Глава 5. Перспективы крови

«Как часто мы, ученые умы, попадаем в сети собственных заключений. Истина — громадная многогранность, норовящая за пределы нашего разумения. Вспомните великий памятник цивилизации, чудом сохраненный до наших времен — скрижаль Ипаруммах из города Лок Муинне: “Illnec dush ra adda me, illnec ra zi, sioni adda!” — гласит 19-я строка.

Горе нам, апологетам науки, ибо охватила всех нас иллюзия — какая ирония! Вопреки гласному заблуждению, термин “иллюзия” отнюдь не имеет связок со Старшей речью. Подобное представление обличает, во-первых, неприкрытое тяготение к культуре Aen Seidhe, во-вторых, тривиальную академическую импотенцию. Полно сводить всякий неясный корень и аффикс к хитроумности эльфийских истоков!

Лексема “illusio” восходит к верховьям Понтара, к забытому в Синих горах языку Вранов; образуется она из корневых морфем “illnec” и “sioni”. Дословная интерпретация означает не что иное, как “болезнь уверенности”.

Согласно представлениям вранских оракулов, иллюзия рассматривалась не как феномен Fata Morgana, а как телесный недуг. В древней легенде говорится об охваченной немощью рептилии. Она была подвержена порче и несчастьям, и — наиболее существенно — ложному пути. Противоядие от подобной отравы для разума не относилось к материальному плану. Тварь сия должна была искать ответ в душе, признать должна была, что болезнь наличествует — тогда наступало Исцеление…»

(Адальберт Алоизий Калькштейн, «Об истоках и источниках всеобщих слов», 1271 г.)

      В жизни перед человеком порядочным, богатым или бедным, случается, возникают те самые переломные решения. Каждый обремененный опытом муж может вспомнить об этом, а за кружкой стаута ещё и охотно расскажет. «Как ты дошёл до жизни такой?» — всему виной один момент выбора. У кого-то наберется парочка. Зависит от количества выпитого и прожитого.       Когда бродишь по миру, число злосчастных моментов сильно возрастает. Настолько, что впору составлять свой альманах. Немногие об этом рассказывают, но страшнее переломных решений — патовые расклады. Еще меньше людей находят на них управу, потому что единственно-верный выход — в такой расклад не попадать.       Образно говоря, не становитесь мостом при удаленных берегах, пусть лучше никогда они не соединятся. Проще говоря, не касаются вас чужие решения — так не лезьте, не преломляйте их, не суйте свои носы да зажмурьтесь. Прямо говоря, чертовски страшно, когда заставляют выбирать то, к чему ты непричастен.

* * *

      «Я не вижу зла».       Снова камин, снова тепло. Ранее ведьмака из Сарды вынудили оставить здесь его собственные пожитки. Брат-сержант Белой Розы незаметно провел Хемлока в так называемый калефакториум; будучи вне власти Аксия, орденский служитель справлялся с перемещениями куда проворнее. Несомненно, на прыткость Якова также оказывало воздействие кое-что еще.       «Ты издевался надо мной, рыцарек, смотрел, как безоружный ведьмак мечется в поисках. А я послушно ел это, как наживку, думая, что ты — пропащий тупица».       У дверей поджидало несколько братьев. При виде сержанта они расступились и молчаливо кивнули «горшками», столь низко, что это было равно схоже и с одобрением, и с поклоном.       — Не буду лукавить, мол, в содеянном мы невиновны, — Яков бросил немое веление сослуживцам, указал на хлам при камине, и те захлопотали среди пожитков Хемлока. — Вы, ведьмаки, проницательны, можете слышать сердце сквозь ребра, любую ложь в стуке различать. Знаю, и ты знаешь: так прислушайся. Виновен я, как и другие. Но все мы — лишь подневольные кровеносные сосуды. Метить следует в сердце. Справедливо?       «Ах, ты все талдычишь о своей миссии. Я уж подумал, что рыцарь соизволит извиниться».       — Приказ позорный. Несправедливый. Лепестки Белой Розы гниют, и ей нужны пылкие изменения, — при этих словах сержанта ведьмак развязно и нервно хмыкнул. — Эй, Змей, думаешь, молоко на губах не обсохло? Даже простому брату-сержанту видно, что близится конец, и не до меня одного дошло, — окружающие служители не произнося ни слова выказали одобрение. — Мы содействуем, мы покорны тебе, — Яков лукавил, но неясно было, до какой степени, — и готовы совместно возвратить справедливость.       — А ты, значит, в новом порядке с-с-станешь среди настоя Гнилой розы Великим настоятелем.       — Безэмоциональность твоя — напускное. Прячешься под личиной прескверного брюзги, только перед одним всякий ведьмак не отступит — не сможет кровь простить. Знаю, и ты знаешь, так к чему притворство? Все ты в кладовой видел, Супиром своим… вернее, стоит сказать «слышал»?       «Я не слышу зла».       — Я лично, ведьмак, не тронул пальцем ни одного из них, тех бедолаг за дверью. У меня в руках был меч, который мог остановить кровопролитие, и виной моей стало бездействие. Но на руках моих нет крови. А на гроссмейстере — есть.       «Должен признать, недурно. Обвести меня вокруг пальца, меня-то? Я бы даже похлопал. Сыграть в дурачка — настоящее представление. Ладно, сопляк, пущай, поживешь еще, не видать тебе ведьмачьего гнева».       Ведьмаки затаптывали большак достаточно лет и проводили с братьями по ремеслу достаточно зим, чтобы познакомиться с патовыми раскладами. В жарком Гортур Гваэд традиция «зимовки» осталась сплошь символической: ведьмаки являлись к твердыне, лишь чтобы переждать беспощадную летнюю пору. Так или иначе, в компании себе подобных охотники оказывались куда более разговорчивы, были не прочь поделиться байками. Поведать, как обходятся со злополучными выборами.       Служители Белой Розы выдали Змею на руки все орудия и замерли в ожидании приказа, глядя на Якова. Гадюка шустро рассовал кинжалы по ножнам, ножички по заначкам, мешочки к снуровкам, а затем менее шустро, несколько неуклюже, закинул за спину здоровенный двуручный меч. Лезвие удерживалось хитростным креплением. Хемлок отрегулировал длину ремешка. Следом подобрал с пола и вьюки с седлом.       Он знал, как действовать. Уходить. Убираться.       «Всегда задавай себе один простой вопрос: “как это касается меня?”» — пробормотал еле слышно Гадюка.       Вопрос приструнял порывы эмпатии или страха. Возвращал холодный рассудок. «Никак». Не двинул ни единым мускулом, вздохнул:       — Я умываю руки.       — Виноват, чего?       Не говоря ни слова больше, ведьмак вышел во внутренний двор, направился в сторону ворот и был таков. Яков ошеломленно переглянулся с братьями-единомышленниками. Напоследок он приметил, что блестящие эфесы двух мечей Зеррита, серебряного и стального, оставленные намедни в углу комнаты, исчезли.

* * *

      Представьте, к примеру, круглый сверток из льна и шнуров размером где-то с ладонь. Вот он падает на землю и непослушно катится. Но вскоре останавливается, обретая покой. Почему? Беспременно, неотвратимо все стремится к этому состоянию. Элементарная вселенская заповедь утверждает, что все возвращается, зачастую многократно. И она подтверждается, вечно подкрепляя теорию практикой.       Так произошло и сегодня, хотя, возможно, слишком рано. Тишина, монахов главная добродетель, взяла верх. Единожды за добрых двое суток она воцарилась во внутреннем дворе. Уходить теперь не намеревалась: мешковато оседала, текуче обволакивала все пространство и намертво замерзала в новых просторах, стремясь задержать леденящее отсутствие звука, как задерживается дыхание в легких. И самыми живыми в этом монастыре вмиг показались статуи Кревы.       Последующие события не произошли молниеносно, напротив, они заняли обозримое время, измеряемое в двенадцати минутах, случившихся в первый час после полудня. К ответу затем было призвано множество лиц. Живые свидетельствовали о противоречивых вещах, мертвые молчали, пятки сбежавших сверкали. Однако, когда зерна отделились от плевел, обнаружилось, что объективность суха и скупа, сказать даже — ущербна. Полотно из единственной капли краски; картина неполная. Красота примы — в оркестре. Пьеса расцветает лишь в ее ролях и характерах. Посему оставшиеся записи автор, извиняясь за разрозненность, представляет в порядке нижеследующем, ибо считает, что оный, пускай и с неизбежной путаницей, все же отразит свершившееся корректно.

Перспектива ведьмака Эгана

      Мы заграбастали святошу Пламени. Брыкается, плачет, но я крепко держу его перед собой. Ситуация, в общем, заурядная.       Надо было резать. Сразу. И бросаться в толпу, пока не успели очухаться. Сечь была бы — что надо. Но при них арбалеты.       Три арбалета торчат из толпы. Я б отбил болт на лету. Да мой братец… не знаю — сможет ли. Пришлось менять планы.       Под рукой дергается тушка:       — Силою Пламени… Изыди демон, да прогорит естество твое…       Ты-то куда рыпаешься, человече? Один удар — и все тут, не дергается. Эй! Живой-живой, рыцари, не стреляем!

Перспектива ведьмака Зеррита

      — Да прогорит естество твое…       Цыц, уродец. Невзначай почесываю кинжалом мерзкое горло культиста, на острие остается алая капелька.       План твой дерьмо, братец. Что прикажешь, Знак защитный на тебя сложить? А кто в это время выстрел отразит? Дурачье. Я отобью хоть все три болта, но один из них-то полетит в тебя… А ты, мой нерадивый, в отбивании арбалетных болтов — полное дерьмо.       Напротив толпятся две дюжины орденцев. Надо было сразу прыгать в толпу, как мы всегда делали, а теперь что?!       — Мы хотим меньшей крови! — голосит арбалетчик впереди, исходясь страхом.       А мы хотим крови большей и крови льющейся.

Перспектива рыцаря Бернарда

      Бандитское отребье, как он посмел? Во благородстве своем я взываю не допустить кровопролития, а получаю лишь дерзкую насмешку в ответ!       Гляжу в жуткие, от желчи помутненные очи и готов послать промеж них наконечник болта. Но я ожидаю. Сигнала? Не знаю, чего.       Веду счет каждому движению. Между нами пять саженей, каменная кладка безупречно рассекла двор на две стороны. От меня по обе руки — доблестный отряд, латы и кольчуги наши блестят. На противоположной стороне — два иссохших подлеца в лохмотьях и грубых капюшонах. Вооружены двумя мерзкими лезвиями и дагой. Один выродок сомкнул локоть на горле клирика. Другой пятится, трусливый подлец, укрывается за пленником и нелепо тычет в нас сталью, словно бы отгоняя мух.       Из калефакториума слышу четкое эхо шагов…

Перспектива Хемлока из Сарды

      Солнце наконец выглядывает из-за туч, ослепляет меня на мгновение…       Нескладная кутерьма из ржавых, ободранных кольчуг надвигается. Волочится мимо, оставляет меня незамеченным сбоку — все взгляды устремлены в угол двора. Так много затылков, а стоит тишина.       На другой стороне клуатра, недалеко ото входа, что-то поблескивает. Лучик солнца бегает по металлу. Переливаться так может лишь — сужаю зрачки до иголок — метеоритная сталь.       Шагреневая кожа, величественный эфес в форме двух змеек, кривой клинок на нильфгаардский манер — узнаю теперь.       — Не обессудь, мы начали, не дождавшись тебя, — обращается ко мне смурная фигура.       Так вот, каков ты при свете дня, Зеррит. А рядом, значит, помянутый Эган. Удачно мы забрели на огонек…       — Подержал свечу над алтариком, Хем? Надышался запахом гари? Принял покой сердца?       Стою и молчу. Встрял, как кинжал в сочленение лат.       Я не вижу зла. Я не слышу зла. Я не говорю о зле.

Перспектива хладных стен монастыря Кревы, то же время

      Монументы мои сброшены, антефиксы мои сколоты, небо по мне сплакало.       Двенадцать человек являются в дормиторий. Они собирают с прикроватных тумб свои шлемы: топфхельмы и цервельеры. Они обнажают мечи: клэйберги и эстоки. Они оставляют скомканные плащи и становятся в ряд. Тринадцатый рыцарь вручает остальным красные платки и выступает:       «Защита единства первостепенна. Отныне мы нераздельны под знаменем Красной Розы, что предстанет символом супротив лжеучения».       Двенадцать помещают платки на плечи, прикрывая тканью нашивки с узором цветка. Тринадцатый достает из ларца под койкой алую тунику; набрасывает поверх своей кольчуги; окидывает взглядом рыцарей. Он довершает речь с неизбежным принятием:       «Либо сейчас, либо никогда. И пусть этот день запомнится магистрам звоном благовестного колокола».       А в чреве клуатра моем изуверы все продолжают тянуть вой.

Перспектива ведьмака Зеррита, следующая

      Подзываю Хема, скрываясь за тушкой культиста. Давай к нам, уравняем шансы. Слышу голос, но не узнаю его:       — Зеррит, опусти оружие.       Тело мое застывает на пару мгновений. Я не ослышался?       — Зеррит, — звучит голос с нажимом. Он принадлежит Хемлоку. Недвижимому, взъерошенному и будто еще сильнее постаревшему Хемлоку.       — Возмездие, Хем, возмездие без шанса на покаяние. Будь я проклят, если это сойдет им с рук.       В толпе рыцарей расходятся перешептывания. Молчали б, отребье!       Лицо Хемлока безучастно, лишь зенки бегают по сторонам, и я все пытаюсь встретиться с ними взглядом. Уловить отражение. Он должен понять, ведь он — Змей. Мы с ним — не те ерундовые ведьмаки, что учились рубить лишь неразумную животину. В моих глазах смерть людей.        Мертвенный голос Хемлока снова возникает среди тишины:       — Я ничего не видел, и мне плевать.       Он не заметил? Мотаю головой по сторонам. Царапины, следы крови, разбитые идолы. Телега с награбленным скарбом. Что, ему целого дня не хватило?       Зачем, Хемлок, чутье тебе в Трансмутациях обостряли, на кой ляд в Изменениях закаляли? Воспользуйся хотя бы одним из пяти чувств ведьмака… Оглянись — увидишь все, чего быть не должно. Вслушайся. Культисты все лгут, их сердца барабанят. Вдохни глубже — сразу почувствуешь смрад.       Хемлок тревожно качает головой. Либо утратил он всякие чувства, либо…       Я различаю стук сердца сквозь ребра. Знакомый грохот барабана.       — Хем, ты лжешь.       Лицо гада не меняет выражения.       — Я буду чес-с-стен с тобой, — его ритм сердца тоже не меняется. — Ни один ведьмак не умер в постели, потому что каждый лез в чужие дела. Власть имущие знают, как распорядиться миром, неимущие — пускай учатся себя защищать. Наш удел — бить чудовищ и брать деньги, Зеррит, не нам являться в монастырь со своим уставом…       — Хемлок, не смей даже пытаться стравить мне этот гнилой треп.       Сжимаю рукоять сильнее. Не идет тебе змеиный панцирь, гад. Он отворачивается от меня, выходит в центр клуатра. Что еще за театральщина?       — Господа, воис-с-стину, нет ничего более отвратного, нежели монстры оные, натуре противные, — косится на меня? Иди ты к черту, Хемлок. — То, что вы наблюдаете, добрые рыцари — есть дефект. Вековечная болезнь ведьмачьего цеха, тяжба профессиональной деформации, увы, неизбежная, но! Исправимая. Я, — нелепо запинается, сам знает: дико звучит этот бред, — призванный сюда как старший, как руководитель и наставник, обязуюсь подобные случаи выявлять. Вот что мы сделаем, господа рыцари.       Враль бережно достает мешочек, демонстративно позвякивает им и кидает рыцарям.       — Я возьму двоих дефектных ведьмаков. Проведу необходимые мероприятия, и мы уедем. Неофиты ведьмачьего искус-с-с-ства больше не обидят честных людей своим хамским невежеством: они будут исправлены дополнительными трансмутациями, вирусами, вытяжками, — холера, когда ты прекратишь трындеть? — и впоследствии забудут все. Лично я ничего не видел. Ваши убытки с-спешу возместить. Я приношу извинения…       Начинаю понимать. Чтобы искоренить заразу, нужно быть смелым. Трусит. Неужто трусит? Да он струсил…       — Струсил, шепелявый!       — Закрой пасть, Зеррит!       — И не подумаю, Гад!

Перспектива брата-сержанта Розария

      Ой-ей.       Кричат в клуатре, кричат…       Что делается? Расслышать бы чего сквозь скрип лат. Протискиваюсь в первые ряды через толпу. Вот вижу: подмаршальский плащ… Евграф, это самое, стоит впереди. Весь мокрый, дрожит, с мечом наготове. Задеваю его плечом — давка всему виной. Не успеваю извиниться даже, волкулак меня раздери. Ох… Брат Евграф, словно бы встрепенувшись, принимает мой толчок как призыв, как сигнал, как… он срывается.       Бросается на беглого ведьмака, не успеваю я и моргнуть, ой… Миг: выступает этот головорез в капюшоне, мечом кверху, свистнув как-то, в неестественно вывернутой позе. Смотрю ниже… Караул!!!       Не могу представить, нет… нет Евграфа больше — лежит, не шевелится. В следующий миг тетивы спускаются с дребезгом и… воздух прошивает свист арбалетных болтов.

Перспектива командора Патриса из Найссе

      Все мимо.       Первый выстрел врезался в траву.       Второй угодил пленнику в бедро.       Третьего не было. Бернард не успел.       Пленник взвыл.       — Отставить!!! — командую.       Мы так своих переубиваем.       Пусть Сардийский гнет свою линию.       — Рехнулс-с-ся, Зеррит???       Пусть грызутся друг с другом. Даю сигнал: ждать!       Змей не находит слов. Находит. Продолжает:       — Убивать… ради пыльной книжонки?!       Время на нашей стороне. Сигнал рукой: не стрелять.       Беглец выходит вперед. Плюет. Отвечает:       — Подотрись своими бумажками. Око за око! И мы эту честь им окажем.       Кулак вверх: мечи наготове! Ладонь к поясу: перезарядить арбалеты!       Беглец держит клинок. Медленно. Взвешивает. Слова.       — Без тебя — даже к лучшему. Ты ковыряешь глазницы себе и вывешиваешь болтливый язык, только чтобы никто не заметил, как трясутся поджилки твои. Потому что за личиной лжеца, слепца, наглеца, скрывается неуемный, ненужный, предельно обыденный трус.

Перспектива брата-сержанта Розария, следующая

      Теперича господин-мастер Хемлок взъелся хоть куда… Вестимо, задел его ирод за живое. Сжал кулаки, треснул даже с дури по ближней колонне, опосля ухватился за шуйцу. Чертыхнулся в который раз грязно-грязно, и закричал, тыча пальцем.       — Хватит корчить ученую мину! Были монахи Кревы, стали — Огня. Пройдет пара зим, приползет еще невесть кто. Ведьмаки насмотрелись таких перемен. Реструктуризация, мать его... круговорот комической репродукции. Уймись!       В душугубе, названном Зыриком, что-то сие мгновение забулькало, забурлило. Чай, в ярости мастер тоже уколол его своей речью. И пошло…       Все ведьмаки втроем злые, красные, начинают двигаться боком, по дуге и наизготове, как кошки, словно в один прыжок вопьются когтями друг в дружку.       — Ловко, дрянь, — зыркает Зырик, — ты заделался защищать подлецов! Тех, кто не обратился к Огню, по-твоему надо в него толкать?!       Убивец сует рукавицу за пазуху, значит: вытаскивает зеленоватую склянку. Что за брага? Кашляет. Мастер Хемлок вылупляет глаза. Зырик — весь пузырек разом — хоп.       И тут! С лица душегуба вся краска долой. Не рожа — а известняк, будто помер он. Но нет, движется полутруп… даже более прытко. Шагнет вправо, и второй с заложником за ним поползет. Шаг, другой — а мастер-господин тотчас влево дважды ступит. Останавливаются, прищуриваются, но не нападают…       Некоторые наши сержантики со страху пятятся, даже я врезаюсь в кого-то спиной. Признаться, оробел. Выставляю меч вперед, и сжимается все внутри. Сейчас все решится… Не моргать, не можно, иначе испущу дух, как Евграф. Прыгнет сейчас куролиском убивец на весь наш строй, и полетят головы, и пренепременно вопьется он прямиком в меня.       Бедняга Евграф…

Перспектива подмаршала Евграфа

      Как странно. Ручейка журчанье, что ли. Плащ тяжелый, промокший, словно бы прикипел к земле. Я упал? А вроде не хочу вставать. Устал. Отлегло.       Голоса чужие вокруг. Трава прохладная под щекой. Обращаются ко мне? Далеким, разочарованным отблеском. Кто они для меня?       Первый голос как свист, шелест листьев — в нем небывалая ноша. Ищущий, он не ведает жажд своих, пропащий, как бы затерявшийся сам по себе. Хотя вроде бы скоро найдется.       — Не мне тебя научать, ты ведьмак. Когда ты ведьмак, тебе плевать. Не ис-с-стерить, не убивать — плевать, плевать, плевать.       Как хорошо пахнет воздух после дождя…       — Чудовищ — убить, — этот голос другой. — Роза никого не пощадила — и мы оставим лишь трупы. Кончай трепаться! — в нем решимость и нетерпение, как бы с привкусом сложной горечи, кислоты.       Пускай.       Есть вещи важнее.       На глаза наплывает призрачная марь, стынет, баюкает и проливается… Цокот копыт, отчеканенный в каменной арке. Рассыпанные по холму домики, широкие мощеные улицы. И согревающее солнце, и поросшие вереском дворики, и жужжание пчел. Наверное, так этот городок и выглядит. Летняя нега…       — Чушь! С-с-семеро монахов, креванутых фанатиков — а не этого культа Углей — лежат пленные в кладовке. С-с-связаны, помяты, но дышат. Синие рясы, золотые вышивки, знаки молнии, только кровью забрызганы. Раз уж «око за око», с этим рыцарем ты палку перегнул.       Я? Руку не чувствую. Затекла, пожалуй.       — Какая кладовка? Какой плен? Разуй глаза, их рясы тлеют в пепелище. Вон твой золотистый! Вон синий! Только нет крови — один пепел!       Оба голоса по-своему правы, оба повидали долю свою. А когда нет неправых, погибели не миновать.       Я и сам слишком многое видел. Нет, полежу еще. Здесь лучше, чем позавчера.

День минувший: перспектива подмаршала Евграфа

      Вбежал сквозь низкую дверь амбара. Искры прыгали яростным роем. Дым душил помещение и сек глаза. Подле ворот подергивался Готфрид. Острый серп торчал между его ребер.       — Как глупо я умираю, — с безмятежной досадой проговорил Готфрид мне. — Прошу, Евграф, позаботься о моем сынишке. Он сейчас в Вейзе…       Рыцарь лежал спиной на косе. От суматохи ноги запутались в плаще. Он грохнулся на фермерскую утварь.       — Только не говори ему, что я погиб… так. Придумай что-то романтичное. Вомпера эдакого…       Я не успел ничего сказать.       Дерево трещало. Сумерки вышагивали по горизонту. Балка монастырского амбара выгорела и обвалилась за спиной. На улице было не лучше.       — Подмаршал! — меня звал командор.       Десятки голосов, суматошная чехарда. Пока я огибал столпотворение, проповедник в центре клуатра все трепетал: «…ежели пылают пламенем — еретична их вера! Праведника не тронет огонь…»       Да, праведники умирают с серпами в спине. Пожалел об этой мысли. К черту.       — Евграф, доложитесь.       Слова казались маловажными:       — Мой командор, по приказу клириков, — гомон сержантов мешал говорить, — мы развели церемониальный костер для отречения и посвящения, — мимо нас рыцари вереницей вели монахов-язычников. — Пятеро поборников Кревы украли растопку, учинили пожар, — сегодня таинство проводили со связанными. — Они… подожгли себя сами. Потом огонь перекинулся…       Визг сбоку. Там тучного креванского настоятеля тащил брат Розарий. Страж снял латную перчатку, отвесил ему тумак, чтоб молчал.       — Отставить! Ни пальцем! — прокричал ему командир, качнувшись маятником.       — Роза, кто противится — вяжи да в кладовку тащи, — подхватил я, — дальше, по коридору!       Настоятель улучил момент, укусил бедного стража за руку и дал деру по лестнице к здоровой зажженной жаровне...       Дело плохо, да я успеваю подскочить.       — Веру не предам! Гроша ломаного не оставлю!       Он трясет этой раскаленной махиной. Угрожает высыпать угли в окно. Там — соломенная крыша пристройки. Я говорю что-то, но это не имеет значения.       — Явились в чужой монастырь, — он делает ударения на каждую гласную, — нарушили законы не токмо Божьи — земные!       Стою на десятой ступеньке. К лестнице стягиваются священники Огня.       — Молниеносца-повелителя не боитесь, так побойтесь кары огнем!       — Бро-о-ось! — тянет в ответ один из ревнителей Пламени, зовут его Ватра. — Отрекись! Прими истину, и грехи твои будут отпущены!       Пытаюсь сказать еще что-то, но это не имеет значения.       Было два удара сердца. Первый: настоятель дернул жаровней, в направлении Ватры. Второй: я свистнул мечом, в направлении — ясно каком. Мое сердце билось быстро, его — уже нет.       Нечего больше говорить. Зато пристройка с соломенной крышей осталась цела.       В темноте огонь неуемно вытанцовывал свой дикий, безритменный пляс. Сержанты все скандировали, почти как молитву: «Рясы снять — и в огонь! Руки выставить, опалить. Верную мантию — получить».       — Отставить, подмаршал, — заговорил командор, — не время для траура. Если бы не вы…       — Виноват. Знаю, — посмотрел в глаза его. Увидел то же, пожалуй, что и он — в моих.       — Поймите…       — Знаю. Что с телом прикажете?       — В костер.       Вздохнул, надолго вздохнул. Ночной воздух был свежий. Как же мне не хотелось жить завтрашний день.       — Скажите, командор, вы бывали в Вейзе?

Перспектива Хемлока из Сарды, momentum luci

      Дрянь.       Окружение походит на убогую карикатуру ярмарочного фигляра. Старый оттиск с забытой гравюры. Неряшливо переписанную в скриптории книгу. Комическую репродукцию. Или иллюзию, сильнейшее колдовство боевого мага, не подвластное даже медальону.       Где мой медальон? Не чувствую. Проверяю — на месте.       А ведь за годы, проведенные после Кострища, я совсем перестал понимать, медальон ли трясется или дрожу я сам. Некоторые воспоминания не уйдут никогда. Пыл пыточной при Кострище и запах хладно-мертвого Идрисса ван Шиварда. Сопли и влага с его покойнического, потно язвлящего грызла, что прилипали к моему лицу и немедленно испарялись.       Сухой плевок в Кострище, не дороже моей жизни.       Юркая, мелодичная идея вздрогнула в моей голове в этот момент. Она связно кольнула, нежданная, как любое осознание, прозвенела каждым звеном цепочки. Истинно, мне не показалось.       У Кострища плетеная змейка неистово, как никогда плясала в жирных мертвых руках, а я сунул голову в песок. Серебро — сотрясалось.       Стая заключений кинулась на меня волнами выпадов. В эти секунды время замерло, но вместе с тем неслось очень быстро. Я изворотливо отбрасывал те идеи, которые не имели значения, оставляя лишь зерна истины.       Прошло столько лет! Долго же я плутал в потемках! Прочь.       Признаки иллюзии из «Искусства магии» — это холод и могильный смрад. Однажды маг Браатенс при мне обратился в мираж. Вот, что важно. Как ребенка, как когда-то давно, в темнице меня обдурили дешевыми фокусами.       Кретин, бестолочь… пускай. Старый Идрисс, дряблый эмиссар ван Шивард, очевидно, был мертв. Убит. Мною, тогда, тридцать пять лет тому. Доподлинно и исконно. И это значит лишь одно: кое на что я все-таки способен.       То ли кругом оказалась иная версия мира нашего, то ли в нем просто не осталось запаха, отравленного гарью. Этих событий не должно было произойти ни в одну из лун, но они произошли. Свет был тот же, а я другой.

Перспектива ведьмака Зеррита, переломная

      Шипящая карикатура на Змея. Он отвечает иначе, слишком мерно, уверенно для лжеца. Усмирил стук в груди, поди?       Ругань затянулось, но я добился, чего хотел. Гад сыграл свою роль. Отличное место для броска.

Перспектива Хемлока из Сарды, последняя

      Шум, звон, свист.       Шум — рыцари, звон — латы их, но свист… Свист — небрежный взмах руки. Нервный, необдуманный. Сверток летит. Бомба «Танцующая звезда» направляется к дюжине орденцев.       Время любит тягуче замирать, когда тело направляет в мозг околосмертельную дозу адреналина, и связи извилин фиксируют самые микроскопические мгновения вечности.       «Звезда» свищет. До рыцарей — саженей пять. Я сбоку, дистанция ощутима. Займет два прыжка: первый — с места, второй в разгоне трех шагов. Двух, если широко ступать. Скорость рефлексов знаю. Значит, метим в последнюю сажень. Вплотную к людям, нет шанса на ошибку.       С другой стороны, а был ли он когда-нибудь?       Оттопыренный шнурок горит, искорка трепещет. Я знаю структуру «Звезды». Цель искры — центр свертка. Но всегда есть пауза до взрыва. Заминка, пока огонек вгрызается в ядро.       Значит, не дать зажечь ткань. На словах — мудрено. Слышал, ведьмаки отбивали стрелы в полете — сам я не пробовал. Но с бомбой нужна не скорость — точность. Перерубить фитиль: ударить самой острой частью клинка аккурат поперек, успев до заминки.       Просто-напросто остается — попасть.       А если не попасть? Не имеет значения.       Будь что будет.       Вдох, рывок, клинок, два шага, выдох, прыжок, ветерок, фитилек — взмах, щелк, цок.

Примечание автора

      Представьте, к примеру, круглый сверток из шнуров и льна размером с ладонь. Он падает к земле и непослушно катится, но вскоре останавливается, принимая покой. По ветру плавно планирует кусочек веревки. Quod erat demonstrandum. Все возвращается; вернулось и теперь, как и было обещано.