Глава седьмая. Шёпот в снегах

      Я почувствовал их появление задолго до того, как увидел на горизонте около десятка медленно приближавшихся фигур в разноцветных тёплых плащах. И, когда они преодолели часть расстояния до склона, у которого я тренировал очередную партию големов, подумывая, для каких целей их можно было бы использовать в будущем, узнал энергию девушки в зелёном плаще, шедшей впереди. Хотя виделись мы всего однажды и с той встречи прошло несколько десятков лет. Зимы я затягивал не так часто — сказались и затихавшие, но доносившиеся иногда молитвы людей, просивших о тепле и пище, и жалость к ним Киары (и матери, по–прежнему общавшейся со мной только через сестру). И тот, прошлый, короткий и немного странный разговор с этой девчонкой.       В прошлые несколько лет зима тянулась дольше привычного, превратившись к тому моменту из короткого сезона в три–четыре месяца из четырнадцати в более долгий, чаще всего длившийся не менее пяти. Этого времени было бы достаточно для того, чтобы мои, не самые поворотливые, големы почти дошли до Манирлака…       Но, по моим замыслам, зима должна была достигать, с первого похолодания до крепкой оттепели, около полугода. И если я хотел не загубить мир окончательно (а на это в нём и так уже имелся Таниктэ), то приучать к этому Бэрталай приходилось постепенно. Возможно, иногда даже слишком постепенно. Но спешить мне было некуда — упившийся своей властью и безраздельным могуществом дед вёл себя в адрес смертных довольно снисходительно — требовал молебнов в свою честь, подношений в Храмах, сочинял для них всё новые «писания», но бывал и довольно милостив, когда они это исполняли. А на животных и вовсе почти не обращал внимания, как и на растения, что позволяло и тем, и другим жить вполне спокойно, и постепенно адаптироваться к иному распределению сезонов.       Однако зимы я всё так же расширял постепенно, медленно, не каждый год, давал природе восстановиться и отдохнуть, и, по наблюдениям в редкие вылазки к смертным, люди потихоньку начинали привыкать и подстраиваться… И что привело этот десяток вооружённых мечами и луками остроухих незваных гостей во главе с той волшебницей, было для меня загадкой. Ветер донёс обрывки их разговора — негромкие голоса, напряжённые, резкие интонации. Что–то о зле и колдуне. Опять. Я невольно закатил глаза, стоя к ним боком и ощущая странную смесь раздражения и любопытства. Так и не поверила, и ещё и друзей прихватила? Долго ж она думала после первой встречи для такого–то результата… Впрочем, она и говорила что–то вроде «я ещё буду приходить, пока не наберусь достаточно сил». Не обманула.       Они остановились у подножия горы, на которой располагался вход в мои пещеры и в подземные, вырубавшиеся големами, где они находились в тёплое время года. И где я как раз тренировал новую партию. Девушка решительно шагнула вперёд.       — Колдун! — ну да, не поверила. Впрочем — им, после нашего перехода, не слишком часто доводилось общаться с моими соплеменниками. Кто–то из нас в принципе не тяготел к общению со смертными (я бы сказал, что большинство в семье), а кто–то просто не заострял внимания на своей сущности. И, за исключением поначалу активно проповедовавшего культ своей персоны и «божественные правила и заповеди» деда, открыто с кхандрами не общались уже столетий этак шесть или семь даже иви… Неудивительно. Особенно если учесть, что в список известных перворожденным подопечным божеств я и не входил (входить–то входил, точнее, но там много было иначе).       Ответа они не дождались, големы продолжили ходить маршем туда–сюда, синхронно разворачиваясь, и спустя пару минут девушка снова окликнула:       — Колдун, ты слышишь? — голос звучал твёрдо, но нотку неуверенности и усталости я в нём уловил. — Ты должен прекратить эти долгие зимы!       — Интересно, почему бы мне это делать? — поинтересовался всё же я, нехотя заставив големов остановиться. — Зима же не вечная, и даже не каждый год долгая…       Ивэ слегка вздрогнула, будто не ожидая ответа, но быстро взяла себя в руки. Пальцы сжались на рукояти короткого одноручника, лёгкого, зелёные глаза сверкнули, а вокруг ладони мелькнуло лёгкое синеватое свечение, выдававшее подготовку к ворожбе.       — Ты замораживаешь землю! — её голос звучал твёрже, чем раньше, но в нём всё ещё слышалась дрожь. Опасается, не уверена в своей победе, проделала, судя по всему, долгий путь, но всё же явилась. Это было даже достойно уважения. — Поля едва успевают родить урожай, дети мёрзнут в домах, реки скованы льдом и растения спят дольше, чем должны бы! Прекрати!       — Не убедила, — покачал головой я, сделав несколько шагов в их сторону. Оказавшись ближе, и видя нахмуренные брови, лёгкую тревогу или решимость в глазах, упрямо поджатые губы их предводительницы, чьего имени не удавалось вспомнить, хотя она казалась знакомой.       — Ты отнимаешь у нас нормальную весну, и лето, и… Жизнь! — выпалила ивэ.       — Жизнь не заканчивается зимой, — спокойно ответил я. — Она лишь замирает, чтобы потом возродиться с новой силой. Кто–то отдыхает, кто–то тихо развивается в это время. Это ритм природы, её правила, то, как она устроена. Она это помнит, и вам бы не мешало.       — Не мешало что?! — она сделала шаг ко мне, сжав кулаки. Синеватая дымка вокруг её рук стала ярче, заструилась к кончикам пальцев. — Каждый год всё труднее зимовать, и каждый год люди, и даже иви уже, гадают и боятся, сколько же зима продлится в этот раз! Мы больше не можем и не хотим ждать, пока ты решишь, что пора дать нам тепло. Что тебе спокойно–то не живётся?!       Я оглядел их всех — десять воинов, измождённых долгим переходом, с покрасневшими от холода лицами. И среди них волшебница, готовая пустить в ход магию. Они пришли не просить — требовать.       — Илайна, он не поймёт, — заметила другая ивэ, с длинными светлыми косами. А вот и имя…       — Скажи мне, Илайна, — я впервые назвал её по имени, и она вздрогнула. — Что будет, если я отменю зиму сейчас? Посреди цикла? — Она замерла, не ожидая вопроса.       — Тогда… тогда люди выживут.       — А что будет через год? Через два? — я сделал паузу, давая ей время подумать. — Если я буду ломать ритм, как вы просите, мир будет ещё больше страдать. Растения не поймут, когда цвести. Животные потеряются в собственных циклах… Ты этого пришла просить? — иви постарше на вид переглянулись, парочка, неуверенно покосившись сперва на меня, потом на девчонку.       — Но мы не можем так жить! — воскликнула Илайна. — Должен быть другой путь.       — А он у вас есть, — вкрадчиво заметил я. — Не отмена зимы, а подготовка к ней. Приноравливайтесь, подстраивайтесь. Научите людей строить более крепкие и надёжные хранилища для зерна, используйте магию, кто может. Учите детей распознавать знаки природы. Стройте тёплые дома, запасайтесь дровами. Зима вам не враг, это просто сезон.       — Ты… предлагаешь нам учиться жить с ней? — прищурилась ивэ.       — Именно так. В будущем зима будет достигать месяцев семи, и вам следует к этому подготовиться и научиться принимать.       Илайна открыла рот, чтобы ответить, но её опередили. Один из иви, высокий мужчина с рыжими волосами, шагнул вперёд:       — Мы пришли не уговаривать. Мы пришли остановить тебя. Твоя зима — это смерть.       Илайна мягко подняла руку, призывая соратника к спокойствию:       — Последний шанс, — сказала она. — Освободи землю от этого вечного холода.       Я не стал отвечать, сделав лишь лёгкий жест ладонью, заставляя неподвижно стоявших големов ожить и прийти в движение, обходя иви и заключая в круг. Остроухие замерли, оглядываясь, на лицах мелькнули смесь растерянности, тревоги и решимости.       — Вы пришли на мою землю диктовать мне условия? Зима будет длиться столько, сколько нужно, — произнёс я, когда кольцо из крупных, на пару голов выше самого высокого в этой компании, и широкоплечих фигур сомкнулось, и в руках появились такие же, ледяные клинки. Научить их подобию грации и обращению с оружием оказалось не так уж просто, как и наделить лёд остротой металла, но постепенно мне удавалось превратить мои новые игрушки во всё большее подобие воинов. Не всех, наиболее пластичных и «разумных». Но чем дольше я их создавал, тем больше проступала в них искра жизни и слабого подобия разума. И эти борцы с тёмным колдуном, сами того не ведая, принесли мне прекрасную возможность провести первое реальное испытание.       Битва была короткой, иви пытались использовать магию, особенно огонь и тепло, некоторые выхватили легкие мечи, а один даже секиру, но заклинания сталкивались с моими чарами, создавая пар и туман, когда очередной огненный щит сталкивался с холодными вихрями ветра, поднимавшего с земли снежные хлопья. А сталь — с прочным льдом других клинков. И если ум, смекалка и ловкость в список достоинств моих големов не входили, то силы и неутомимости им было не занимать.       Я не атаковал напрямую. Вместо этого я создавал снежные вихри и ледяные дорожки, заставлявшие иви поскальзываться, оказываясь всё сильнее отделёнными друг от друга големами, подхватывавшими обезоруженных или потерявших ненадолго ориентацию в пространстве противников под локти. Те, подвисая в воздухе, теряли запал, хотя кто–то пытался брыкаться и вырваться. Но хватка была крепкой.       И, спустя всего несколько коротких минут, на ногах осталась только одна Илайна, единственная из компании пытавшаяся атаковать напрямую не великанов, а меня самого. Безуспешно, разумеется, но в зелёных глазах полыхнул гнев, и она вскинула руку, окутавшуюся лёгким зеленоватым сиянием, но замерла, когда кончики пальцев слегка припорошили крупинки льда.       — Достаточно. Я продемонстрировал вам свою силу и последствия ваших попыток со мной бороться. Но я не убийца, и на этот раз вы сможете уйти отсюда спокойно, по своей воле и без урона. И передать остальным, что зима будет длиться столько, сколько я решу, и заканчиваться, когда я решу. И вместо поиска злодея и причитаний разумнее учиться с ней уживаться. Если вы решите угрожать мне снова, я не обещаю, что они вас не тронут, — големы, повинуясь моей воле, опустили принявшихся переглядываться остроухих. Рыжий потянулся было к выбитому из руки мечу, но выдохнул, когда оружие замело толстым слоем снега, на котором мгновенно образовался прочный наст.       Илайна посмотрела на меня долгим взглядом, в котором смешались гнев, отчаяние и что‑то ещё — будто она пыталась разглядеть за ледяной маской что‑то знакомое. Затем кивнула своим спутникам. Те развернулись и пошли прочь, но сама ивэ задержалась на мгновение:       — На что ты надеешься, колдун? — спросила она. — Мир не примет вечную зиму. Люди не сдадутся.       — Я же сказал, зимы будут долгими, но не вечными. Я собираюсь изменить этот мир под свои правила, но я не собираюсь лишить его жизни. Она просто изменится. Привыкнет. Как всегда привыкает, если дать ей достаточно времени. Я даю.       Она, ничего не ответив, медленно ушла вслед за сородичами, цепочкой медленно побредших прочь.       

      ***

             Спустя несколько дней она снова пришла, в этот раз одна. Я почувствовал её тепло ещё издалека — одинокий цветок, пробившийся сквозь снег. Сама же Илайна, явно считавшая, что ее не заметили, появилась совсем рядом из‑за выступа скалы, держа в руке меч, остриё которого слабо светилось алым. Её плащ был порван в нескольких местах. Пробиралась горами?.. Но какое же завидно упрямство, надо признать. Воистину, и раздражает, и почти восхищает.       — Ты не оставил мне выбора, — произнесла она, тихо, почти бесшумно, когда я, сделав вид, что не заметил незваную гостью, стоял к ней боком. И, не дожидаясь ответа, и не привлекая внимания, бросилась вперёд. Я едва успел обернуться в её сторону… И грудь почти по рукоять пронзил меч. Боль была острой, заставила упасть на колени. Ненадолго сковала грудь, забирая дыхание. И, уже более осознанно, хотя внутри всё ещё неприятно, тупо резало и жгло, упасть на бок. Снег вокруг начал краснеть.       Девушка, чьё личико мгновенно оставила яростная гримаса, опустилась на колени рядом, с виноватым, полным тихой боли взглядом.       — Прости… — прошептала она. — Но ты не слышал ни просьб, ни уговоров. Губил живое… У меня не было выбора… — она, опустив голову, протянула руку к эфесу клинка, когда я перевёл на неё взгляд, улыбнувшись уголком губ. На мгновение ивэ замерла в ступоре, глаза широко распахнулись, и только потом отшатнулась, неуклюже осев на снег.       Я, медленно, осторожно сев, неторопливо вытащил меч из груди, позволяя ране затянуться на её глазах, оставляя лишь розоватый шрам, который вскоре исчез окончательно. Прореху в одежде пришлось починить чарами, а кровь на снегу превратилась в алые ледяные кристаллики.       — Как это возможно?! — выдохнула ивэ, попытавшись ещё немного отползти. — Ты не человек… И не иво…       — Я же тебе уже сказал, я — сама зима. Поясню доходчивее — этой иголкой ты меня не убьёшь, мне, конечно, сильно неприятно, но это ненадолго. Я божество, Илайна.       Какое–то время мы сидели молча, ивэ смотрела на меня, внимательно, будто пытаясь собрать воедино что–то ускользающее.       — Божество зимы… — медленно произнесла она. — Но ты не убил нас… Тогда… Ты мог, но не стал… И не убиваешь меня теперь, хотя я… Пыталась…       — Каков подвиг в убийстве слабого? — поинтересовался я, холодно усмехнувшись. Меч, отброшенный в сторону, вновь, как и прошлое оружие, с которым они приходили, засыпал снег. Илайна молчала, опустив глаза. Её пальцы нервно теребили край порванного плаща.       — Нет, здесь что–то другое, что–то… Большее. Я пробудилась у Манирлака. Одной из первых. Я… Была совсем юная, это было уже многие зимы назад, и многие вёсны… Я видела прекрасных созданий, и они учили нас ремеслу, и строить дома… Тоже божества… Но тебя не было среди них…       — Я появился здесь позже, — отрезал я. — Но я надеюсь, что теперь ты поймёшь, с какой силой связалась, и перестанешь пытаться одолеть то, что тебе неподвластно.       — Я помню, было божество, что исчезло… Молодое… — она подняла взгляд. — Люди говорят, что он всё ещё где–то есть, хотя писания и Манирлак утверждают иное…       Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как в груди поднимается волна противоречивых чувств. Но голос мой остался ровным:       — Ты путаешь легенды с реальностью, Илайна. Мир не статичен — он дышит, меняется. Как и те, кто стоит над ним. Я даю миру время перестроиться. Представь реку, которая веками текла по одному руслу. Если резко изменить её путь, начнётся потоп. Но если направлять постепенно, она найдёт новое русло без разрушений. Так и с сезонами: они меняются, но плавно, чтобы мир не рухнул под тяжестью внезапных перемен.       Она задумалась, глядя вдаль, туда, где заснеженные вершины гор сливались с небом.       — То есть… зима закончится? — спросила она осторожно. — Весна всё равно придёт?       — Конечно, — подтвердил я. — Всегда приходит. И лето. И осень. Цикл меняется, но зима не была вечна и не будет. Я дам вам время, и людям, и всему миру. Как вы его используете, зависит лишь от вас.       Илайна сделала шаг ко мне, в её глазах появилось что‑то новое — не страх, а проблеск понимания.       — Хорошо. Я передам твои слова.       Она развернулась и пошла прочь, оставляя на снегу следы, которые тут же заметал лёгкий снегопад. Я смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди снежных вихрей и скал.       Ветер донёс обрывок её шёпота — то ли молитвы, то ли вопроса:       — Фиарэ?..       Я закрыл глаза, сдерживая боль, всколыхнувшуюся внутри, и рука сама скользнула по лицу, словно стирая с него маску. Она была так близка к истине. Но я не мог позволить ей назвать меня этим именем. Не сейчас. Может быть… Уже никогда… Я не имел права отступить. Если исчезнет Бахтум, оставив лишь Фиарэ, мир останется один на один с тем, кто превратил себя в яд.

      ***

             Больше она не приходила, долго, успели миновать многие сезоны подготовки, во время которой меня навещала Киара, и пару раз всё же решившаяся мама. Она почти всё время молчала, только слушая и не сводя горький, но одновременно полные тревоги и нежности взгляд. И в какой–то момент обняла — всё так же молча, крепко, словно пытаясь передать всё, что не могла сказать словами, всю нежность, все силы.       — Ты справишься, — это было почти единственным, что я от неё услышал. И тихое, прежде чем она покинула ледяные пещеры: — И починишь её… — о чём именно шла речь, она не уточнила, а я так и не смог вспомнить. И вернулся к подготовке попытки атаковать Манирлак.       Накануне выхода в путь меня навестил отец. Он появился на рассвете, когда я проверял готовность големов. Силуэт в сером плаще казался частью тумана, окутавшего хребет. Но ярко блеснули рыжие волосы.       — Сын, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я не стану уговаривать тебя отказаться от этой затеи. Ты уже принял решение. Дорога уже повернула.       Он сделал паузу, подбирая слова:       — Но помни: сила — не в том, чтобы ломать. Таниктэ это забыл. Он видит в мире только то, что можно подчинить. Но мир — это не камень, который можно высечь по своему образу. Покуда это не часть моей обители, он живёт. Не повтори ошибок своего деда. Не преврати этот мир в моё царство. Обратно потом уже не вернёшь.       — Я не стану таким, как он, — ответил я, глядя на своих големов, застывших в ожидании.       — Верю. Но будь осторожен. Он хитрее, чем ты думаешь. Он не просто правит — он плетёт свою паутину.       — И поэтому паука должно не стать, — отозвался я, стиснув кулак.       — Что ж, — отец положил руку мне на плечо. — Тогда иди. И помни, что, что бы ни случилось, я — на твоей стороне. И я раздавлю паука, если это останется единственным выходом.       — Тогда пострадают мои дети, — тихо ответил я. — Это не выход. Не спасение. Это будет жертва.       — Именно поэтому эта борьба — твоя, Фиарэ. Я ценю твоих детей. И ценю твою любовь к ним. И верю в твои силы.       С этими словами он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями и армией ледяных великанов.       План был незатейлив и прост, прорваться на вершину Манирлака, где находился тронный зал Таникте, и атаковать его напрямую. Я тренировал големов, учил их действовать в связке с моей магией, создавал защитные чары. Каждый шаг, каждый жест я продумывал до мелочей. Но где‑то в глубине души понимал, что этого может быть недостаточно. Скорее всего и не будет.       Очередной зимой я провёл их через Бэрталай, неутомимых, шедших день и ночь, к самому склону горы. Мы атаковали на рассвете. Мои ледяные великаны шли впереди, я же следовал за ними.       У ворот тронного зала нас уже ждали. Големы других кхандров — каменные, огненные, песчаные — выстроились в линию, преграждая путь. Их создали союзники Таниктэ, верные его власти. Каменные возвышались, словно маленькие скалы, огненные мерцали расплавленной лавой внутри, песчаные струились, как дюны в бурю.       Один из каменных гигантов шагнул вперёд, замахнулся массивной рукой — но мой ближайший ледяной великан встретил удар, и их кулаки столкнулись с грохотом, от которого затряслись стены. Лёд и камень разлетались осколками.       Огненные големы выпустили струи пламени — оно ударило в моих ледяных созданий, заставляя их таять и шипеть. Но я усилил защиту, заставляя жар рассеиваться на морозе. Песчаные попытались окружить нас, но я создал ледяные шипы, пробившие их рыхлые тела — они рассыпались, не успев сомкнуть кольцо.       — Тебе надоело сидеть со своими игрушками, Бахтум? — раздался голос деда из глубины зала. — Решил бросить мне вызов?       Таниктэ сидел на кристальном троне, насмешливо–пафосный, с ядовитой улыбкой. Я поднял руки, обрушивая на него всю силу, всю накопленную злость, атакуя, пытаясь сбросить с трона, связать, нанести урон. Но… Все попытки, все чары и сила рассеивались, достигая его, словно лёгкий ветер. Не оставляя на нём и царапины.       Тогда я выхватил меч, один из немногих, что были принесены нами из родного мира, что я украдкой забрал перед уходом, тогда ещё сам до конца не осознавая, зачем… И бросился вперёд. Удары сыпались один за другим. В шею, в грудь. Руки. Голова. Но меч останавливался у самого тела, замирая, словно столкнувшись с непреодолимой преградой. Таниктэ не шелохнулся, сидел, ухмыляясь.       Мои големы бились с всё прибывающими поделками других богов, но силы были неравны — один за другим они падали, разбивались, таяли.       — Достаточно, — наконец произнёс дед. — Ты и правда думал, что я позволю кому‑то из рода Уирро причинить мне вред? — спросил Таниктэ. — Когда я подчинял Источник, я позаботился об этом. Никто нашей крови не способен нанести мне серьёзный урон. Это страховка на все случаи. Иначе стали бы вы меня слушаться, Фифи? — елейно произнёс он. — Я предполагал, что вам не понравится, что кто–то может воспротивиться, и позаботился о своей безопасности. Пока ты остаёшься частью рода Уирро, ты мне ничего не сделаешь. Но было забавно наблюдать, как ты вёл сюда эту кучку тающего льда. Спасибо. Здесь слишком однообразно, мило с твоей стороны развлечь любимого дедушку.       — Не обольщайся, это ещё не конец, — бросил я, опуская бесполезное сейчас оружие. Големы, уцелевшие, побрели к выходу следом за мной, под долетевшее в спину заявление, что я могу пытаться, сколько угодно, если мне ещё не надоел мой глупый бунт.       Мы спустились со склона, я прокручивал в голове заявления деда о неуязвимости… И вдруг уловил молитву.       Она доносилась из маленькой хижины на окраине деревни — негромкая, дрожащая, но упорная. Перед взором возник домик, маленький, сквозь щели в стенах пробивался слабый свет очага. Внутри кто‑то шептал:       — Фиарэ… если ты слышишь… помоги нам… Спаси моих малышей…       Голос прерывался, дрожал от холода и усталости, но не умолкал. Это была женщина — мать, судя по интонации. Она молилась, собирая последние крупицы веры и надежды, последнюю силу. Она молилась… мне.       Я остановился, закрыл глаза и прислушался не к звукам, а к самой сути этой молитвы. Она была как тончайшая нить, протянувшаяся сквозь метель и отчаяние. И я ухватился за неё, двинувшись туда, где звучал тихий голос веры. Незримо вошёл в хижину. Невидимый, неощутимый.       У очага спали двое детей, девочка лет трёх и мальчик, от силы годик. Очаг горел слабо, угрожал вот–вот потухнуть, и дров в сложенной неподалеку кучке почти не оставалось. Женщина, в старом платье, подрагивая от тревоги и слёз, помешивала в большой глиняной кружке какое–то снадобье, а девочка ворочалась в лихорадке, и на лбу блестели бисеринки пота.       Очаг вспыхнул ярче. Дрова, которые должны были прогореть ещё час назад, загорелись с новой силой, наполняя комнату теплом. На стене заплясали тени — но теперь они казались не зловещими, а почти весёлыми. А я, опустившись на колени у низкой лежанки у очага, ощутил то, что не просыпалось, не говорило во мной уже целую бесконечность. И, склонившись к крошечным детским личикам, тихо выдохнул… Девочка глубоко вдохнула, успокаиваясь, задышав ровнее, и щёчки обоих налились здоровым румянцем. А тень в самом углу комнаты, слишком недобрый, слишком понятный мне знак, недовольно хмыкнула и исчезла.       Женщина подняла голову, прислушиваясь, но глаза уже тихо слипались, даря целительный сон.       — Спасибо… — прошептала она, не зная, кому именно. — Спасибо…       Я же, лишь едва улыбнувшись, вернулся к остаткам своего первого войска, чтобы начинать путь домой и новую весну. Дед думал, что победил, но я лишь узнал, что действовать в лоб было бесполезно. Нужно было искать обходной путь, развивать не только силу, но и хитрость. Но в этот день произошло кое–что куда более важное, хотя и не такое заметное и громкое. В этот день я не только услышал молитву, что случалось всё реже с каждым десятком лет. В этот день я впервые с тех пор, как очнулся после перехода через границу миров, с изуродованным лицом и извращенной сущностью, смог ответить не как зима и холод, а как тот, кем являлся на самом деле. Как сама Жизнь.