Глава 2

Гию будто вернулся в прошлое. Конечно, это и произошло, но вернулся в прошлое своим эмоциональным состоянием. Его не тянуло улыбнуться глядя на свою живую семью, не хотелось говорить без остановки или садиться рядом что бы обнять. Он снова стал молчаливым водным хашира, который бесил всех своим отсутствующим видом. Как-то раз, за чашкой рамена в дешёвом ларьке, Шинадзугава сказал ему что когда у него пропало это лицо, стало намного легче смотреть в сторону Гию. С того момента он всегда старался улыбаться или показывать любые эмоции людям, а Шинадзугаве в частности махал рукой. Тот воспринимал это как какую-то традицию. На следующее утро он проснулся раньше всех. Гию встал с футона настолько тихо, насколько смогло это тело. Было непривычно иметь нетвёрдую походку, бесконтрольные движения тела по типу случайного сдвига стопы или пальцев. Ему не хватало контроля. Раньше, будучи охотником, Гию мог принять правильную стойку автоматически в воздухе, что бы не упасть и не сломать себе шею. Для того, что бы провернуть подобное в этом теле, нужно вспоминать правильную стойку и попытаться в неё встать по памяти, которая напрочь отсутствует. Неудобно. Будто он был слишком сильно ранен, а теперь восстанавливается спустя очень долгое время. Даже после победы над Мудзаном, без одной руки, Гию так себя не чувствовал. Голубая юката, которую он одевал на ночь, опускалась ниже колен, подвязывалась поясом тёмного оттенка, а рукава были непривычно длинны. Он тихо раздвинул фусума и высунул голову в коридор. Ни одного фонарика не горело в коридоре поместья, тьма окутывала коридор. Гию вспоминал темноту ночей в лесах, когда единственное что освещало его путь была бледная луна, часто скрываемая большой кроной деревьев. Он отлично ориентировался в темноте даже без тренировок, а с ними эта способность стала ещё лучше. По привычке юного тела он встал на носок, когда перешагивал порог его с сестрой спальни. Сразу опомнившись, Гию поспешил перенести вес тела на полную стопу следующим своим шагом. Пол оказался не таким скрипучим, как ожидалось. Гию определил впереди себя ещё две комнаты. Вероятно, гостевая спальня и спальня родителей. Мысли о людях, которых он толком не знал, почему-то причиняли больше боли, чем мысли о живой Цутако. Это было чудо или проклятие? Сумасшедший пациент ещё не зарезал его родителей, демон не убил Цутако, для маленького Гию над головой до сих пор мирное небо и счастливая семья. Он проходит к выходу из коридора. Их поместье не такое большое, какое могло бы быть у известных всей деревне врачей. Его родители, судя по недавним воспоминаниям которые он получил, предпочитали жить скромно. По этому если выйти из короткого коридора, можно было сразу попасть к Камидана, видимо, она удостоилась отдельного коридора. От Камидана, если пройти чуть дальше, был зал. Большой и с более хорошими татами, чем в спальне. Оттуда было три двери - на кухню, в прихожую и на энгаву, выходящую в сад. Поместье ограждалось высоким каменным забором, который, в прочем, не мешал смотреть на близлежащий лес, из-за которого начинался рассвет. Гию открывает сёдзи и вздрагивает от прохладного утреннего ветра. Это ощущение было как никогда реально. Он чувствует жизнь заново, будто родился только вчера. Он выходит на энгаву, собираясь встречать рассвет нового дня. Который Гию не должен был встретить вообще, потому что умирал. Потому что сердце остановилось, потому что мозг прекратил свою деятельность, потому что лёгкие отказались набирать воздух. Гию давно принял свою смерть. Ещё за четыре месяца до неё. Когда симптомы метки стали заметно проявляться, Гию провёл два месяца отрицая ситуацию. Он стал жить нормально. Мир был чист, невероятными усилиями многих людей. Долго стоять с такими хлипкими ногами, как его детские, значит выбрать постоянно подгибающиеся от усталости колени. Гию садится на дерево, свесив одну ногу с энгавы, а другую согнув и притянув ближе к груди. Его нога не касается земли, заставляя Гию непривычно тянуть носок. Он хочет коснуться земли с энгавы, как когда он был взрослым. Гию долгие пять минут надеется, что это предсмертный бред, или что это неудачная версия рая, которую он в скором времени покинет, что бы встретить своих мёртвых друзей и других близких. Но когда небо становится фиолетовым, постепенно меняя цвет на малиновый и красно-оранжевый, когда воздух продолжает прогреваться жарким летним солнцем, Гию снова принимает эту реальность. Почему он не мог просто умереть? За какие грехи его отправили обратно? Корпус истребителей победил демонов несколько лет назад, мир был очищен. Гию снова был открыт для улыбки, для жизни и он наконец поговорил с Учителем Урокодаки. Семья Камадо излечилась, стала счастливее, в конце концов, Танджиро и Канао недавно сыграли свадьбу, на которой Гию присутствовал и подготавливал Танджиро как отец. Шинадзугава скитался по стране, захаживая в гости, приглашая Гию на рамен и бутылочку сакэ. Боже, у Тенгена был ребёнок! Гию был... Гию был счастлив. Они победили мерзких тварей, ценой многих жизней, которые могли бы быть простыми людьми, с семьёй. Столько хороших людей погибло ради этой победы. Но все труды, все смерти, были напрасны? Демоны снова живы, Мудзан ходит по земле как ни в чём не бывало, не боится ничего и никого. Они продолжают убивать людей. То ради чего он боролся, ради чего боролись многие, многие люди, было смято и выкинуто в мусорку. Годы заданий, тренировок, боли... Всё напрасно? В чём смысл победы, если победа была не навсегда? Мрази, отравляющие им жизнь, были уничтожены. Убиты. Тогда почему, ну почему, они живы?! Почему эту победу отняли так легко?! Он представляет, как на этом рассвете умирают демоны. Как они сгорают, кричат от мучительной боли, превращаются в горку пепла, следом развеяные порывом ветра. Вся жизнь Гию крутилась вокруг демонов. Они убили его сестру, его лучшего друга, многих его коллег. Они отомстили за это, за всё отомстили. Но в этом прошлом, это не так. Ему будто плюнули в лицо, фактом проигрыша. Демоны живы, будут жить и дальше рушить жизни людей. Это бессмысленно. Зачем Гию здесь? Что бы страдать? Почему он вернулся сюда? Гию хотел умереть. Всегда хотел. Может, это наказание? За то, что был слаб и дал Сабито и Цутако умереть? Солнце уже взошло, встав довольно высоко в небе. Гию не слышит ничего кроме птичьего пения, шелеста листьев от ветра. Крики демонов не слышны здесь, но Гию ясно их представляет. Он продолжает смотреть пустыми глазами в даль. Мысли кружатся вокруг одного и того же. Демоны живы, демоны убивают, всё было зря. Всё было только для того, что бы вернуться обратно. Буквально обнулить жертвы тысячи людей. Злость поднималась в его сердце как волна, захлёстывая его целиком. Кто бы это не сделал, оно было мудаком похуже демона рук. Намного хуже, что делало это неизвестное, невероятно желанным объектом убийства. Сёдзи за спиной не открываются, ведь Гию оставил их открытыми. Он не может угадать, кто стоит позади него, да и не имеет особого желания. Гию ничего не хочет. Рука касается плеча и Гию снова осознаёт, что он маленький. Его тело маленькое, норммальное для ребёнка, но для сознания Гию оно до сих пор невероятно маленькое, особенно по сравнению с рукой на его плече. Она грубая, в некоторых местах покрыта мозолями. Гию понимает, что это отец пришёл к нему. Они молчат, Гию игнорирует присутствие отца. Давно мёртвого отца, которого он не помнит. Отец ничего не говорит, тоже смотрит куда-то в даль за лесом. Слышится шуршание на кухне, что может означать только одно – Мама и Цутако тоже встали и начали готовить завтрак. До него доносится запах рыбы, но в основном дыма от печки. Для Гию этого времени, еда мамы и Цутако было величайшими шедеврами, на которое было способно человечество. Для старого Гию это не имеет значения. Они сидят так полчаса. Отец не говорит ни слова, минут десять назад убрал руку с плеча Гию и на несколько минут отошёл за дровами для печки. Сразу после этого он возвращается и тихим голосом говорит : –Пошли завтракать, –отец говорит уверенно, волнение не прозвучало в голосе ни в одном моменте. Нервозное состояние подтверждало лишь лёгкая дрожь в крепко сжатых руках. Гию не отвечает, но встаёт с энгавы и идёт с отцом на кухню, специально держась позади. Отец оборачивается на Гию, убеждаясь что тот идёт за ним. Это раздражает. Разве он может потеряться на пути к кухне? Открывается фусума кухни, оттуда выходит Цутако с тарелкой еды. Отец берёт тарелку и ставит на низкий стол в зале. Гию следом забирает тарелку у матери, что бы поставить её рядом с другой тарелкой, отцовской. Отец всегда сидит во главе стола, справа от него сидит мать, а напротив мамы Цутако. Гию же сидит по левую руку сестры. Сидят они на мягких подушках, тёмно-зелёного цвета, покрытых выбившимися нитками и прилипшим мелким мусором с улицы. Это почти не ощущается, пока ты сидишь на них, но неприятно если провести рукой. Его колени почти сразу затекают, когда он садится и Гию удивляется. А следом сразу вспоминает, что он снова ребёнок. Детское тело не привыкло сидеть на коленях так долго, как взрослое. Теперь Гию вспоминает, что он никогда не садился на колени, как родители и Цутако. Сестра странно смотрит на него, но Гию не обращает внимания. От еды идёт пар, Гию тихо и настойчиво дует, что бы побыстрее выйти из-за стола. Эти обеспокоенные взгляды, которые "незаметно" бросают на него родители, напрягают хуже демонов. Палочки в левой руке ложатся хорошо и он ест как можно быстрее, иногда обжигая рот. Когда Гию выходит из-за стола, все молчат, продолжают есть без него. Он не может понять точную причину такого поведения, но может предположить, что они боятся. Боятся спросить, что с ним было этой ночью, что он видел и почему он молчит всё время, хотя до этой ночи неумолкал ни на минуту. Да, Гию бы тоже испугался, если бы Танджиро посреди ночи заорал, начал плакать и бормотать что-то такое же безумное, что бормотал Гию ночью. Но он бы подошёл на следующее утро, не отходил если бы об этом не попросил Танджиро или что-то знающий об этом человек. Его же родители... Боятся, да. *** Видимо, в их головах произошла логическая цепочка, как у Гию. Потому что он не может внятно объяснить, почему теперь с ним всегда кто-то есть. Прошло около двух недель, после возвращения в прошлое. Родители, очевидно, сильно беспокоятся. Они подходят каждый час, спрашивают и спрашивают, всегда, почти одни и те же вопросы: «Почему ты не говоришь?», «Что ты видел той ночью?», «Почему ты нас игнорируешь?» и самое нелюбимое: «Что с тобой не так?». Гию всех игнорировал. Это было трудно, когда спрашивала Цутако, но Гию справлялся. Эти вопросы вырывали его из пучины мыслей. Видеть их лица было до смерти больно, будто тупым клинком стали водить по коже, стараясь её снять. Цутако... Живая, счастливая. Если бы не Гию, была бы она так же счастлива? Он уверен, что да. Он думал о демонах, опять о смысле всего этого. Он не хотел бросать эту семью. Они счастливы и хоть сейчас они были крайне встревожены его молчаливым поведением, улыбка часто сияла на их лицах. Ему нравилось смотреть на счастливых людей. Таким же был Шинадзугава, спустя года после победы. Такими были Камадо, просто по сути своей. Ощущение спокойствия несмотря на демонов, было как наркотик. Дни проходили по одному и тому же сценарию – он вставал раньше солнца, сидел на холодной энгаве и наблюдал за рассветом. Следом вставала вся семья, кто-то из них садился рядом с ним, пытался разговорить, но чаще всего Гию был настолько погружён в свои мысли, что не замечал ни их, ни вопросов. А если замечал, не знал что ответить и выбирал тот же путь, что и всегда : молчание. Родителей это явно беспокоило, они шептались за его спиной, видимо, что-то планируя. Гию было всё равно. Он хотел что бы так было всегда. Он мог просто притвориться, что никаких демонов не существует, верно? И продолжать жить спокойно. Гию смотрел как летает бабочка, снова сидя на энгаве, когда услышал разговор, который, судя по шёпоту, он не должен был слышать: –Ты уже написала ему? –Спросил отец, слегка нервным голосом. Кому ему? Гию прислушивается с возросшим интересом. –Да, он ответил, что придёт через неделю. С горы нынче спускаться опасно, говорят, дикий зверь, –мать отвечала голосом ещё более обеспокоенным. –Ты, правда считаешь, что стоило писать? –Конечно, Харуко! –Резко подскочивший в громкости шёпот, –с ним явно что-то не так. Может твой брат сможет нам помочь! Оу, так они говорили о нём. –Но, это всё таки... –Он не слушает нас, дорогая, –отец смягчился. –Игнорирует даже Цутако. Молчит уже две недели. Это не нормально. –Может он заговорит снова? Без помощи Тадаши-нии-сана? Какое-то знакомое имя... –Ты сама знаешь, что шок не длится так долго. Ему нужна помощь. –Да, –наконец вздохнула мать, –ты прав. Они позвали брата матери, присихитра. Того, который должен был забрать Гию в лечебницу, после смерти Цутако. Ему захотелось спрятаться, как маленькому ребёнку. Он жутко боялся этого человека, особенно, когда тот потащил Гию в сторону лечебницы, резко схватив за руку. Там остались синяки, ещё на несколько дней. Но сейчас, Гию взрослый. Он может встретить этого человека без страха в глазах. Его прибытие не такое значимое событие, как резкое появление дикого животного в горах. Демоны возвращаются. *** Цутако было страшно. Нет. Она была в ужасе. Её брат – мягкий, весёлый, никогда не умолкающий и сверкающий своей улыбкой – пропал. И нет, не так, как можно было бы подумать. Просто в одну ночь, Гию очнулся с криками, глазами полными ужаса. Он кричал, срывал глотку, рвал свои волосы на голове, исцарапывал лицо острыми ногтями. Такие приступы она видела только у тяжело больных психическими заболеваниями. Но Гию никогда не показывал ничего, что могло бы сойти за симптомы. Просто в одну ночь, её брат пропал и появился он. Он – тоже её брат, но холодный, вечно молчаливый, не показавший ни одной эмоции на своём лицо. Он игнорировал всех, реагировал только на приглашения поесть или сделать какую-то мелкую работу. У него были пустые глаза, в которых можно было разглядеть море печали и безысходности. Будто всё, что было в жизни хорошего, забрали и сказали, что никогда не вернут. Он просыпался раньше рассвета, шёл на энгаву, садился завтракать когда была готова еда и садился обратно. Молчание этого Гию нельзя было назвать просто молчанием. Казалось, это беззвучный крик о помощи, только сам кричащий этой помощи совсем не хочет. И кричит он, по неизвестной никому причине. Только одна Цутако понимает, что её брат пропал. Родители надеятся вернуть того брата, но он пропал. Навсегда. Этот Гию никогда его не вернёт, а если вернёт, то явно не здесь. Этому Гию здесь нравится, но... Он будто смотрит на то, что скоро разрушится. Гию выглядит так, будто принял решение, но сомневается в нём, хотя не подозревает о своём сомнении. Этот брат запутался. И хоть она говорит, что пропал её брат, этот брат тоже её. Просто этот брат – другой. Всё ещё её, но другой. Её младший брат умер, пропал и ещё тысячи слов, в которых нет смысла. Она хотела найти своего брата. А спустя неделю, опустила руки. Теперь этот Гию её брат. Цутако считает, что он просто постарел. Этот Гию почти не использует правую руку, иногда смотрит на неё как на совсем непривычную вещь. Он двигается тихо, никогда не шумит. Часто чешет левую щёку до мелких царапин. И почему-то ненавидит когда кто-нибудь подходит сзади незаметно для него. Цутако не знает, как поняла, что этот Гию ненавидит что-то не замечать, ведь он ничего не говорил. Возможно, дёрнувшиеся брови говорили ей об этом. Мама и папа собираются показать нового Гию дяде Тадаши. Дядя Тадаши опытный психиатр, они считают, что он сможет помочь и исправить Гию. Цутако не видит в этом смысла, но ничего не говорит. Она надеется, что они скоро поймут. Мама начнёт плакать, когда поймёт. Плакать громко, надрывно, так, что заболит сердце у самого чёртсвого сухаря в деревне. Папа разозлится, откажется мириться с фактом невозврата. Он будет кричать, решит что сможет сам помочь Гию и отошлёт дядю Тадаши с ругательствами, обратно в его дом на горе. А после, долгих-долгих поисков лечения, после тысячи ругательств, криков, бесплодных разговоров с Гию, папа смириться. Он сможет адаптироваться к новой реальности, где его маленький сын – ничего не говорит, игнорирует большинство фраз и, хоть и помогает по дому, не может выйти к людям,что бы купить еду на рынке. В конце концов, всё снова станет нормально. Просто без старого Гию.