Часть 5

Месяцы текли за месяцами, сливаясь для Доумы в одно сладкое, непрерывное мгновение. Время, которое раньше было лишь фоном для вечного существования, теперь обрело ритм, окрасилось в новые цвета. Ритм этот задавался Рири. Он стал её тенью, её слугой, её хранителем. Каждое утро начиналось с того, что он будил её — она почти никогда не просыпалась сама, погружённая в глубокий, неподвижный сон. Он сам одевал её, с той же тщательностью, что и в первый раз, только теперь её гардероб ломился от дорогих кимоно и оби из шёлка и парчи. Он подбирал цвета, которые оттеняли её алебастровую кожу и белые волосы: нежные оттенки сиреневого, голубого, серебристо-серого. Она была его живой куклой, и он наслаждался процессом, наблюдая, как ткань ложится на её хрупкие плечи. Купание стало священным ритуалом. Он мыл её с неизменной нежностью, следя, чтобы вода была идеальной температуры, чтобы мыло пахло сакурой или сливой — ароматами, которые, как он заметил, не перебивали её собственный, божественный запах, а лишь оттеняли его. Он кормил её с рук, изучив все её предпочтения. Она не любила ничего острого, горького или с слишком сильным запахом. Ей нравилась сладкая адзуки-паста, мягкий тофу, отварной рис. И под его опекой на её щеках, наконец, появился слабый, едва заметный румянец — признак здоровья, которого раньше у неё раньше было маловато. Её волосы отросли, став длиннее и гуще, и теперь, когда он расчёсывал их, они струились по её спине белым водопадом. Но самым большим удивлением для него стал её ум. Он начал учить её — сначала буквам, потом чтению, потом письму. И её странный, отстранённый мозг схватывал всё на лету. Она не училась в общепринятом смысле — она впитывала информацию, как губка, без эмоций, без усилий. Она могла часами сидеть над свитком, её живой глаз быстро скользил по иероглифам, а мёртвый оставался неподвижным, устремлённым в никуда. Она редко задавала вопросы, но если задавала, то они были настолько пронзительными и точными, что заставляли его самого задуматься. Её молчание было красноречивее любых слов. Она позволяла ему делать с собой всё, что он хотел, и он, к своему собственному удивлению, не заходил «слишком далеко». Его желание было не грубым и плотским, а метафизическим. Ему нужно было обладание, близость, но не осквернение. Был один раз, когда он, укладывая её спать, наклонился и чмокнул её в губы. Это был быстрый, детский поцелуй, лишённый страсти. Он сделал это из любопытства — каковы они на вкус? Они оказались мягкими и прохладными. Рири не отреагировала никак. Она просто посмотрела на него, словно ожидая, что будет дальше. А когда ничего не последовало, повернулась на бок и закрыла глаза. В основном его ласки ограничивались крепкими объятиями, когда он буквально впивался в неё, вдыхая её запах до головокружения, и нежными поцелуями в макушку или в лоб.

Это было поклонение.

Обожание.

На служениях, которые он по-прежнему проводил с той же театральной благодатью, она всегда сидела рядом с ним, на возвышении. Иногда она подползала к нему поближе и облокачивалась спиной о его бок, занимаясь своими делами — перебирая чётки, рисуя пальцем на полу замысловатые узоры или просто уставившись в пространство. Её присутствие, её спокойная отстранённость действовали на него гипнотически. Часто, когда кто-то из старейшин культа произносил пламенную речь о грядущем Рае, взгляд Доумы непроизвольно устремлялся на неё. Он забывал о пастве, о проповеди, о своей роли пророка. Он мог подолгу смотреть, как свет от бумажных фонарей играет на её белых ресницах, как её тонкие пальцы теребят край кимоно. Именно эти моменты не ускользнули от внимательных глаз. Сначала это были робкие шёпоты в укромных уголках храма, за глинобитными стенами, в тени сада.

...смотрит на неё больно долго, а пристально как... ...ведёт себя с ней не как наставник... ...ребёнок, совсем ребёнок...

«Неподобающее поведение», «осквернение невинности», «грех содомский».

Шепотки крепли, обрастали подробностями, передавались из уст в уста. Кто-то видел, как он нёс её на руках в баню. Кто-то заметил, как он кормит её с ложечки с неприличной нежностью. Набожные, ревностные последователи, особенно те, кто видел в Доуме чистого, бесполого пророка, приходили в ужас. Шепот перерос в ропот. Ропот — в открытое недовольство. И однажды утром, когда Доума сидел в своих покоях, наблюдая, как Рири раскладывает перед собой ракушки, принесённые им из сада, по определённой, понятной только ей системе, к нему почтительно вошёл слуга и, не поднимая глаз, положил на пол перед ним свиток. Это было не послание с благодарностью. Это был свиток с обвинениями. Анонимный, но составленный явно несколькими людьми. В витиеватых, почтительных, но твёрдых выражениях его упрекали в «излишней привязанности к малолетней воспитаннице», которая «роняет его достоинство святого мужа» и «сеет смуту в сердцах верующих». Его призывали «образумиться» и «удалить дитя от себя, дабы не давать повода для соблазна». Доума прочёл свиток. Его улыбка не дрогнула. Но внутри него что-то закипело. Не ярость, а холодное, безразличное презрение.

Эти насекомые. Эти ничтожные твари, чьи жизни он собирался однажды «осчастливить», отправляя в его Рай, смели судить его? Смели касаться своими грязными мыслями того, что было священным?

Он аккуратно свернул свиток и отложил его в сторону. Рири подняла на него взгляд. — Что это? — спросила она. — Пустяки, — ответил он с той же нежной улыбкой. — Просто глупые люди говорят глупости. Но он знал, что на этом не кончится. И он был прав. Через несколько дней группа старейшин, человек пять или шесть, во главе с самым ярым его обвинителем, попросила аудиенции. Не для служения, а для «выяснения обстоятельств». Доума согласился. Он даже обрадовался этому. Возможность раз и навсегда прояснить правила игры. Он, как всегда, привёл с собой Рири. Он усадил её рядом с собой на возвышении, и она, как обычно, устроилась поудобнее, облокотившись спиной о его бок, и принялась разглядывать узор на своём рукаве. Она, казалось, совершенно не чувствовала напряжённой атмосферы в зале. Старейшины вошли и поклонились. Их лица были серьёзны. Лицо одного из них, по имени Кэндзи, пылало фанатичным огнём. Кэндзи был немолод, он боготворил Доуму многие годы с такой страстью, в которой была не только вера, но и подавленная, гомоэротическая любовь, нередкая в монашеской среде того времени. Для него обвинения были не просто нарушением догмы — они были личным оскорблением, поруганием его идеала.

— Ваше Святейшество, — начал самый старший из них, его голос дрожал от волнения. — Мы пришли с тяжёлым сердцем. Слухи... слухи растут. Они порочат ваше имя, имя нашего Рая! — Какие слухи? — спросил Доума с лёгкой, беззаботной улыбкой, как будто речь шла о погоде. — О... о девочке! — выпалил Кэндзи, не выдержав. Его глаза горели. — Говорят, что ваша близость с ней... неподобающа! Что вы... что вы смотрите на неё не как святой на дитя! Доума склонил голову набок. — А как же я должен смотреть на неё, Кэндзи-сан? — его голос был сладким, как мёд. — Она — чистое создание. Её душа ближе к Раю, чем души любого из нас. Разве не должен я, как проводник, оберегать такую чистоту? — Но люди видят иное! — настаивал Кэндзи, его голос срывался. — Они видят плотское влечение! Грех! В зале повисла тягостная пауза. Другие старейшины смотрели в пол. Рири, услышав повышенные тона голоса, на мгновение отвлеклась от рукава и посмотрела на Кэндзи своим расфокусированным взглядом, затем снова вернулась к своему занятию. Тогда самый мягкий из старейшин, седой старик с добрым лицом, по имени Такэши, осторожно привлёк её внимание. — Дитя, — сказал он ласково. — Малютка. Скажи нам... этот человек, — он кивнул на Доуму, — он... он делает с тобой что-то плохое? Что-то, что тебе неприятно? Прикасается к тебе там, где не следует? Рири подняла на него глаза. Она не поняла намёка. Её ум работал буквально. — Он моет меня, — ответила она своим ровным голоском. — Одевает. Кормит. Читает мне. — А... а это тебе нравится? — настаивал Такэши. Рири задумалась. — Его руки... не колются, — сказала она наконец, возвращаясь к своей старой оценке. — И он пахнет снегом. Мне не мешает. Этого было достаточно для Доумы. Её слова, её абсолютная, невинная искренность были лучшей защитой. Он посмотрел на старейшин, и его улыбка стала холодной. — Вы слышите? — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучала сталь. — Вы слышите, как грязь ваших мыслей пачкает невинность? Вы осмелились усомниться не только во мне, но и в чистоте этого ребёнка? Вы думаете, что Рай, который я вам обещаю, построен на той же низменности, что и ваши умы? Он встал. Его фигура, обычно излучающая спокойствие, вдруг наполнилась грозной силой. Старейшины попятились. — Ваше Святейшество, мы не хотели... — начал было старший. — Вы хотели, — перебил его Доума. Его радужные глаза метали молнии. — Вы хотели осквернить святыню. Вы показали, что ваши сердца полны не веры, а змеиной зависти и грязи. Вы недостойны даже помышлять о Вечном Рае. Кэндзи упал на колени. — Нет! Я... я делал это из любви к вам! Из ревности за вашу чистоту! — Ваша «любовь» отравлена, Кэндзи-сан, — холодно сказал Доума. — И за это вы поплатитесь. Он не стал их есть. Мысль о том, чтобы поглотить этих жалких, полных предрассудков людей, вызвала у него отвращение. Их плоть была бы горькой, их кровь — отравленной их же глупостью. Они были недостойны стать частью его «Рая» даже в таком буквальном смысле. Он просто убил их. Это произошло так быстро, что Рири даже не успела моргнуть. Один миг — старейшины стояли перед ним, дрожа. Следующий миг — их тела безжизненно лежали на полу, без единой капли крови, без видимых ран. Он просто... остановил их жизнь, одним усилием воли, одним касанием демонической энергии. Он посмотрел на оставшихся в зале слуг и нескольких последователей, приведённых старейшинами для поддержки. Их лица были белы от ужаса. — Они усомнились в пути, — объявил Доума, его голос снова стал мелодичным и спокойным. — И божественная кара настигла их. Их души, омрачённые грехом, не смогут войти в Рай. Они исчезли, чтобы очиститься от скверны. Пусть это будет уроком для всех, кто посмеет судить то, что выше их понимания. Он повернулся к Рири, которая смотрела на тела без какого-либо выражения страха или удивления. Для неё это было просто ещё одним событием, странным, но не более значимым, чем внезапный порыв ветра. — Пойдём, Рири, — сказал он ей мягко. — Здесь стало грязно. Он взял её на руки и унёс прочь, оставив за собой мёртвых старейшин и молчаливый, парализованный страхом храм. Слухи умерли вместе с теми, кто их распространял. Остальные последователи посчитали исчезновение «божьей карой за клевету». Порядок был восстановлен. Вернувшись в свои покои, Доума усадил Рири на циновку и сам опустился перед ней на колени. Он смотрел на её спокойное лицо. — Они боялись, Рири, — прошептал он. — Они боялись того, что не могли понять. Но ты не боишься, правда? Она покачала головой. — Нет, — сказала она просто. Он обнял её, прижал к себе, снова погружаясь в её опьяняющий запах. Он был прав. Их связь была выше человеческих законов и морали. Она была предназначением. И он уничтожит любого, кто посмеет встать между ним и его сокровищем. У него уже был свой личный, вечный Рай здесь, в своих объятиях.