Глава 4. Порог забвения

      «…Когда неизвестный применил колдовство соматического характера, вахмистр кардинально переменился. Солдаты поняли это по внешним признакам. Командующий потребовал отпустить незнакомца без выяснения обстоятельств, что вошло в противоречие с его же приказами ранее. Со слов ратника Яцека, замечено было, как комнату объял на миг зеленый отсвет. Согласно ратнику Конраду, речи вахмистра явственно окутал особый дурман, ибо, цитирую: «…не в пример, обычно-то начальник бранится почем зря, и тако же грязно, как свинья». Последнюю фразу предложу опустить.

      Смею утверждать, что названные служащие проявили ответственность и высшее мужество. В ситуации далеко за пределами ординарной их неповиновение самосудом считаться не может. Требую снять с ратников обвинения за побои и признать дело закрытым».

      

(Граф Кобус де Руйтер, полковник реданской армии)

      

      «Рубец видишь? Никогда, зараза, не складывай Аксий в толпе».

      

(Хемлок из Сарды, ведьмак Гильдии Змеев)

             — Новые шрамы охотника красят?       Дружескую насмешку встретила лишь уродливая улыбка: свежая рана исказилась вокруг глазницы полумесяцем. Усатый Кольгрим взглянул на эту гримасу, отодвинул скамью, перешагнул и грохнулся на сиденье.       — Не хочешь, не рассказывай, — просунул колени под низкий стол.       Принимая пиво от разгоряченной виковарской официантки, он начал излагать. Когда Кольгрим заводил рассказы, не следовало перебивать.       — Старшие талдычат, мало нас осталось. Ага! Ведьмака на шляхте повстречал, и не хухры-мухры, с грифовым медальоном. Диковина! Ниче, нормальный мужик. Только летячка у того пол-лица изъела, ну, эта, оспа-воспа. Видать, не нас одних, Змеев, бракованными штампуют, а, Гадюка?       Молодой Хемлок фыркнул, неосознанным жестом прикрыл шрам по-над бровью и тоже принял напиток. С годами Кольгрим растерял образованность, зато приобрел — а может, перестал скрывать — свойский говор. Кажется, лирийский.       «Перетерпеть, — думал Хем, — сначала глупые смешки, затем спесь. Главное, чтобы твои усищи не дошли до эля…»       — Таки-так гриф мной заинтересовался, даже лимонной угостил. Г-рит, Волков видел, Котов видел, Випперов — не видел. И давай выспрашивать дурости всякие: правда, мол, Змии вслед за усатыми, этими, полосатыми до душегубства докатились? Честный люд за червонец режут? А я на вопросы вопросом и отвечаю: серебряный меч мне на что? Чтобы дух... не только испустить, но и изгнать из него всякое — посмертно? Ха-ха-ха!       «Вчера должен был на потеху нильфам болтаться на эшафоте, сегодня — пью пиво с другом. Может, — допустил Хемлок, растирая рану, — жизнь не так уж плоха».       Они звякнули металлическими кружками.              

* * *

      Мелкие зазвонные колокольчики неаккуратно покачивались на ветру. Тень от колокольни креванского монастыря падала на внутренний двор. От костров, сызнова разведенных после утреннего дождя, до верхушки башни доносился едкий дымок и характерный запашок. Хотелось не только воротить нос, но даже щурить глаза. Паутина цепочек, контролирующих колокола, едва ли не сковывала ведьмака. Если задуматься, в их причудливом сплетении было что-то зловещее, веявшее комнатой пыток. Хемлок постарался не задумываться. Пару раз щелкнул по колокольчикам. Те издали легкий, высокий тон, подтверждающий полную исправность инструмента.       Перед тем как заключить, Гадюка обернулся к сержанту, дабы освежить заклинание. Сам Яков странновато подергивался, должно быть, от голода или холода. Злоупотребление магией давало о себе знать: пришлось несколько раз помять сухожилия, хрустнуть запястьем, чтобы унять жжение. Ныл, вероятнее всего, шрам — средней глубины рубец на левой руке, полученный в прошлом месяце. А под ним уж наверняка саднила еще более старая рана: не хотелось знать, какая.       — Дурноват ваш монастырь, коли все про звонаря забыли...       Хемлок из Сарды изрек это особенно злостно, сам себе диву дался. Он ненавидел Аксий. Терпеть не мог боль в руке и шрамы, оставшиеся поверх шрамов. Ненавидел цепи, веявшие допросными комнатами, ненавидел дым костров, щипавший глаза. Порой ненавидел Кольгрима и ту встречу в таверне. Но больше всего он ненавидел саму память.              

* * *

      «Память — подлая вещь, ты помнишь то, что не хотел беречь. Ты помнишь все, что стоит позабыть: и весь тот стыд, и камни те, которыми забит, и то, чему уж лучше никогда не быть».              Император Торрес, первый из династии Эмрейсов, имел особую слабость к людским страданиям, и преуспел передать это по наследству. Перед кончиной Его Величество наказал соорудить прямо под дворцом пыточные — поистине величественные. Прокопченные залы являли в масляном свете фабрику истинной и чистой любви к истязанию; страсти к причинению неизлечимых, но не смертельных увечий. Этажи темниц уходили в глубину, а балконы их образовывали своеобразный внутренний двор. Злобная архитектурная издевка над амбициозными мещанами и разночинцами в немилости: чувствуйте себя, как при дворе, куда так стремились. Экспонаты в этой коллекции пестрили от самых примитивных колодок и дыб до «двимеритовых дев» и диковинных экземпляров хакландского бамбука, предназначенного для пытки с прорастанием насквозь. Вопли наполняли каждое мгновение, доносясь из разных подвалов, создавая впечатление проклятой ярмарки, где каждый рвет глотку, лишь бы не допустить тишины. Было в этой мучильне и нечто особенное, разрушающее саму душу. Единственная стена насмешливого внутреннего двора, незанятая клетями, бестрепетно удерживала исполинское зеркало, протянутое на все десять этажей пыточных. Словно жуткий драматический театр, зрители занимали свои ярусы, ложи и бельэтажи, одновременно играя друг для друга на зеркальной сцене. Чем ниже ярус, тем пуще пытки в соседних комнатах, и тем лучше видно, что творится в партере. Когда обжигаешь холодный булыжник темницы собственной кровью после «выступления», когда пытаешься затянуть раны меж визитами постановщиков-палачей, покоя все равно не видать. Ведь покуда мучат не тебя, а братьев твоих по несчастью, ты видишь это в отражении. Театр Зеркал — так называли императорскую темницу.       Я лежал там, вплотную к низам. К месту, где из людей выдирали саму душу. Где земля пробовала вкус человеческого мяса, где стены знавали лишь цвет человеческой кожи, вывернутой наизнанку, а лампы привыкли освещать органы, обычно находящиеся внутри. Страшнее, что я был не один — они пленили еще одного Змея. Сквозь тьму и гниль невозможно было различить, кого именно, а хриплый голос после пыток огнем не походил ни на одно существо, знакомое мне.       Ведьмаки могли выдержать многое. Оклематься от жвал эндриаги, вцепившейся в шею. Зарастить распоротую грудь от лапищ неккеров, оставив лишь шрам. Пережить отравленное жало мантихора, испаряющее кровь прямо из вен.       Так уж повелось: мы, хладнокровные рептилии, предназначены для переживания смертельных увечий, доведи нас до крайности — и мы не преступим порог забвения. Зашипим у его дверной ручки, завертимся перед проемом и ускользнем, вновь возвращаясь к жизни. Но никогда не приходилось еще вслушиваться в беспрерывный манящий стук на той стороне. После боя всегда следовала медитация. После пытки в Театре Зеркал передышкой была лишь новая пытка.       Ходит поверье, что самая страшная смерть — это смерть в огне. Заплечных дел мастер знает, когда остановить пытку, а может и сам утомиться в процессе, но коварная боль от беспристрастных языков пламени нескончаема, они хлещут кожу безучастно и нестерпимо. Живые среди тех, кто возвращался из партера, рассказывали о «Кострище». А мертвые, обугленные тела с выжженной — едва различимой — гримасой исступления являли сущность Кострища во всей красе. Я радовался, что меня не коснулась эта судьба. Лишь краем глаза, единожды в своей ложе я увидел работу безличного палача природы, и этого хватило. Тело того горе-ведьмака, мокрое и язвенное, извивалось, как уж на сковородке. Руку его удерживала имперская цепь и опускала в Кострище, как тушу в мясной лавке. Я видел, как он пытался вылезти по звеньям, но те раскалялись и обжигали кожу. Когда жертву снимали с цепи после пытки, на руке, прожженной до кости, оставалось огромное клеймо от обода. Знак Кострища, так называли его те, кто выжил, нехотя пряча запястье. Ужас как мне было страшно, что однажды там привяжут меня.       Как я узнал, что то был наш Змей? Палач сам сказал. Если б выродок не подписал признание, я последовал бы в партер за ним. Но этого дня никогда не наступило. Когда слабака во второй раз привели к Кострищу, многие ожоги на нем затянулись. Но только тот сызнова увидел пламя — и сломался. Несмотря на гомон ярмарки мучеников, я услышал, как он сдался. Всего пара фраз, они саданули мне по ушам, отзываясь среди стен партера. Я четко помню эти слова. Предатель предпочел прекратить мучения. Признать вину всего нашего цеха взамен на его жалкую, быструю смерть. Трусливый мерзавец подтвердил все обвинения, правдивые и ложные, согласился со всем, что вешали на Змеев, лишь бы поставить ту чертову подпись и отправиться на покой.       Будь я на его месте, этого бы не случилось…              В это мгновение ведьмак Кольгрим шумно прокашлялся, прерывая рассказ о своем путешествии в Театр. На темных усах его осталась пена — он подавился элем. Вечерами тесная таверна «Звездное небо Лок Грима» была обставлена каганцами, и оттого каждый край хибары с низкими потолками пропах жиром. Они сидели в углу не первый час, нос их забился и более не чувствовал вони. Бородатый ведьмак подвинул оба меча ближе к себе и снова отхлебнул из кружки. Собеседник сидел в ожидании рассказа, пристально смотря такими же змеиными глазами. И тогда хмельной Кольгрим продолжил:       — Вскоре после случившегося меня перевели в ярус повыше, и визиты мучителей проредились.       — Видимо, за ненадобностью, — добавил слушатель шепеляво.       — Исхожусь ядом предательства, лежу я в темнице, значит. Шагает как-то вдоль нашего бельэтажа дворянин... э-э, в сапфировом жакете, уж не знаю, что он делает в Театре Зеркал, но, представь себе, роняет ключ прямо у моей клети. И глазом не повел!       — Взаправду? Видно, это не совпадение.       — В таких обстоятельствах, братец, не думаешь о мотивах да причинностях. Не иначе, само Предназначение я поймал тогда за хвост. Нырнул по коридорам и попал прямо в каптерку, один мой единственный меч чудом нашелся среди барахла, хвать его — и деру дал под полной луной.       — А что до предателя-ведьмака?       — Поглядел бы я ему в глаза, — Кольгрим икнул. — Сказал бы, что он самая гадкая гадюка из всех, что я знал. Не обессудь за каламбур, Хемлок. Не знаю я, что сталось с тем ведьмаком.       Хемлок по прозвищу Гадюка скрипнул зубами, смотря на пьяного Кольгрима. Взаправду пьяного: видно, не все мутации прошли с ним успешно, ибо хмелел его друг после жалких двух пинт.       «Будь ты на моем месте, этого бы не случилось, — подумал Хем, — ты издох бы на первом же погружении в Кострище с такими хворыми трансмутациями. Слишком ты, Кольгрим, остался человеком.       Знаешь, я тоже четко помню те слова в партере. Каждое застревало камнем в горле и оседало непереваренным где-то вверху желудка. Когда ты смотрел и судил, я эти слова говорил в лицо палачам».       Опершись о стол перчаткой, Хемлок невольно размял левую кисть — уловил фантомную боль от цепи. Знак Кострища отозвался совсем свежими воспоминаниями, беззабвенными деталями событий в дьявольском Театре Зеркал.              Память — подлая вещь. Счет времени тогда потерялся, стоны боли давно превратились в шипение. Его притащили в партер двое. Болевой порог давно был преодолен, зрачки тряслись, расширялись кругами и сужались вертикалью в панике, а взор помутнел так, что он не мог видеть дальше собственных рук. Хемлока принесли к роковой пытке во второй раз, бросили на землю подле цепи. Он не боялся Кострища. Попытался приподняться и увидел противно знакомые сапоги.       — Допросы с пристрастием — это моя страсть, — хмыкнул болезненный сиплый голос, сохранивший, однако, остатки пряной изысканности.       «Быть того не может».       Древесные угли, постепенно накаляясь, усиливали жар костра. Представьте, как хладнокровная рептилия подползает к дверному порталу забвения.       — Видите ли, уважаемый ведьмак, смена власти — дело трепетное, нуждается в опорных точках. Мы могли бы умертвить вас перед толпой зевак, чем обязательно займемся вскоре...       Мерзкий хрип прервал тягучие обороты Идрисса ван Шиварда, он схватился за плечо. Выглядел нильфгаардец дурно и помято, постарел даже на лет пять, но продолжал держать статную наружность: видно, то было у него в крови.       Крови, которую Хемлок осатанело возжелал выпустить.       — Но найдутся и люди искушенные, коим простой возни на площади покажется мало. Им нужны факты, оцарапанные пером, им нужна бумага, промокшая от сажевых чернил. И здесь важна скрупулезность. Требуется заполнить, — хрип, переходящий в цитирование, — правомерную форму вины, олицетворенную в емком и безынтересном признании, здесь, внизу пергамента.       Свинья, необъяснимо пережившая свежевание двумя кинжалами, переварившая острую сталь, словно бы просила добавки. Ван Шивард сдавленно кашлянул и достал бумагу.       «Как мог я его не убить? Не взаправду все это…»       Палачи копошились вокруг, готовя Кострище. Цепь объяла левую кисть ведьмака, готовясь срастись с ней в накале температур, печатая знак-клеймо. Представьте, как змея кривится кольцами при первом дуновении могильного ветерка, хладно тянущего от двери.       «Я старался не выдать себя, бросил взгляд на него лишь единожды, в самые зенки той гниде — но он увидел. Увидел в моих глазах страх».       — Батюшки, наш убийца что ли принял великое молчание монаха? Покоя сердечного главная добродетель… — издевательски мелодично просопел, обращаясь к стражникам. — Язык тебе никто не вырвал. Отчего ж тишина? Ты, ясно, превратно оцениваешь обстоятельства и кондиции. Пожалуй, даже мнишь себя героем, великомучеником ли? Я скажу тебе очень страшную вещь, ведьмачок. Навостри ушки.       Идрисс наклонился так близко, что я почувствовал вонь из его грызла.       — Даже если ты не сознаешься. Даже если окочуришься здесь от болевого шока. Сгоришь заживо, аки чертово яблоко, спутанное с углем. Или перегрызешь цепи, стерев свои змеючие клычки в шелуху, да сбежишь. Это ничего не изменит. В соседней клетке валяется твой сородич — прожжем волдыри в труху этому голому гаду. Сгинет он — так найдем горемыку, окрестим его Змеем и четвертуем взамен вам обоим.       Где-то поблизости, в одной из клетей сейчас и впрямь изнемогал собрат его, ведьмак Кольгрим, изнемогал и вслушивался, но мало что, должно быть, мог слышать сквозь шум геенны огненной. При иной подаче сие сведение воодушевило бы, внушило стойкость, но в речах Идрисса загадочный Змей преобразился в очередную горючую угрозу.       «Как он выжил?! Я не сумел…»       Сложно было отличить, человек перед Хемом, покойник или морок. Каждое слово эмиссара ван Шиварда сипло отдавало мертвечиной. Он достал из-за пазухи что-то блестящее. Казалось, оно дрожало от страха, помещаясь в этой жирной ладони. Свинья дразняще подкинула металлический предмет с переплетенным узором.       — Это искал, аспид? Посмеемся вместе, как твоя жженая кожа прикипит к медальону под укусами пламени, — мерзко сковырнув, он стиснул цепочку на моей шее.       «Я трясся, и медальон сотрясался со мной».       Представьте, как безжизненные створки содрогаются от стука, и каждый удар отзывается на озябшей змеиной шкуре. Уступи, внемли велению зова.       — Твои страдания — сухой плевок в Кострище. Содеянного не обратить. Не силься боле, великую доблесть для Школы ты уже совершил. Когда до абсурдности одиозно облажался, скомпрометировал Гортур Гваэд и лично спровадил их всех на плаху. Твоя самоотверженность им сейчас как мертвому припарка. Ты не погибнешь мучеником, скажу прямо, ты до конца жалких дней останешься виновником, зачинщиком и корнем зла, как ни юли. Точка невозврата — она вот.       «Как…»       Представьте, никто не учил гадов так долго вслушиваться в этот мертвенный стук. Граница, край, излом. Порог.       — Я не даю тебе выбор. Воля твоя — сухой плевок, испарившийся в терпком пару. Нет здесь хорошего, плохого, нет и двух расхожих зол, лишь нечто третье, забитое, малодушное и подлое. Скажу покороче. Убожество, сколько еще ты будешь играться со своими нескладными грезами?       «Вот он, мой порог забвения».              Из некоторых воспоминаний хочется вырваться, но они все продолжаются. Хемлок из Сарды вспоминал каждое слово. Каждое. Смотрел в пустую даль таверны, пока Кольгрим рассуждал о будущем, прошлом и высоких субстанциях, о которых принято рассуждать за кружкой огненной воды.       — В харю бы ему дал, во, предателю этому. Ведьмаком такое стыд звать. Мастер Ивар указал подвезти оного к Крепости на суд ведьмачий, но как пить дать не удержался бы я да прищучил.       Хем встрепенулся:       — То есть как мастер Ивар? Ты был в Гортур Гваэд?       — Разумеется, где б я второй меч раздобыл? — Он стукнул по перевязи с серебряным и стальным мечами. — Все изложил учителям, все, как есть. Брат, времена для нас настают темные. Говорят, Узурпатор ордер выписал, имперские бригады уж собираются в походные построения. А наших созывают в Крепость — оттого я тебя и выудил. Где ж ты был все эти недели?       Кольгрим умолк. Разговор принял мрачный оборот, вопрос повис в тишине.       «Промашка. Сдается, Кольгрим ускользнул из королевских темниц куда раньше моего. И впрямь, он поминал, что бежал под полной луной. А мне довелось увидеть небо, лишь когда диск принял форму чесночной дольки. Чертовы две недели разницы. Но грех жаловаться: выскользнул точнехонько у поворота на эшафот, благодаря…»       Бородатый ведьмак прервал мысли Хемлока из Сарды, разрезал полотно тишины:       — Уж прости мою подозрительность, Хем. Право, брат, не личное это. Пару мгновений, и мы посмеемся над энтим курьезом.       Гадюка попытался было что-то сказать, но не успел. Кольгрим всегда был чересчур непосредственным.       — Мне нужна твоя рука. Сними перчатку.       «Есть правила хорошей лжи: можно выдать себя не тем или, к примеру, иначе выставить дела. Можно навязать свои условия или согласиться во всем, что не имеет значения. Но список пополняется».       — Я...       Усатый ведьмак протянулся сквозь стол и шустро ухватил Гадюку за руку. Чересчур непосредственно. Перчатка легко соскользнула, пусть Кольгрим и был пьян. Он прищурился. По глазам все стало видно:       — Что и требовалось доказать! — бородач хрюкнул и расплылся в улыбке спокойствия. — Цепь из Кострища-то, которой пленников держат, след на запястье вот такущий выжигает. Видел ручонку убожества того, не спутаю. Забудь.       Он протянул окаменевшему Хемлоку рукавицу.       — Полноте, довершаю пинту и двинем. Братьев спасать — не жряка на приманку поймать.       Хем взял перчатку. Правую.       Его приятель верно запомнил и прокопченные залы, и колодки, и ложи, и даже жуткий партер Театра Зеркал. Но зеркало…       Кольгрим забыл, что смотрел на Кострище сквозь бестрепетное исполинское зеркало.       Усач запрокинул кружку и влил в себя остатки эля.       «Родной Кольгрим. Ты всегда легко поддавался, а я, пускай в шутку, подло это использовал. Всегда я был неблагодарен и нечестен. Я не смогу. И не смогу сказать, что я не смогу.       Гляди на мою руку, Кольгрим. Как она идет влево, затем наискось вниз. Забывай. По диагонали плывет ладонь вверх, слегка оттопырив мизинец, смотри. Забывай, кого встретил здесь, в таверне. Прости.       Подло черчу злополучный знак, а боль снова отдает в левое запястье. Так сильно, как никогда. Скачи вдаль, без меня. Я не справлюсь. Ибо всегда я был гнусен и лжив».       Зеницы брата-ведьмака объяло стеклянное свечение. Хемлок спешно забросил пожитки за спину и покинул корчму.       Ибо стало ему истинно страшно.              

* * *

      «Существуют такие воспоминания, из которых хочется вырваться, да только они все продолжаются. Каждый раз, когда я использую Знак, меня одолевает неистовый стыд. Впрочем, один черт оно бы случилось. К чему бичеваться? Я сделал так, как было нужно, затем что не было мне места среди Змей. И Кольгрим прав был: так и так — дефектный полуведьмак. Доверили неполноценному миссию неподъемную: получили плачевный, неутешительный итог. Quod erat demonstrandum, как писал Эваккид в «Элементариях землемерия». Мать твою, почему в такие моменты я вспоминаю книги? Благодарствую, Ивар Злобоглаз, покорнейше кланяюсь в пол, о верстах да акрах вы меня обучили, только о природе зла писари начеркать забыли! Тварь ты возвышенная, Ивар. Нет, извиняться не буду. Передержки планирования у тебя приключились. Решил свесить на меня всю беду? Не я, ты оказался в дураках, ты же привел цех наш под монастырь, ты. А ужи бездомные, как Зеррит и брат его — как там? — Эган, блуждают сиротливо по земле мертвой, без крова, без учителя, с устаревшей, выцветшей вековой целью Охоты, ведущей теперь лишь на погост».       Хемлок боялся своих мыслей, но в то же время они сулили покой. Дисгармоничный, нестройный, неумолимый покой. Ему следовало думать о чем-то другом, и любая юркая, отвлеченная мысль бы здесь подсобила. Спасительное дуновение с моря уволокло едкий дым в сторону от колокольни, отгоняя жуткие мысли. Гадюка вдохнул мокрый воздух, пропитанный свежестью. Попытался вдоволь надышаться. Во рту появился легкий привкус железа. И морской горизонт пьяняще повело.       Без сомнений, эликсир Вирга дал о себе знать. Хорошо, что сейчас, когда нет лишних глаз. Хемлок вдохнул глубже, стянул перчатки, стер пот со лба. Вены на руках проступили, артерии так же мутно просвечивали из глубины кожи, совсем субтильной, словно восковой. Так и должно было быть. Значит, наступил первый рубеж интоксикации.       Неудачные, очень неудачные афоризмы сочиняют порой людишки. Знаете ли вы, каково в самом деле ощущать, что твоя кровь кипит? Потолок стал опускаться и падать, морская гладь на горизонте попыталась обменяться местами с небом.       Глаза потеряли фокус, руки сами ухватились за парапет. Тогда вдалеке лучи солнца принялись рисовать мазками отражений и волн фантасмагорические силуэты.       Он услышал голос.       Узнал вскоре сквозь пелену моря фигуру с двумя мечами за спиной. И — вгляделся — знакомые, дурацкие усищи на хмельном лице. Стеклянные глаза отдавали гипнотическим блеском.       — Ты явился к Золотому Солнцу, но затмило его луной.       — Кольгрим?       Усач сохранял покойное лицо.       — Ты стоял у Кострища, да не чуял запаха гари.       — Это не твои слова, — отвечал Хемлок, хотя губы его не шевелились.       Привкус железа во рту усиливался. Знакомое лицо ведьмака теперь обернулось гадкой, бритой физиономией, пересеченной шрамом. Фигура в капюшоне легким беззвучным движением выломала себе пальцы и сковала руки в кандалы. Повеяло уксусом. Зеррит.       — Нашел все, чего быть не должно?       — Мнишь себя прорицательницей Итлинной? В пекло твои пророчества!       — Чья обитель без добродетели, Хем?       — Забудь, кого видел здесь, Зеррит, — руки задрожали, не в последний раз. — Я не помогу тебе. Не смогу. Нет. Ибо всегда я был…       Осознание вырвало из миража едва ли не молниеносно.       Дождь кончился. У трескучего костра ругались трое служителей. Рядом шумно перекликалась пара рыцарей. Из залов эхом доносился беспорядок безразличных голосов. Под ухом сопел плененный сержант.       За весь день, проведенный в монастыре Кревы, внутри и снаружи, во всех помещениях, скрипториях, калефакториумах лишь один Хемлок пытался сохранять тишину.       Безмолвие — есть матерь добродетели. Не бывает монаха без аскезы, а монастыря без тишины, так говорят, и говорят правду.       Не бывает.       Вот, что знал Зеррит. Уразумел теперь и Хемлок. Вот, что скрывала тайность, достойная мифического демона-сфинкса. Эти помещения, коридоры с холодным, вымытым до блеска полом и нервными культистами так старались, но не походили на монастырь. Копия без оригинала. Гадюшник самозванцев.       И ведьмак из Сарды стоял здесь без оружия.       Они сбежали по ступеням винтовой лестницы, не соблюдая ни молчания, ни тишины. Череду вопросов, брошенных невпопад по пути, увенчало лишь тупое, идентичное «да» в ответ.       Да, ведьмак имеет дело с настоящими рыцарями Розы.       Да, с настоящим духовенством Огня — но не с монахами.       Что бы это ни значило, больше допросы с использованием Аксия дать не могли.       Хемлок явился к святыне молниеносца, но там горел Огонь.       Говорят, едкие декокты алхимических испытаний выжигают ведьмакам всякий намек на переживания и страсти. Иной раз сами охотники обращаются к этой идее для отвода глаз, хотя промеж собой и признают негласно, что лишь пускают пыль. Когда что-то случалось с юнцами-змеями, зрачки мастера Ивара всегда бесконтрольно расширялись. Ведьмака Кольгрима, например, от резких звуков пробирала мимолетная судорога. Хемлок из Сарды, в свою очередь, думал, что это обошло его стороной. Побочный эффект обнаружился лишь спустя годы, когда тяготы профессии отразились на ведьмачьем лице. Всякий раз, когда Гадюка становился на шаткую землю, шрамы на его лице наливались кровью.       Он потерял медальон однажды, но не пренебрежет им больше никогда. Медальону следует верить — и двое подступили ко входу в запертую кладовую.       — Знаешь, Якуша. Наш воспитатель по хроникам, Варрит, был совершенно слепой. Потешно, для ведьмака-то? — Гадюка говорил быстро, посмеивался из привычки, чтобы скрыть тревогу от себя самого. — Дабы следить за нашим послушанием, он вывел особый магический знак — Супи́р. И глаз ему было не нужно, чтобы приметить, когда в лектории валяют дурака. Все видел воспитатель Варрит, а наказывал жестоко, и о-о-очень злобно кричал, — Хемлок прошелся пару раз взад-вперед, размял как следует левое запястье. — Но для наших пареньков это был особый вызов, представь? Перед часом лекций мы обрисовывали на спор всю ученическую доску гадостями. Ну не увидит же их с-с-слепой? А мастер Варрит, чуешь, всегда знал, кто виноват. И часто наказывал меня. Долго я ломал голову над этим. А вот оно как.       Хемлок оперся правой рукой на дверь, а левой принялся чертить на дереве сложный знак: два незаконченных треугольника, похожие на песочные часы. В запястье отдала боль старой раны. Она не была ни рубцом, ни ссадиной, ни дробящим увечьем, ни даже переломом, она была застарелым ожогом, пламенем позабытых лет, и сейчас ведьмак толковал это четко. Угольник засветился золотым — заклинание заработало.       — Знак Супир, мой любознательный Яков, проникает и через стены.       Рыцарь с прической горшком проницательно следил за тем, как вглядывается сквозь закрытую дверь ведьмак. Змей был худ, поразительно худ лицом, и видно, так было давно. Шею его оплетали лозы ожогов. Острый подбородок словно бы стягивал кожу всей остальной головы. Длинный, тощий нос болезненно горбился. Под глаза стекали синяки, сильно отдавая фиолетовым, а бледная желтизна лба говорила о возрасте больше, чем ведьмак бы хотел. Есть лица особенно эластичные, они склонны меняться от малейшего искажения мимики. Брат-сержант наблюдал, как лицо Хемлока меняется с напряженного, украшаясь тревогой. Как обзаводится новыми морщинками, отбрасывая больше теней в складках. Как физиономия корчится, обращается во все более неприятную харю. Нет. Напуганную харю.       Серп-рубец вокруг ведьмачьей глазницы проступил кармином.       Хем отшатнулся. Пол был чересчур скользкий, натертый до зеркальности, и Змей чуть не упал. Посмотрел под ноги, увидел едва заметные, смазанные капельки, розовые и алые, оставленные в прожилках плитки. Если разлить, а затем тщательно, хотя не слишком пристально протереть, влага впитывается в кладку и остаются разводы. Разводы крови.       — Теперь, ведьмак, ты должен терпеливо выслушать меня.       Гадюка по-змеиному вытаращился на рыцаря Якова и только сейчас осознал. На сержанта уже давно, даже слишком давно не воздействовал Знак.              

* * *

      В полдень на горизонте показался человек. Он пришел с востока, со стороны города Бремервоорда. Явился, неприметный и мнительный, обошел главный вход стороной. Глубокий капюшон скрывал лицо его, оружие же прочно прилегало к спине: не стукнуло, не звякнуло, когда тот взбирался по отвесной скале. Незнакомец предусмотрительно держался в темноте. Примечал все, чего быть не должно, и лишь пуще затем убедился в своей правоте. От костров веяло запахом тел.       Обрывки разговоров привели его в погреб креванского монастыря. Знакомый храп прогорклого узника, наполнявший казематы, стих. Пленник единственный почуял присутствие незнакомца. Что будет дальше, оба понимали без слов.       Первый рыцарь Белой Розы сполз по стене. Второй не успел разобрать, что случилось. Третьего стражника короткий удар лишил чувств. Бездыханное тело четвертого мягко коснулось пола. Пятого отвлек крик из клетки — этого мгновения хватило, чтобы познакомить рыцаря с шипами серебряной перчатки. Последний бестолково обмяк, пытаясь выхватить меч. Умиротворяющие стоны боли заполнили погреб.       Этот головорез в капюшоне всегда находил худший момент для шутки. Оскалился, стянув со стражника связку ключей:       — Достаточно воды утекло, чтобы спрашивать о Правиле Предвестия?       — Завались и открой дверь, — Зеррит гаркнул нетерпеливо. — Хемлок, Змей из Сарды, знаком?       — С именами у меня плохо, — замок клетки не поддался, зубоскал попробовал новый ключ в связке. — Как выглядит?       — Курчав, староват, шепелявит. Я бы за такого не ручался, однако он за мной — явился. Ты прислал?       Капюшон отрицательно покачнулся. Третий ключ подошел, и металл скрипнул.       — Шепелявого, может, и помню, кто-то из старших был… — в тени мелькнуло недюжинное удивление. — Еще один Змей выжил? А в Бремервоорде сплошная скучища. Надо было ехать с тобой.       Головорез вошел в камеру, наклонился и выудил из-за голенища нож. Некоторое время тишину рассекал лишь шелест постепенно рвущихся пут.       Связанный узник становился все раздражительнее.       — Мне нужны мечи. И я ждал тебя раньше.       — А я накинул времени. У вашего сиятельства в фаворе опоздания.       — Завались, Эган.       На прощание клеть скрежетнула за спиной братьев-змеев. Зеррит остановился над телами стражей, разминая руки. Теперь свет лампады упал на его лицо.       — Что происходит-то, Зеррит? Где настоятель Венцель?       Словно бы жгучей волной, по лицу прошлась тень болезни. Нет, показалось. Прогорклый ведьмак приобрел предельно безучастный вид.       — Здесь нет больше отца Венцеля.       — То есть…       — Его сожгли заживо.       А ведь Эган почувствовал смрад.       — Проректор Фабиан? Братья Авель и Рем?       — Костер в клуатре.       Некоторое время тишину не рассекало ничего.       — А тот белобрысый мальчонок…       — Завались.       Зеррит поднял теперь уставший взгляд на брата. Ведьмака Эгана обступил гул монастыря.       Когда прошлой зимой Эган приволок полумертвого брата к обители молниеносца, монахи приняли их, предложили им кров, не задавая вопросов. Настоятель Венцель не дал ранам Зеррита загноиться, наложил швы. Проректор Фабиан подготовил нужные микстуры и помог Зерриту подняться на ноги. Ведьмакам позволили сохранить свое присутствие в тайне и остаться до того, как сойдет снег. Природа упокоилась, жизнь за стенами замерла. Снисходительный брат Авель заведовал библиотекой монастыря, иной раз разрешая Змеям одолжить пару редких книг. Рем следил за кухней и умудрялся славно готовить даже в зимний пост. Белобрысый Корд, совсем юный послушник, вечно бесился в клуатре, разметая по сторонам снег. Эти люди не заняли особого места в жизни двух Змеев. Они всего лишь оказались добры.       — Мои мечи, — хладнокровно напомнил Зеррит, собираясь покинуть погреб.       Эган попытался совладать с собой. Преуспел, насколько было возможно. Однако попросил брата задержаться. Ведьмак протянул руку, снял одну из лампад, затем отрешенно приблизился к бездыханному стражу. Ведьмак знал, что рыцарь жив, но не сможет встать после удара в висок. Вылил на тело все масло из чаши. Затем начертал знак Игни.       — Белая Роза почитала Креву, — голос Эгана звучал сдавлено. — Рыцарей ведь… встретили с распростертыми руками.       — И те ответили огнем и вилами. Как велит Вечный Огонь. Псы сменили хозяина, хозяин пожелал новые покои.       Багровые языки плясали, тело жутко извивалось и корчилось.       — Пламя все расползается…       Криков не было. Ведьмаки покинули темницу.