираю.       Пульс гонит жар по жилам. Бешенство собирается звоном в ушах, но вместе с ним я слышу звон доспехов бригады Импера. Они выламывают дверь, чтобы прийти на помощь неразделанной свинье и генералу, заклейменному моим сапогом. Не успеваю придумать план. Дерево с изысканной резьбой разлетается в щепки. Солдаты проталкиваются в дверной проем, как осы сквозь леток улья. А я не могу вытащить кинжалы. Мои клыки застряли. Быстро смекаю: серебро не чурается и людей.       Я опрокидываю перед ними стол, пока выуживаю двуручник из-за спины. Рой рассеивается, но быстро заполняет помещение. Отстегиваю ремень с плеч, когда первый кацбальгер вспархивает из толпы, пытаясь меня ужалить. Успеваю, встречаю его гардой, я проскальзываю, я бью ногой в щит. Отступаю. Осы строятся в подобие «черепахи» — с поправкой на масштабы комнаты, оттесняют меня от окна. Отступаю, спотыкаюсь о стул. Помещение стремительно кончается. Колю между щитов-павез, колю в стыки лат, но третий укол уходит на всю глубину. Меч теряется, я — медлю. Оса еле дотягивается, проходит жалом мне по-над бровью. Я ошибся — и теперь вижу кровь.       Отшатываюсь. Жар камина кусает спину. В следующий момент моя рука взмахивает фитильком над пламенем, и сверток Танцующей звезды теряется среди гурьбы. Мгновение. Громыхает — душно, дурно. В нос бьет запах жареного мяса. Кто-то падает, кто-то еще стоит. Дышать нечем, но мне нужен лишь еще один вдох.       Мои ноги отталкиваются от портала камина, я вскакиваю на щиты и перемахиваю в другой угол к окну. Бросаю взгляд на толпу: солдаты торчат в стороны, как зубцы частокола. Спасительный ветер обдает меня. Я почти у цели.       Звон лат, крики солдат, треск камина и трещание половиц, вой ветра и завывания раненых, все это скоро останется позади, и все это единовременно заглушается звоном в моих ушах. Нет пульсации в перепонках, нет жара в жилах, чувствуется лишь, что глаза начинают ловить темноту и обливаются слезами.       Мой висок встретился с четырьмя позолоченными костяшками вороненой офицерской металлической перчатки. Она не из бригады Импера. Теперь понимаю. Не стоило оставлять предателя-генерала у окна. Живым. Кровь из раны над бровью продолжает хлестать. Смешиваясь в моих зрачках, надо мной постепенно возвышается и лысина, и борода, и две дюжины ос в латах, и гобелен с Городом Тысячи Башен, и клыки, торчащие из Идрисса ван Шиварда. Палитра окрашивается гранатом. Я тону в кармине.

* * *

      Дождь тарабанил. Братья за окном монастыря носились, как рой муравьев, стали теперь укрываться своими плащами. Скоро и у меня такой будет.       Карминный.       Все первостепенные мысли казались столь незначительными лоскутками, планирующими, как волоски со стриженой головы.       «Чего пялишься?» — буркнул зловредный ведьмак.       Как его там кличут… Хэлмок, что ли?       Я моргнул пару раз. Что-то желал сказать, несомненно, значительное. Дескать, ряд ключевых мотивов, факторов, что ли… «и ты, Хамлок, один из них» — так дело начиналось. Глаза чешутся…       Извилины пытаются изловить какую-то идею. Изнеможенно блуждают в изрытых закромах сознания. Звякнув ржавыми петлями, дверь затворилась.       Ведьмак удостоверился, что зрачки брата Якова все еще покрыты едва заметным гипнотическим блеском. Запах стоял затхлый, огуречно-перцовый, солоноватый. Бесы шмыгнули из ноздрей и побеспокоили пыль на стеллажах кладовки. В стенах аскезы и богобоязни потчевали соленьями, а лежали они здесь. В ногах же лежал бездыханный культист.       Боги, ему лишь бы поесть! Тунеядец. Ведьжмины эти, поголовно безответственные. Я это думаю. И милсдарь Хэклом тому — прямое подтверждение. Моргнул еще пару раз. Виноват, какой он милсдарь? Так, просто… «сдарь». Мне больно нужно, чтобы ты кое-что увидел, везьмак, я сейчас скажу кое-что очень тебе важное, почти что вспомнил. Выслушай:       «Реструктуризация у нас».       «Ты не помогаешь, Яков».       Хотел сказать-то не это я, наверное. Клянусь Храмовым островом, если б мысли не путались, я б по-другому управился.       Банка отправилась на полку, другая причмокнула и завоняла уксусом. Змей повыдергивал из закрутки содержимое, оставив только жидкость. Красные перцы поквакали по полу. Хлопнула еще одна банка.       Хлопок, о! Помню. А до него выкрик. То гроссмейстер, как-то, кричит что-то, дескать там: «Орден защитить вы, — мы, братья, то есть, — клялись мне на крови», и дверью так «хлоп». И Розарий, Роза, приятель мой, страж справедливый, так ко мне воротится протяжно: «а я пакт кровавый не заключал…», фыркает важно.       «У-у-у».       И тут начинаю думать — не сейчас, дело минувшее, тогда было: истинно, кровной клятвы, к примеру, нет уж при каждом орденовце, это переизбыток… пережиток, в смысле, прошлого. Мейстер наш — сам не знамо того — наделил куда меньшей нас, рыцарей, привязанностью, верностью перед собой — непосредственно — и справедливо, выходит, в головах новых набранных — неофитов, то бишь — охоче твердость царит к идее, не к человеку. Стало быть, лидер — один, но с орденом не един…       Стой, ты что делаешь?       Аспид из Сарды отстегнул с плеч широкую кожаную портупею. Она препирательски зашуршала, возмущенно позвякала и издала несколько дискуссионных скрипов. Участниками спора стали множественные ремни-держатели, веревочки, похожие на трубки, узелком стянутые кисеты и внутренние отделения перевязи. Больше она походила на сложенный футляр хирурга — близкое к истине предположение. Ведьмак развернул внутреннюю подкладку, она явила ряд утонченных инструментов. В рулоне лежали цапки, кюретки, зажимы, пузырьки и даже свечи. Змей поддел колечко, вставил внутрь флакон, соорудил из щипцов небольшую треногу. Стало ясно, что портупея являла собой переносной алхимический набор.       Говорил брат Евграф не лезть, лодку не качать. Где я теперь? Моргаю и мямлю. Но бывает как: кивнешь, а внутренне мыслишь иначе, только чувствуешь, что проку нету разъяснять. Евграф — безнадежный мечтатель. Утверждает, что братьям — нам, то бишь — им следует действовать рыцарски кротко. К нашему делу — представьте — помянуть неурядицы в рапорте, або составить шаблонную резолюцию, по крайности выдвинуть вотум — претензию, прямо скажем — и ожидать удовлетворения. Слова умные, но плоды надежд не пожнешь. Притязания твои, Евграф, восприняты будут, равно мятежу. Посему у меня другой План, так я думаю, так я помню… и ты, Хемлох, его весомая часть. Ты чего мастеришь, кстати, там?       Трубка вилась из банки и подавала уксус. Пузырь начал тихонько булькать от пухлой свечи, гревшей дно. С покашливанием и крайней неуклюжестью ведьмак сдвинул в сторону шкаф и протиснулся к стенке. Он содрал ланцетом известь со стен.       — Интерес-с-сно тебе, Яков? Молчишь как рыба, а глаза умные такие, стрыга. Хвала монастырским строителям за побелку — сий calcium equum содержит химический купорос.       Моргнул дважды. Я о чем?       Гроссмейстер Рудольф Валарис, муж старого покроя. Приказы мы выполняли, значения вы не объясняли, так долго вы не объясняли ничегошеньки, что мы начали сами все себе объяснять, так давно это все уже, что о приказах себе мы объяснили, и решились… только глаза так чешутся-то.       «Ну и вонь. Вас тут вообщ-ще кормят?»       Тише ты, Хэмлол. Это не я один думаю. Мы с братьями обсуждали, в дормитории я говорил. Оружие веры наше отдельное — единство, но единственное дело верное — отделение… Мысли путаются, как мухи в мясе, в общем, отчуждение от тех неправд, что насадил Рудольф. Прижать, показать всю крайность, иначе нами пренебрегут. Покажем, что не можно, так я думаю, отсюда и План.       Разбойник взял меня за плечи с нашивкой Белой Розы, повернул к себе и взъерошил волосы в ожидании ответа. Как беспардонно! В гладком полу увидел свое отражение — прическа «горшком» стала прической «гнездом». Слушай сюда, Хемлок! А затем ведьмак чертит что-то пальцами, и все тут. Моргаю. Смотрю.       — Хвала монастырским строителям, что белили без энтузиазма, — ведьмак наклонился, просовывая блюдечко под полкой, и выковырял из угла каморки плесень. Поднимаясь, случайно треснулся башкой.       «У-у-у-у-у-у».       Кто это сказал? Не Хэмлох. Вроде и не я. А? У ведзмина в животе урчит, вот оно чего. Конечно. О… Неловко аж, громко что так. Никогда не видел, чтобы ведьмаки ели. Только пьют вечно, так я думаю. Точно, кормят ли нас? Он спрашивал за это, вот чего… А кормят? Ну, смотри:       «Все согласно расписанию», — сам не знаю, что говорю.       «Ты великолепный собеседник, Яков. Я сразу это заметил. Жаль только, что Аксий арканит лишь таких тугодумов, как ты».       Да я бы подробней сказал, не будь твоих фокусов! Несправедливо. Я же пытаюсь. Пытаюсь… Переадресовать, ну, склонить. Себе на пользу тебя, ордену на пользу тоже, Белой Розе той же, хотя какой белой, так, подвявшей…       В поисках серы ведьмак решил не идти далеко и поковырял в ухе. Субстанции были смешаны на полке между огурчиков и корнишонов и отправлены под медленный огонь. Пятясь, Аспид случайно вступил в поквакивающий мокрый перец.       Утопая в чем-то, похожем на болото, слова приглушенным эхом квакают в липких лужах сознания, в чем-то, что привычно зовется «мозгом». Но я вылавливаю этих рыбин, сопротивляюсь.       Что, если мейстер, магистр, мессир наш — он есть главная угроза единству? Это главное положение Плана, помню. Не вотум у нас, ультиматум, что уж там, вот он — План. Мы будем воздвигать идею, концепт супротив слепых присяг, вовлекать первым делом молодых, новобранцев, против престарелых клоак. Черт, глаза чешутся так…       Как мало ты понимаешь, ведьмак. Не знаешь, к примеру, что в скриптории никого сэр Валарис не вызвал. Что следовало лишь увести Патриса, дабы подцепить истинный улов на крючок. Не знаешь, ведьмак, что нам сгодишься именно ты, и осталось лишь тебя подтолкнуть.       — Скорее всего это приходит с получением медальона, и лишь с утратой оставляет тебя, — бурчал ведьмак самому себе. — Другие называли это вроде Чутьем, хотя с запахами оно имеет мало общего. Ты не чуешь, ты чувствуешь. А я чувствую кровь, — с последним словом кулон Змеи на шее, показалось, нервно звякнул. Гадюка обернулся к треноге. — Купорос, квебрит, аер — в равной пропорции каждая, — постучал пальцем по стеклу, колыхнул кипящую взвесь. — Вы отобрали клыки, но никто не отнимет мой яд.       Поглядел на тусклый огонек свечи и начал наговаривать по памяти подсказки Зеррита:       — Пока грелось пепелище, ты не чуял запаха гари…       Мрак, пафос, дурость, я же пытаюсь тебе сказать, ты слеп совсем, точно. Но слепых, знаете, склонять еще проще, равно как обращать неокрепшие мнения в пользу. Отложить План? Нет, мы страх пред бунтом притупим, поймав в бурное шествие, из которого выхода нет. Те, кто растерян, будут подхвачены в середине, движимые авангардом уверенности и прижатые арьергардом численности. Сплоченность подкрепит родство новобранцев. На суверенном уровне, значит: как набожных реданцев, с ценностью с общей, с верой в яркое, Вечное Пламя и с колоритом красной тряпицы, украшенной белым петухом. Реданцы — справедливо, особо активное огниво: под возгорание мнений богобоязни, ляжет символ единства и неприязни, единства перед Огнем, неприязни во всем остальном.       С тобой, Хемлок, другое справедливо. Ибо хоть и кичитесь, что нет, все вы, ведьмаки, строите из себя героев. Я лишь покажу: к думам пришагаешь ты сам.       Ты чего? Как по щелчку встал, а-а, достал пузырек и осушил. Морщишься так по-детски после залпа, честно. Хотя, может, оно из-за уксуса. Собирай свои манатки, вешай, да поскорей. Что ж, ты, ведьмак — наш нежданный зачинатель, наш кремень и кресало, ты тот, кто высечет искры, подожжет лепестки и обрубит на розах шипы. Увидишь то, что я покажу, и тогда трут возгорится.       «У-у-у-у-у».       Опять голодаешь, бедный? Из тебя ищейка хуже, чем из дворняги. Змеиными зрачками худее видно, чем обычными? Ладно, тыкнем носом тебя во все беды, Плану оно не вредит… Еще одно «у-у-у». Стойте, это уже живот мой. Я моргнул пару раз. Глаза так чешутся, так…       — Все согласно расписанию, сам говориш-ш-шь? Нестыковочка. Будь у вас расписание, ты бы уж точно не голодал.       В конце концов, Гадюка был не глуп, давно приметил, что звона-то за весь день не звучало. Да, очевидно, трапезы, как и молитвы, и прочие процедуры в монастырях регулировались именно звоном. Могла быть поломка, неисправность, порванная веревка или треснутый материал. Змей предпочел повременить с выводами. Если нет — лишь одно. Если нет… Хемлок-Гадюка предусмотрительно подготовился.       «Подавайте и силки, и петли. А змея покажет, как она умеет извиваться».       Он ощутил, как каждую мышцу тела последовательно одолевает спазм. Эликсир Вирга начал впитываться в кровь.