Часть 3

Сознание вернулось к Доуме не резким проваливанием в реальность, а медленным, вязким всплытием из глубин какого-то незнакомого состояния. Он не проснулся — он осознал, что уже не спит. И это осознание было настолько шокирующим, что на мгновение его разум, обычно острый как бритва, оказался полностью пустым. Он уснул. Он. Уснул. Столетний демон, чьё тело почти не знало потребности в настоящем сне, кроме как добровольного забытья на несколько дней раз в десятилетие, провёл ночь в глубоком, бесконтрольном покое. И причина этого абсурда сейчас лежала перед ним, точнее, была прижата к его груди. Его первым осознанным ощущением был запах. Тот самый, божественный, опьяняющий аромат, что свел его с ума накануне. Он был повсюду: он пропитал его одежды, его кожу, наполнял каждую клеточку его существа. Он уснул, уткнувшись лицом в её шею, в её волосы, и теперь его нос всё ещё был прижат к её макушке. Дыхание девочки было ровным и тихим, её маленькая спина плотно прилегала к его груди. Он лежал, не двигаясь, пытаясь осмыслить этот факт. Сон… был побочным эффектом. Как опьянение. Его демоническая природа, подвергнутая воздействию этого невероятного аромата, просто… отключилась. Не в смысле потери сознания, а в смысле погружения в блаженный ступор. Это было сродни тому, как сильный яд парализует нервную систему, только вместо мучительной агонии это был райский наркоз. Интересно, — промелькнула холодная, аналитическая мысль, — если бы я остался в таком состоянии под солнцем… Он мысленно пожал плечами. Неважно. Он проснулся в безопасности, в своей тёмной комнате. Шторы, как и всегда, были плотно задвинуты. Полоска яркого света, жёсткая и неумолимая, виднелась лишь в самом стыке плотных тканей. Утро было в самом разгаре. И тут его осенило. Вторая, более досадная мысль. Охота. Он пропустил её. Ночью, пока он валялся в этом сладком забытьи, его плоть требовала своей обычной пищи — человеческой плоти и крови. Он обычно совершал вылазки из храма, находя заблудших путниц или «убирая» слишком назойливых последовательниц. Это было рутиной, гигиенической необходимостью. А теперь… Тело было сытым с прошлого раза, острой нужды не было, но лёгкий, фоновый голод уже давал о себе знать — лёгкое нытье в глубине, едва уловимое раздражение. Чёрт, — с лёгким раздражением подумал он. — Нельзя было так терять голову. Он не мог выйти сейчас. Солнце светило вовсю. Один неверный шаг, одна щель в защите — и всё кончено. Он оказался в ловушке собственных покоев из-за этого… этого дивного маленького существа. Ничего, — успокоил он себя. — Если станет невмоготу, всегда можно найти кого-нибудь внутри храма. Какую-нибудь прихожанку, ну или прихожанина в крайнем случае.. — поморщился он мысленно, ведь по его высококлассному мнению, женщины и девушки были гораздо питательнее ввиду присутствия в их организме органов для деторождения. А матка — его любимая часть тела, которой он любил полакомиться. Мысль утешила его. Проблема была решена до её возникновения. Теперь он мог сосредоточиться на настоящем моменте. На том, что он всё ещё обнимал её. Он лежал с ней на боку, его тело, большее и сильное, изогнулось вокруг её хрупкой фигурки, как защитная раковина. Одна его рука была пропущена под её шеей, другая лежала на её боку, ладонь прикрывала её ребра. Он мог чувствовать их под тонкой тканью маечки. Он никогда никого так не обнимал. Это положение было инстинктивным, примитивным, каким-то доисторическим жестом обладания и защиты. Он медленно, чтобы не потревожить её сон, приподнялся на локте. Ему хотелось перегнуться через неё, увидеть её лицо. Убедиться, что она всё ещё здесь, что это не сон. И тогда он увидел. Её глаза были открыты. Она не спала. Она лежала на боку, его рука всё ещё была под её головой, и её единственный живой глаз был устремлён вперед, в сторону штор. Она не шевелилась, не пыталась выскользнуть из его объятий. Она просто лежала и смотрела. Сколько она уже бодрствовала? Пять минут? Час? Она наблюдала за ним, пока он спал? Мысль была одновременно тревожной и восхитительной. Эта девочка никогда не переставала его удивлять. — Ты проснулась, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть хрипло от недавнего сна. Его знаменитая улыбка пока не вернулась на лицо; оно было задумчивым, почти уязвимым в полумраке. Рири не повернула головы. Её глаз медленно, очень медленно скользнул в его сторону. Она не смотрела ему в глаза — её взгляд остановился на его подбородке. — Да, — просто сказала она. Её голос был таким же ровным и безэмоциональным, как и вчера. — Давно? — поинтересовался он и прилёг на другую сторону — туда, куда было направлено её тело. Оставаясь на боку, чтобы продолжать смотреть на неё. Его рука по-прежнему лежала на её боку. Он не убирал её. Она не протестовала. Рири задумалась. Казалось, она вычисляла время. — Солнце било в щель, — наконец ответила она, указывая тонким пальчиком в сторону задвинутых штор. Доума обернулся через плечо и проследил за траекторией её пальца. — Прямо туда. Потом ушло. Значит, она проснулась на рассвете, когда угол солнца был таким, что луч смог пробиться в самую узкую щель. И с тех пор лежала без движения, в его объятиях, наблюдая за тем, как луч перемещается по комнате и исчезает. Не пытаясь встать, не будя его. Почему? Потому что не хотела? Или потому что её странный, запертый в себе ум просто не счёл нужным что-либо менять? Для неё его объятия, вероятно, были просто ещё одним фактором окружающей среды, как одеяло или свет солнца. Неприятным? Нет. Приятным? Не факт. Просто… данным. Эта мысль почему-то не расстроила его. Напротив. Её пассивное принятие было полнейшим. Она принадлежала ему на уровне, недоступном ни одному другому живому существу. Она была его вещью, и вещь не имеет собственной воли. — Тебе неудобно? — спросил он, слегка двигая рукой на её боку. Она снова задумалась, как будто сканируя свои ощущения. — Нет, — ответила она. — Ты… тёплый. Тёплый. Ирония заставила его едва слышно фыркнуть. Демон, существо тьмы и холода, показался ей тёплым. Видимо, всё познаётся в сравнении — её собственное тело было ещё холоднее. Он придвинулся чуть ближе, снова погружая лицо в её волосы. Запах никуда не делся. Он был таким же сильным, таким же сводящим с ума. Голод внутри него зашевелился, но теперь это было не просто желание есть. Это была жажда… приблизиться, впитать, слиться. — А ты пахнешь всё так же вкусно, — прошептал он ей в макушку. На этот раз она повернула голову. Её живой глаз уставился прямо на него. Не на подбородок, а на его губы. Такой прямой, нефильтрованный взгляд был редким и оттого ещё более интенсивным. — Ты тоже пахнешь, — заявила она. Доума замер. Он? Он тщательно следил за собой, его одежды всегда были пропитаны благовониями, чтобы скрыть любые возможные запахи, присущие его природе. Что она могла чувствовать? — И как? — спросил он с неподдельным любопытством. — Как дым, — сказала Рири. — И как старые камни. И как… — она нахмурила бровки, подбирая слово, — …как снег. Холодный снег. Он слушал, заворожённый. Она описывала не запах благовоний. Она описывала его. Суть того, кем он был. Дым — возможно, это была память о тысячах сожжённых жизней, призраках, которые он нёс на себе. Старые камни — его возраст, его древность. Снег — его внутренний холод, его нечеловеческую природу. Она не просто чувствовала его запах. Она видела его через обоняние. — Тебе нравится этот запах? — спросил он, и в его голосе прокралась неуверенность, которую он давно забыл. Рири снова надолго задумалась. Казалось, она проводила сложный внутренний анализ. — Он… не такой, как у других, — наконец изрекла она. — Он не мешает. «Не мешает». Для него, который привык, что его либо боготворят, либо боятся, эта оценка была самой ценной. Он «не мешал». Это было высшей формой принятия в её вселенной. Он не удержался и засмеялся. Тихий, искренний смех, который потряс его грудь. Рири наблюдала за ним, не понимая причины веселья, но, кажется, не возражая против него. — Знаешь, Рири, — сказал он, перестав смеяться и смотря на неё с той самой безумной нежностью, — мы с тобой очень похожи. Мы оба… не такие, как другие. Она не ответила. Она просто смотрела на него. Потом её взгляд снова ушёл в сторону, к балдахину над головой. Её внимание иссякло. Диалог был окончен. Доума не настаивал. Он просто продолжал лежать, обнимая её, вдыхая её запах, наблюдая за малейшими движениями её глаз, за тихим дыханием. Чувство голода отступило на задний план, превратившись в фоновый шум.