Часть 4

День тянулся медленно, как густая патока. Солнечный свет, яростный и неумолимый, давил на плотные шторы, превращая комнату в подобие сумеречного склепа, где царил только её запах и тишина. Они так и лежали — он, обняв её, она — неподвижная и молчаливая, пока её внимание не привлекла собственная рука. Она подняла её перед лицом, разглядывая пальцы, и тонкая полоска пыли, серая и заметная на её алебастровой коже, легла вдоль линии запястья. Доума заметил это сразу. Его взгляд, обострённый до сверхчеловеческой остроты, уловил каждую частичку. Пыль дороги. Пыль того мира, из которого он её забрал. Пыль на её идеальной, хрупкой коже, в её белых, как молочный стеклярус, волосах. Что-то в нём ёкнуло — не раздражение, а нечто более глубокое, почти инстинктивное желание очистить. Стереть все следы прошлого. Оставить только её, ту, что принадлежала ему с самого первого взгляда. Её нужно вымыть, — пронеслось в его голове с кристальной ясностью. — Переодеть. Ничто от той жизни не должно на ней остаться. Он медленно приподнялся, и его движение заставило её опустить руку. Она не протестовала, но её глаз вопросительно скользнул по нему. — Нужно привести тебя в порядок, Рири, — сказал он мягко, его голос ласково звенел в полумраке комнаты. — Ты вся в пыли. Он соскользнул с ложа и встал во весь свой рост, его тень накрыла её. Первой мыслью было позвать кого-то из слуг. В храме всегда были женщины, готовые помочь с купанием паломников или важных гостей. Но мысль эта пронеслась и тут же была сметена волной такого стремительного, такого яростного неприятия, что он даже внутренне вздрогнул.

Никто.

Ничьи чужие руки не должны касаться её.

Ничьи глаза не должны видеть её беспомощной и обнажённой, такой хрупкой.

Мысль о том, что какая-то жалкая человеческая женщина будет проводить по её коже губкой, мылить её волосы, видеть, как вода стекает по её острым лопаткам и тонкой шее, вызывала в нём слепую, животную ярость.

Это было кощунство.

Нарушение священного таинства.

Он сделает это. Только он.

— Мы идём в баню, — объявил он, наклоняясь и снова беря её на руки. Она не сопротивлялась, позволила себя поднять, её тело безвольно обвисло у него на руках. — Я позабочусь о тебе. Он понёс её по безмолвным коридорам. Храм был пустынен в этот час — его последователи занимались своими дневными делами, и никому не было дела до их святого, шествующего вглубь здания. Баня, точнее, большая купель из тёмного дерева, располагалась в отдельном, закрытом помещении. Здесь тоже не было окон, свет давали несколько бумажных фонарей, испускавших тёплый, рассеянный свет. Воздух был влажным и тяжёлым, пах кедром и старым деревом. Доума поставил Рири на ноги рядом с купелью, которая уже была наполнена горячей водой — он отдал распоряжение по пути, и кто-то из слуг, не смея задавать вопросы, быстро выполнил его. Пар мягко стелился над тёмной гладью воды. Теперь предстояло самое сложное. Снять с неё последние лоскуты той старой жизни. Он снова опустился перед ней на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Его пальцы потянулись к тонким лямкам её маечки. — Сниму, хорошо? — спросил он, хотя это был риторический вопрос. Рири смотрела на пар, поднимающийся от воды. Она кивнула, почти незаметно, её внимание уже было захвачено зрелищем клубящегося тумана. Он аккуратно стянул с неё маечку. Потом — трусики. И вот она стояла перед ним совершенно голая, в призрачном свете фонарей. Её тело было до смешного хрупким — рёбра выпирали, ключицы были острыми, кожа настолько прозрачной, что сквозь неё проступала голубоватая сеточка вен. Она была как фарфоровая куколка, случайно попавшая в мир грубой реальности. И вся она, с ног до головы, была его. Он взял её на руки и медленно, чтобы не испугать, опустил в горячую воду. Рири не вздрогнула от температуры, лишь издала тихий, короткий вздох, когда вода коснулась её кожи. Она села на специальную скамью внутри купели, так что вода доходила ей до плеч. Её мокрые волосы, ставшие ещё белее, прилипли к щекам и шее. Доума взял деревянный ковшик, зачерпнул воды и медленно полил ей на голову. Она закрыла свои глаза, когда струи потекли по её лицу. Затем он взял кусок дорогого, ароматного мыла с запахом сакуры и принялся намыливать её волосы. Его движения были невероятно осторожными. Его длинные, смертоносные пальцы, способные разрывать плоть и ломать кости, теперь с нежностью вплетались в её тонкие, шелковистые пряди. Он массировал её кожу головы, смывая серую пыль дороги, и с наслаждением наблюдал, как исчезают последние следы того мира. Пена была белой, почти как её кожа и волосы. Она покрыла её голову причудливой шапкой. Рири сидела неподвижно, позволив ему делать что угодно. Казалось, ей даже нравилось — её тело расслабилось, а единственный глаз блуждал по клубам пара на потолке. Затем он принялся за её тело. Взяв мягкую тканевую мочалку, он намылил её и начал водить ею по её плечам, спине, рукам. Он был тщателен до педантичности. Он оттирал каждую складочку на её шее, каждый сгиб на её тонких локтях, промыл каждую щёлочку между её пальцами. Он мыл её, как драгоценность, которую только что обрёл и хотел вернуть ей первозданный блеск. Когда он добрался до её груди и живота, его движения замедлились. Её хрупкость завораживала. Он чувствовал под тканью мочалки биение её маленького, птичьего сердца. Запах мыла, цветочный и нежный, смешивался с её собственным, божественным ароматом, который даже горячая вода не могла полностью смыть. Это сочетание снова вызывало в нём ту же пьянящую эйфорию, то же головокружение. Его собственное сердцебиение участилось. Никто, — снова пронеслось в его голове с ликующим торжеством, — никто никогда не увидит её такой. Только я. Он промыл её ноги, её маленькие, изящные ступни, и на этом ритуал очищения был завершён. Он ополоснул её чистой водой из ковшика, смывая всю пену. Теперь она сидела в воде чистая, сияющая, как отполированный жемчуг. Её кожа под водой казалась ещё более призрачной. Доума вынул её из купели и завернул в большое, мягкое, прогретое полотенце из толстого хлопка. Он не вытирал её, а скорее промокал, снова проявляя невероятную осторожность. Он боялся повредить её, оставить малейшую царапину на этом алебастре. Затем настал черёд одежды. Слуги принесли — по его распоряжению, опять же — не старые, убогие одежды, а новые — тонкое шёлковое кимоно цвета утренней зари, бледно-розовое, с едва заметным вышитым узором из вишнёвых лепестков. Нижнее бельё было из самого мягкого хлопка. Одевать её было ещё одним таинством. Он надевал на неё каждую вещь с той же ритуальной тщательностью, с какой жрец облачается перед служением. Вот он натянул на её тонкие ножки свежие трусики, вот завязал завязки на нижней рубашке. Наконец, он облачил её в кимоно, аккуратно запахнув полы и опоясав тонким шёлковым поясом-оби. Она стояла перед ним, совершенно преображённая. Деревенская девочка исчезла. На её месте стояло хрупкое, неземное создание, одетое в роскошь, подобающую её новому статусу — сокровищу Второй Высшей Луны. Он усадил её на циновку и принялся расчёсывать её белоснежные волосы специальной деревянной расчёской с редкими зубьями. Он разбирал каждую прядь, осторожно распутывая её. Рири сидела смирно, лишь изредка вздрагивая, когда расчёска задевала особенно запутанный узелок. — Почему ты это делаешь? — вдруг спросила она своим ровным голоском, пока он работал. — Потому что теперь я буду заботиться о тебе, — ответил он, и это была чистая правда. — Но мыться и одеваться можно самому, — констатировала она. В её голосе не было упрёка, лишь детская прямота. — Я знаю, — его улыбка, наконец, вернулась на лицо, тёплая и в то же время полная безумия. — Но мне нравится это делать. Мне нравится заботиться о тебе. Ты ведь не против? Рири задумалась, глядя куда-то в пространство перед собой. — Не против, — наконец сказала она. — Твои руки… не колются. Они гладкие. Эта простая фраза тронула его больше, чем любая молитва благодарности от его последователей. «Не колются». Значит, руки других людей, даже её родителей, вероятно, были для неё грубыми, неприятными. А его, демона, руки оказались приемлемыми. Он закончил расчёсывать её волосы. Они высыхали на воздухе, снова становясь белыми и пушистыми, как одуванчик. Он усадил её перед собой и просто смотрел. Чистая, ухоженная, в красивых одеждах, она была ещё более совершенной. Её слепой глаз теперь не казался изъяном — это была печать, уникальная метка, делавшая её единственной в своём роде. — Теперь ты идеальна, — прошептал он, и в его словах не было лести. Это была констатация факта, с точки зрения его безумной вселенной. Рири не ответила. Она подняла руку и стала разглядывать рукав своего нового кимоно, трогая шёлк пальцами, изучая его текстуру с тем же глубоким сосредоточением, с каким изучала бахрому ковра. Доума наблюдал за ней. Чувство голода, физического и метафизического, снова дало о себе знать. Но теперь оно было приглушённым, отодвинутым на второй план новым, всепоглощающим чувством — удовлетворением. У него была она. Чистая, одетая в его подарки, принадлежащая ему полностью. Он протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, коснулся её щеки. Она не отстранилась. Она позволила. И в тишине бани, под мягким светом фонарей, демон понял, что ритуал очищения был не просто гигиенической процедурой. Это был акт обладания. Стирая с неё пыль старого мира, он заново создавал её для себя.