7. Развезло

— Как это — ничего? — Грейнджер думал, что ослышался. — Вот так, — Альберт Колдфилд, мужчина лет тридцати пяти, чья пижонская внешность вводила в заблуждение касательно его профессиональных навыков, понуро развел руками. — У меня не получается найти ни одного треклятого заклинания. Кроме тех, что ты уже опознал — но там, как говорится, «на сдачу», базовые, против перемещения. — Да как так-то? — Гермес знал, насколько бесполезно задавать вопросы наподобие «а может, ты что-то не учел», «а может, все не так страшно» или, в крайнем случае, «что это за фигня», но не мог себя остановить. — Вот так, — повторил Альберт, поправляя прямоугольные очки в тонкой оправе, и успокаивающе добавил. — Но у меня есть теория, которая поможет в дешифровке. Некто, заколдовавший артефакт, не просто руны на рубине вырезал или чары наложил. Это похоже на... — мужчина пощелкал пальцами, подыскивая наиболее правильные слова, — знаешь, будто он начинал заклинанием, в середину встраивал пару рунических сочетаний, а остаток эффекта добивал зельем. При этом еще и смог соединить все это в одну цепочку. И таких цепей штук тридцать, по меньшей мере. — Это вообще возможно? — челюсть шатена явно болталась в районе пупка, но иногда есть вещи важнее имиджа. — Ну, теперь мы знаем, что да, — Альберт задумчиво почесал подбородок и с уважением протянул. — Создатель кулона точно был очень талантливым и столь же безумным. Интересно, как он этого добился?.. — Мне больше интересно, — перебил Гермес, — артефакт ли незаметно подчищает мне память, или мне искать замешанных третьих лиц. Хотя бы это ты сможешь мне сказать? — Смогу, — Колдфилд закивал, как китайский болванчик. — Поищу, есть ли такие чары. Где-то дней через пару... — Альберт, я тебя очень прошу, — Грейнджер, перебарывая гордость и выжимая все из своих скромных актерских талантов, молитвенно сложил ладони, — давай быстрее. Я понимаю, другие проекты, другие исследования, но, видит Мерлин, я не хочу параноить. Мне на всю жизнь хватило с лихвой. Пожалей мои слабые нервы. — Ладно, Герми, только ради тебя, — Альберт шаловливо подмигнул. Лицевым мышцам Гермеса полагался Орден Мерлина хотя бы второй степени: Грейнджер не мог оценить меньше такой колоссальный вклад в поддержку бесконфликтных профессиональных отношений. — Спасибо, — кашлянув, подчеркнуто вежливо ответил парень. — Так и не спросил: артефакт больше не светился? — Не при мне, в любом случае. Как ты понимаешь, точных чар и по этому эффекту я пока не нашел, — Альберт тяжело вздохнул и, всучив, наконец, копию отчета самого Гермеса о транспортировке кулона из Малфой-мэнора, удалился с прощальным взмахом рукой, что-то насвистывая. Грейнджер, стоило коллеге отвернуться, дал себе волю и скривился. Во-первых, фамильярное «Герми» он переваривал только из уст малочисленного круга близких друзей. Во-вторых, Колдфилд, кажется, не теряет попыток лишить парня невинности в том месте, которое Гермес планировал оставить нетронутым так долго, как возможно. При этом Альберт действительно очень знающий и опытный артефактор, да и человек, если так подумать, хороший. Но Гермес абсолютно точно в один чудесный день сломает ему нос, если понадобится напомнить Колдфилду свое мнение по вопросу вероятности их страстного соития. Этим утром Гермес проснулся титанически спокойным: продолжала действовать магия составленного списка. Первым делом взял себе выходной — Кэти подхватит срочные задачи, если что-то пойдет не так. Мистер Митчелл, ожидаемо, не обрадовался, но главный аврор и по совместительству лучший друг Гермеса все еще был выше в иерархии, так что начальнику неохотно, но пришлось уступить. Поттер, разумеется, воспринял новости по-деловому, попросив шатена держать его в курсе ситуации. Единственным, как он проявил свое беспокойство, было короткое «У тебя все под контролем?» и после утвердительного кивка последовавшее «не натвори дел». Дежурная шутка: будто Грейнджер способен прям «натворить», еще и с подобной подоплекой, честное слово. Ладно-ладно. Подловили. Способен. Но очень, очень редко. И вот теперь Гермес, на ходу защищая копию отчета водо- и грязеотталкивающими чарами и восстанавливая в памяти детали обезвреживания кулона, в состоянии отрешенной задумчивости двигался к одному из каминов Атриума. Чем меньше метров полированного мраморного пола оставалось до цели, тем больше давала о себе знать экзотическая пародия на предвкушение: Грейнджер одновременно и жаждал добраться до пункта назначения как можно быстрее, и совершенно не хотел знать, что там случится на этот раз. Уже перед камином парень бегло оглядел себя. Смахнул невидимые пылинки с черной рубашки, коротко усмехнулся вороху мыслей и, шагнув в каменное жерло, четко произнес: — Малфой-мэнор.

***

Удивилась ли Драко накануне, что Грейнджер написал ей? Нет, это было закономерно. Гермес явно не из тех, кто прячет голову в песок. Догадывалась ли Драко, что речь будет идти об артефакте? Тоже нет. Девушка, как и указывал Грейнджер в письме, по похожему сценарию перестала даже отдаленно вспоминать эту драгоценную чепуху. И одного этого факта вкупе с испарившимися из памяти деталями было достаточно, чтобы Малфой, не колеблясь, предложила не продолжать переписку, а встретиться лично в единственном месте, в абсолютной неприступности которого блондинка не сомневалась — в родовом особняке. Даже не смейте упрекать ее в паранойе. Даже. Не. Смейте. Не у вас, в конце концов, любил покопаться в черепушке гомункул-психопат, ломая выстроенные барьеры разума и перебирая склизкими ментальными пальцами тени прошлого — и истинные, и мнимые, мешая их между собой, внимательно вглядываясь в каждую. Малфой практически ощутила острие палочки в районе виска и тошнотворное, затхлое, как воздух болот, дыхание около лица, когда одна за одной книги по артефакторике подплывали к ней, укладываясь в стопку на столе библиотеки мэнора, и из каждой из них, словно издеваясь, торчали узкие полоски пергамента, используемые девушкой вместо закладок. Поэтому следующие полчаса Драко провела, опираясь на столешницу и до боли растягивая грудную клетку серией вдохов и выдохов. А ведь слизеринка наивно предполагала, что этот страх уже проработан. Дерьмо случается. За завтраком стало полегче: Миппи без просьб оставила перед Малфой целую тарелку с круассанами. Вкус, впрочем, Драко почувствовала только на третьем. Блондинка, отпивая горячий кофе, кинула взгляд на часы. Грейнджер обещал прийти не позже одиннадцати, значит, в запасе есть максимум час. Сомневаться в том, что гриффиндорец сдержит слово, не приходилось: этот педант чуть ли не на колени перед МакГонагалл падал, если случалось опоздать. Еще и взгляд отводил так стыдливо, словно эти пропущенные пять минут занятия в его кудрявой голове приравнивались к изощренным пыткам котят. Знание, что Гермес тоже задействован в этой разворачивающейся заварушке, успокаивало. Девушке даже не пришлось себя уговаривать на длительный сеанс самоанализа, чтобы найти причину, ибо настолько очевидной она была: Грейнджер, до мозга которого тоже дотянулась чья-то невидимая рука, являл собой доказательство реальности происходящего. И, как следствие, Малфой в своем уме. Или сходит с ума в довольно приятной компании. Драко подавилась так, что шоколадный крем чуть не пошел носом. Грейнджер теперь — приятная компания. Здорово. Отлично. Замечательно. Дальше мы Уизелов в щечки будем при встрече чмокать, чего мелочиться? Девушка подавилась еще раз, в красках представив, как смачно, с большим количеством слюны зацеловывает веснушчатые щеки младшего членоносца из семейства рыжих. Лучше уж Гермеса, честное слово. Из крошек, попавших в легкие Драко, можно было собрать миниатюру торта «Наполеон». Гермес. Звучное имя. Греческое. Один из древних богов. И такое неподходящее: если бы Малфой спросили, она бы назвала покровителем парня кого-нибудь вроде Афины. Ум и мудрость, изобретательность, еще и военная стратегия с тактикой. Многогранная дамочка. Драко припомнила колдофото из «Ежедневного пророка» с Грейнджером в аврорской мантии. Пресс-конференция Министерства по громкому делу первой из дальнейшей череды группировок борцов за чистоту крови, суровый Бруствер за трибуной, по обе стороны — Доулиш, сохранивший за собой пост главы Департамента магического правопорядка, и Поттер, бессменный символ мира, еще далекий от должности главного аврора. А где-то позади, в ровном рядке мракоборцев — он. Малфой и не заметила бы, если бы Пэнси, с которой они завтракали, не прокомментировала, ткнув длинным наманикюренным коготком в долговязую фигуру: — Совсем у аврората дела плохи. Запихнули бы его вглубь, подальше от камеры, честное слово. Драко тогда подумала примерно так же, позубоскалив с подругой насчет невзрачного всезнайки в роли вояки. Слизеринки проехались и по шапке коротких кудрей («А где же птичкам жить, если гнезда больше нет?»), и по свежему красному шраму на челюсти («От своих же досталось, говорю тебе!»), и по комплекции («Без потерь арестует только ребенка, и то не факт»). Но Малфой, если уж откровенно, было не очень смешно. Ни единого движения. Пока министр сдержанно кивал, пока Избранный вскидывал подбородок, а авроры о чем-то тихо переговаривались или посматривали по сторонам, Грейнджер был статуей. Собранный и недвижимый, холодный взгляд направлен строго вперед. Он даже не моргал, будто считая это бесполезной тратой сил, которые можно сберечь для чего-то более полезного. Убийства, например. В этом серьезном мракоборце с осунувшимся лицом не было ничего от так хорошо знакомого Гермеса Грейнджера. И именно поэтому девушка не слишком верила себе, высказываясь, насколько Золотому-мальчику-номер-два не подходят соответствующие аврорскому значку задачи: этот парень с глубокой морщиной между бровями точно занимал свое место. Что же случилось, что он ушел? Устал? Травма? Драко, допивая кофе, кивнула сама себе. Да, Афина точно подошла бы больше. Многогранная дамочка для многогранного юноши. Любопытная кошка помяла лапками внутренности, и девушка закатила глаза. Да, Салазар, ей интересно. Она уже это признала. Как и признала то, что эти чертовски робкие попытки проявить внимание ей нравятся. Без двойного дна, без дурацкой фальши и скрытых мотивов, наивно и этим мило — к Малфой всегда шли с самой тяжелой артиллерией, такие краснеющие до корней волос экземпляры были в дефиците. Можно уже доесть?! «Часть ты признала только что, но отличная работа, дорогуша», — да-да-да, и Драко не будет думать об этом! Любопытство свернулось в клубочек и заурчало, наслаждаясь фантомным ощущением жара близ стоящего тела.

***

Непоколебимость оставила Гермеса, стоило подошвам оксфордов коснуться паркета насыщенного винного цвета. Грейнджер все утро не позволял себе концентрироваться на мысли о предстоящей встрече со слизеринкой: тот самый мужской мозг, который шатен категорически отказывался ассоциировать с собой любимым, предлагал нереалистичные, посредственные в своей пошлости и, к собственному стыду, вполне привлекательные альтернативы грядущему обмену информацией об артефакте. Сейчас же бедный шатен, вытянувшись так, словно проглотил палку, шел за Миппи по длинным коридорам особняка и вытирал, пока есть такая возможность, вспотевшие ладони о брюки. Впрочем, если выбирать, ловить аритмию из-за притаившихся в углах призраков душевного карвинга на своей руке или из-за приватной беседы с симпатичной ему девушкой, Грейнджер, не раздумывая ни секунды, предпочтет второе. Путь завершился в огромном помещении, щедро освещаемом заглядывающим в арочные окна солнцем, и Гермес даже не пытался сдержать восторженный вздох. — Штанишки от счастья не намочи, — ехидно посоветовала Малфой, закидывая ногу на ногу. Грейнджер, с благоговением взирая на ровные, (Мерлин!) бесконечные как в длину, так и в высоту ряды полок, и не думал отпираться: — Еще не намочил, но очень близок. Это же... Годрик милостивый... Сколько тут книг?! — Тебе будет нужно еще пару жизней, чтобы прочитать их все. Достаточно доходчиво? — Пресвятые угодники! — Гермес пораженно вздохнул. — Почему ты не сидишь здесь сутками? — Потому что у меня насыщенная жизнь вне пыльных томов, Грейнджер. Парень, наконец, оторвал взгляд от книжных шкафов этой по меньшей мере королевской библиотеки и осмотрелся. Малфой сидела в одном из двух диванов, разместившихся по обе стороны от сияющего от лака резного стола. Зона для чтения была небольшой, с лежащей на полу шкурой кого-то столь гигантского и пушистого, что Грейнджеру в голову не приходил никто, кроме давно почивших мамонтов. На столе — ровные башенки книг разной степени ветхости, несколько листов пергамента, чернильница, связка перьев и аккуратная белая чашка на блюдце. Ответ, что в ней, пришел сам через пару мгновений — до обоняния Гермеса донесся аромат хорошего кофе. Шатен, сглотнув набравшуюся от запаха слюну, заставил себя все-таки посмотреть прямо на блондинку. Грейнджер не успел остановить коварный рот, сам собой сложившийся в нежную улыбку. Парень встал перед выбором: пресечь расползающийся по шее от эдакого вероломного предательства лицевых мышц румянец или убрать идиотское выражение с лица, и, поразмыслив буквально мгновение, Гермес стянул губы обратно, смиряясь с временным цветовым различием горла и физиономии. Малфой выглядела совершенно мило. Грейнджер бы даже сказал «по-домашнему», если бы девушка жила не в древнем родовом поместье, а в небольшом уютном домике в пригороде Лондона. Длинные волосы заплетены в слегка небрежную косу, свободная бежевая рубашка перехвачена на талии широким поясом в тон, штанины шелковых брюк были настолько широкими, что в такой позе больше казались юбкой в пол. Вместо шпилек — замшевые балетки, и Драко даже не накрасила губы, оказавшиеся нежно-розовыми, гораздо лучше подходящими ее фарфоровой коже, нежели наблюдаемое ранее парнем бордо. Гермес осознал, что он-то обращал внимание на их цвет раньше, только никогда об этом не задумывался: эти губы слишком быстро складывались в одну из ненавистных холодных усмешек. Сейчас там тоже была усмешка. Но такая же, как Драко перед ним — уютная. Маленькая. Можно, не обладая отличным зрением, посчитать ее игрой света на тонких чертах. Но Грейнджер обладал, поэтому ненадолго забыл, зачем вообще пришел, впитывая в себя неожиданное тепло внешности слизеринки. А потом Малфой открыла рот: — Мне нужно было завернуться в ковер с ног до головы, видимо. — А? — было тяжело перестать представлять, как Гермес крутит между пальцами мягкую косу, но Грейнджер — человек волевой. — Завернуться в ковер. Чтобы ты перестал пялиться и включил умнейшую голову нашего поколения, — терпеливо, как ребенку, пояснила девушка. — Я не пялюсь, — вышло настолько поспешно, что Грейнджер на мгновение досадливо зажмурился, сжимая челюсть. — А что ты делаешь? — Малфой ухмылялась так нагло, что Гермес с каким-то облегчением поймал внутри себя привычную волну легкого раздражения. Ноги вспомнили, как надо ходить, и шатен не стал упускать открывшееся окно возможностей — прошел к незанятому дивану, и, усаживаясь в самый центр, саркастично заметил: — Всего лишь не закрываю глаза, которые посмели остановиться дольше двух секунд на несравненной Драко Малфой. — Гриффиндор освоил грубую лесть. Мои поздравления, — блондинка, нарочно проигнорировав интонацию парня, сдержанно поаплодировала, но тут же стала серьезнее. — Артефакт, Грейнджер. Гермес мысленно дернул рычаг, переводя себя в рабочий режим, и отправил отчет по столу в направлении Малфой. Та точным движением пришпилила пальцем листы к гладкой поверхности и продемонстрировала образец многозадачности: палочкой снимала копию на чистый пергамент, параллельно вдумчиво скользя взглядом по строчкам. Грейнджер, положив локти на стол и сцепив кисти перед лицом, терпеливо ждал, зафиксировав зрачки на изящных запястьях Драко. Закончив, Малфой отлевитировала отчет обратно и ухмыльнулась: — Твои канцеляризмы — это нечто. Хоть один человек из Министерства документы от тебя до конца дочитывал? Или все засыпали на середине? Грейнджер хотел было огрызнуться, но заметил мелкую дрожь держащих палочку бледных пальцев. Нервничает. Нервничает и прячет это за подколами. Гермес даже удивился, насколько читаемым для него это было. Не пришлось анализировать ни доли секунды, вывод сразу был готов. Словно парень получил в свое распоряжение рентгеновские очки, позволяющие сразу видеть за внешними проявлениями истинное положение вещей. Поэтому Грейнджер спокойно перевел тему ближе к делу, кивая в сторону записей: — Что скажешь? Лично мне это что-то напоминает, но я так и не смог вспомнить, что. Вмешательство кого-то еще в нашу легкую амнезию пока под вопросом, артефактор, работающий над кулоном, обещал как можно скорее подтвердить или опровергнуть наличие воздействующих на память чар. В Святом Мунго, как я тебе писал, мой небольшой недостаток магии оправдали стандартной отговоркой. Ухмылка в мгновение исчезла с лица Малфой. Девушка, поймав глазами какую-то точку на столешнице, молча отхлебнула из чашки. Гермес практически видел стремительный полет мысли на дне омутов, стянутых стальной гладью радужек. Метафизический рычаг задребезжал, и Грейнджер двумя руками удерживал его в заданном положении. Вдруг Малфой нахмурилась: — Не сразу почувствовала. Щекотки больше нет. Гермес словил неясное ощущение дежавю. Слова, словно по сценарию, сказали себя сами: — Моей слабости — тоже. Утром она была. — Любопытное совпадение, не находишь? — Драко теперь оценивающе смотрела прямо ему в глаза, но подозрительного прищура, как в прошлый раз, не было. — У нас уже был этот диалог, — Грейнджер сцепил пальцы сильнее, соображая. Они это обсуждали. Возможно, даже слово в слово. Явно в лифте — именно там впервые поселилось чувство необъяснимой дезориентации. — Блядский брачный артефакт, — на выдохе сообщила Малфой с расширяющимися от растущего испуга глазами. — Твою же... — точно, точно, книга по обычаям чистокровных семейств, взятая из любопытства в библиотеке Хогвартса, буквально пара строчек из дневников про... Грейнджер ослеп. Не полностью — он четко видел кроваво-красную пелену, идеально сочетающуюся с взорвавшейся в висках болью. С чем он там успел ее сравнить — копье, кочерга? Только что был достигнут новый рекорд — разрывной снаряд. Гермес с шумом упал на стол и заорал в голос, нимало не заботясь о том, как он выглядит и как это воспринимается. А может, и не заорал — он очень хотел, даже разинул рот, выдавливая из себя часть мук голосовыми связками, но командирский голос Малфой все равно звучал громче: — Миппи! Обезболивающее, мое, быстро! Хлопки оглушали. Грейнджер, прижимая ладони к вискам, потерял какое бы то ни было понимание координат. Он где-то и как-то был, и это в данную секунду было совершенно неважно, потому что вместе с ним, вместо него были оголенные нервы, на которые лили расплавленный металл. — Простите, мисс, я не знаю, как так... — Новое! Живее! Стало мокро. Неизвестная влага извне смешивалась с потом, пропитывающим начинающее дрожать тело. Гермес был готов плакать от целого комплекса ощущений — от полной беспомощности до поднимающейся паники, потому что боль слишком мучительно напоминала Круциатус. Грейнджер осознал себя спустя какое-то время. Постепенно, шаг за шагом, очищающиеся от пелены агонии органы чувств собирали для своего хозяина картину происходящего. Парень лежал на диване. В глаза словно песка насыпали, и Грейнджер быстро заморгал — видимо, он не совершал это простое действие в течение долгих минут. Во рту было горько и сладко одновременно, с привкусом мяты — в него, должно быть, влили зелье. Голова лежала на чем-то мягком, и ответ пришел после того, как зрение снова стало четким: спокойное лицо Драко нависало над ним, а значит, исходя из угла обзора, под затылком было не что иное, как бедра блондинки. Прохладные пальцы осторожно поглаживали горящие виски, и это было таким необходимым, что Гермес сипло попросил, смеживая веки: — Умоляю, не останавливайся. Девушка издала короткий смешок, и движение прекратилось. Слабо соображающий шатен жалобно простонал: — Драко, пожалуйста! — Не слишком ли ты охренел, Грейнджер? — несмотря на раздраженные нотки в голосе, подушечки продолжили выводить круги на коже, и Гермес практически промурлыкал, расслабленно улыбаясь: — Мерлин, я тебя расцелую. Пальцы дрогнули. Грейнджер нехотя приоткрыл глаза и тут же распахнул их полностью. Выражение лица Малфой больше не было безразличной маской. Разомкнутые губы, взлетевшие брови и круглые, как блюдца, глаза — эталонное изображение изумления, хоть срисовывай для какой-нибудь книги по психологии. И вместе с тем — порозовевшие щеки. Прекрасный, живой оттенок. Все резко кончилось, черты снова сгладились, и девушка насмешливо дернула уголки рта: — Я дам тебе минуту осознать, что ты сказал. — Что я сказал? — в голове шумело, мысли текли неторопливо. В каком-то смысле они тянулись исключительно под влиянием нежной силы, приложенной девичьими руками. — Что ты меня расцелуешь, дурачок, — Малфой улыбнулась шире. «Наверное, меня напоили еще и чем-то седативным», — подумалось шатену, разглядывающему развеселившуюся блондинку. Иначе он не мог себе объяснить, почему его не тянуло смутиться, нелепо оправдаться и прочее и прочее. Ему просто было хорошо и спокойно, и он имел в виду ровно то, что имел, и эта платиновая прядка, выбившаяся из прически, неприятно мешала обзору, и Грейнджер, осторожно потянувшись, убрал ее за ушко, умно ответив: — Ага. — Как тебя развезло, — Гермес довольно хмыкнул, наблюдая пробивающееся смущение Малфой. Нравится. Ему это нравится. Краска на скулах и полуопущенные ресницы. Непрекращающиеся касания и упругость женских ног под головой. — Сама меня напоила чем-то, теперь мучайся, — нагло заявил шатен, поворачиваясь на бок, практически утыкаясь в живот Драко, и тут же покаянно пробормотал. — Извини, плохо себя контролирую, разрешаю потом себе врезать. — А если я сейчас хочу? — черепушку силой развернули обратно, и Грейнджер уставился в угрожающе сузившиеся глаза. — Можешь и сейчас, — парень зевнул, додумавшись прикрыть рот рукой, — я не возражаю. — Редкостная покладистость, — Малфой вздохнула и как-то ласково предложила. — Спи, если тянет. Тебе нужно восстановиться. Часа должно хватить. — Ура, меня не будут бить, — Гермес снова зевнул и не стал противиться сгущающейся пелене сна. Кажется, он еще что-то пробормотал, но он этого уже не помнил. Лишь на самой границе между явью и беспамятством отметил поглаживание, такое нежное, что Грейнджер поймал себя на желании постоянно умирать от мигрени, только бы так было каждый раз.

***

— Как с тобой хорошо, — с этим эпохальным, но не слишком разборчивым заявлением Грейнджер засопел, а Малфой окончательно растерялась, машинально, как делала ранее с Тео Ноттом, приглаживая густые кудри. Лишившись единственного возможного свидетеля, Драко дала себе волю, шумно выдохнув и прикрыв горящие щеки ладонями. Пиздец. Просто пиздец. Девушка, чего уж там, не на шутку перепугалась, когда Гермес, хрипя, пытался слиться со столом. Этот приступ был явно сильнее, чем в прошлый раз: Грейнджер, кажется, даже не мог говорить, поэтому чарами Малфой тут никак не помогла бы. Так что решение было очевидным — исключительно зелье, и исключительно собственный, доработанный рецепт. Кто ж знал, что его настолько расслабит. Но Драко не сомневалась, что стандартное обезболивающее было бы гораздо менее эффективным. А смотреть еще хотя бы минуту на красные от лопнувших сосудов остекленевшие глаза блондинка не смогла бы. Снова головная боль. Снова, судя по всему, из-за обсуждения артефакта. И снова Драко не помнила, что конкретно они говорили. Здесь бы начать паниковать, но Малфой, на самом деле, здорово успокоилась. Она получила подтверждение, что провалы в памяти инициированы самим артефактом — в мэноре находились только она с Гермесом и эльфы. А на любую хитрую неодушевленную вещицу всегда найдется управа. Драко призвала к себе со стола свою копию отчета о транспортировке кулона. Досадливо скривилась: все было залито обезболивающим и точно восстановлению не подлежало. Надо же было так споткнуться на ровном месте! Отшвырнув бесполезный теперь пергамент, Малфой левитировала к себе записи Грейнджера. И тут не повезло: состояние было получше, Гермес догадался наложить чары для сохранности, но не против зелий. Не повезло. Что-то в такой формулировке напрягало. Как говорит известная мудрость, один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность. В двух их встречах из трех последних они обсуждали артефакт. В обеих Грейнджера скручивало от головной боли, и в обеих же была какая-то неожиданность, а после — локальная потеря памяти, строго о кулоне. Не повезло ли или было запланировано? Что такого они раскопали, что ее снова заставили это забыть? Гермес конвульсивно дернулся, и Драко вернула внимание спящему парню. Грейнджер был тихим. Только вздымающаяся грудь говорила о том, что шатен все еще дышит. Глазные яблоки перекатывались под закрытыми веками, пара кудряшек прилипла к влажному лбу, и девушка, повинуясь странному порыву, осторожно сдвинула их в сторону. Можно ли назвать его симпатичным? С натяжкой, на самом деле: узкие пересохшие губы, широкие брови, вытянутый овал лица с квадратным подбородком. Еще и побрился плохо — Драко могла различить несколько темных коротких волосков у края челюсти, словно парень торопился и пропустил их. Так далеко от идеальных холеных лиц чистокровных богатеньких мальчиков. Далеко, и этим почему-то привлекательно. От тяжести чужой головы мышцы бедер затекли, и Малфой наконец поняла, что ей необязательно продолжать так сидеть. Блондинка попыталась аккуратно выскользнуть, но ладонь юноши безошибочно нашла ее голень, крепко удерживая на месте. — Пусти, — прошипела девушка, дергаясь. Грейнджер дернул краешек губ в улыбке и медленно, дразняще погладил скрытую тканью брюк ногу. — Грейнджер! — Малфой задохнулась от возмущения и замахнулась для удара, но парень будто уловил это движение: пальцы разжались, соскальзывая вниз, и Драко, больше не заботясь о комфорте наглеца, встала с дивана, злорадно хмыкнув, когда затылок Гермеса шумно шлепнулся на упругую обивку. Тот лишь малость поморщился и тут же повернулся на бок, пряча лицо в высокой спинке. «На мордашку не очень, но фигура — ничего так», — Драко даже не стала с собой спорить. «Ничего так» — значит, «ничего так». Людям иногда нравятся не самые распространенные вещи, и, по словам целителей разума, это надо принимать. Может, Драко между делом надышалась пролитым зельем, но принять это было проще простого. Девушка и так столько всего невероятного напринимала последние дни, что одним фактом больше, одним меньше — картина все равно сюрреалистичная. Покачав головой, Малфой села на свободный диван ожидать пробуждения Грейнджера и отпила уже холодный кофе с маленькой надеждой, что он сможет потушить необъяснимый разгорающийся огонек в груди.