Часть 4

       Гермиона стояла в углу комнаты для собраний, будто прижатая к стене тяжестью провала. Операция превратилась в бойню. Последний рывок за крестражами обернулся гибелью целого отряда, а выживших, как доложил Снейп, волоком перетащили в тюрьму Люциуса Малфоя. Воздух в помещении наэлектризовало.       — У нас есть его сын, — резко бросил Люпин, и десятки глаз, как по команде, метнулись в сторону пола, туда, где под толщей камня томился Драко. — Меняем заложников.       Сразу несколько голосов взорвались протестом. Обменять такого пленника? Он же ходячая картотека.       Через него можно выведать не только расписание смен, но и саму архитектуру той тюрьмы. Говорят, Люциус выстроил её как лабиринт с ловушками на каждом повороте.       Зачем менять ключ на дверь, если этим ключом можно аккуратно подобраться к самым сокровенным замкам?       — Он может принести нам больше информации.       — Но как до неё добраться? — вопрос Люпина, заданный вполголоса, повис в воздухе, вторил немому вопросу в глазах самого Грюма.       Гермиона лишь покачала головой. Движение было едва заметным, но безошибочно читалось как: «Никак». Она даже не спускалась к нему эти недели. И не понимала, как теперь к нему подступиться. Это было всё равно что пытаться договориться с ядовитой змеёй, уже готовившейся к удару.       — Он не позволит просто залезть к себе в голову, — выдохнул Люпин, и в его голосе слышалось разочарование, приправленное уважением к сложности задачи. — Я узнавал у Снейпа. Тот подтвердил: Малфоя так просто не проломить. Психическая защита у него… на редкость цельная.       Эта информация, добытая у самого привередливого эксперта по окклюменции, охладила пыл возможной лёгкой победы. Нет, силой тут взять не получится. Сознание Малфоя было словно запертый сундук с хитроумным механизмом, а ключ, если он вообще существовал.       — Значит, нужно найти другой способ, — резюмировал Грюм, его пальцы постукивали по столу в такт невысказанной мысли. — Извлечь хоть какую-то пользу из того, что он теперь гниёт в нашем подвале.       Слово «гниёт» прозвучало слишком уж буквально в контексте возможного демонического присутствия. Ирония ситуации была горькой: они захватили, возможно, самую ценную и самую опасную вещь за всю операцию, но не могли ей воспользоваться.       Как если бы голодный человек держал в руках консервную банку без открывашки.       Гермиона молчала, вжимаясь в прохладную штукатурку. В её ушах стоял не шум спора, а иной навязчивый шёпот из снов. Она видела, как Грюм, сжав челюсти в твёрдую линию, кивнул Джорджу и Рону.       Те без лишних слов двинулись к выходу, их лица были каменными масками, за которыми читалась знакомая решимость.       Она не пошла за ними. Не спустилась в подвал. Но ей и не нужно было видеть, чтобы знать. Знать по приглушённым, искажённым этажами звукам, что вскоре поползли наверх: резкий, обрывающийся крик, глухой удар, сдавленное ругательство, больше похожее на стон. Затем тяжёлые шаги по лестнице. И тишина. Не мирная, а густая, злая, неудовлетворённая.       Джини, прислонившаяся к косяку, с силой выдохнула дым от несуществующей сигареты. Её плечи обвисли не от усталости, а от знакомой всем горечи.       — Похоже, наш хорёк предпочитает ничего не говорить. Мало что рассказал. Рон сказал ему хоть кости ломай, он не издал ни звука.       Гермиона лишь кивнула, отводя взгляд.       В её голове, поверх тревоги за пленного и стыда за собственную пассивность, чётко и ясно вырисовывалась одна мысль: они пытали его. И потерпели неудачу. А это означало, что его ценность в их глазах только что упала до опасной отметки.       И её тихая, отчаянная гонка со временем. Гонка за тем, чтобы вытащить тварь из его сознания до того, как они решат, что проще вытащить из него жизнь, только что стала вдвое стремительнее.       Гермиона выслушала доклад: Малфой мало что поведал, а обменять его было проблематично. Он был, как бы тошнотворно это ни звучало, ценным трофеем. Добытым. И этот факт застрял у неё в горле колючим комом. Она машинально закусила ноготь, сгрызая его до кожицы, пока в голове выстраивалась неумолимая логическая цепь: его поймали исключительно потому, что он спас её.       Не вмешайся он тогда, в пещере, он бы не оказался в этой сырой клетке. Его плен был побочным продуктом её спасения. Прямым следствием её жизни.       — Грейнджер. На два слова, — голос Грюма, низкий и не терпящий возражений, вырвал её из порочного круга мыслей.       Он кивнул в сторону того самого укромного уголка, что стал уже их негласным кабинетом для тяжёлых разговоров.       Гермиона двинулась за Грюмом.       Она вошла в угол. Воздух здесь казался гуще и холоднее, чем в остальной комнате. Предчувствие, тяжёлое и липкое, легло ей на плечи.       Судя по тому, как плотно сомкнулись губы Грюма, Гермиона была уверена — Малфой ничего не сообщил. Пытки не принесли успеха. Это было очевидно.       — Он оказался куда крепче, чем я предполагал, — голос Грюма звучал сухо, без намёка на эмоции, только констатация неудачи. — И проблема в том, что уровня его легилименции у нас здесь ни у кого нет. Он запросто будет водить любого за нос, если попытаемся пролезть в голову сам. Мы пытались. Ничего. Он мастерски прячет важные сведения, я думаю, у него их предостаточно.       Маг грубо чиркнул тростью об пол, и Гермиона инстинктивно отдернула ногу, едва избежав столкновения. Жест выдавал раздражение, тщательно скрываемое за маской холодного расчёта.       — Он вообще ничего не сообщил? Может, его лучше тогда обменять на заложников? — вырвалось у неё, и в глубине души ей хотелось выплюнуть эти слова вместе со всей грязью, что он поселил в её мозгу. — Уверена, его отец заберёт его.       Но на измождённом лице Грюма проскользнула кривая, почти беззвучная усмешка. Словно она только что произнесла шутку века.       — В этом и проблема, Гермиона. Его отец не выходит на контакт. Северус утверждает, что сын для него не имеет особого значения. — Грюм сделал паузу, давая словам осесть в сознании подобно тяжёлому, ядовитому осадку. — Думаю, ему даже плевать, где он. Раз он знал, что сын отправился с отрядом на вылазку в ту пещеру и пропал, и не предпринял никаких мер, чтобы вызволить его или заключить сделку.       Гермиона странно ёкнула внутри. На секунду она поймала себя на обломке чужой, сломанной мысли — на жалости к Малфою. Неужели Люциус, зная, где его единственный сын, в заложниках у врага, не имеет ни одного побудительного мотива его спасти? Значит, обмен невозможен?       — И что тогда? Он не нужен отцу?       — Полагаю, этот гадёныш так ему осточертел, что даже отец от него отрёкся. Впрочем, Люциус — тип весьма безумный. Его мотивы размыты, и пытаться установить с ним какой-либо разумный контакт — занятие бесполезное. — Грюм напомнил то, что знал каждый: Люциус Малфой был фанатиком, который предпочитал не переговоры, а вопли и пытки, словно они были для него изысканными сладостями.       Гермиона ощутила, как её рациональный мир, построенный на причинно-следственных связях и взаимных обязательствах, дал трещину.       Отец, бросающий сына на произвол судьбы? Это не укладывалось ни в какие схемы. И в этой трещине, среди обломков логики, проросло то самое чувство. Жалкое, нежеланное, опасное. Жалость. Как грязное пятно на безупречном отчёте. А Грюм тем временем смотрел на неё своим единственным настоящим глазом, и в его взгляде читалось нечто новое: холодная оценка актива, утратившего свою первоначальную ценность. Малфой стал не просто сложной проблемой. Он стал проблемой, у которой, возможно, больше нет решения.       — Да и обменять его на заложников... — Грюм запнулся, подбирая слова.       В последнее время он делал это всё чаще. Война давно обглодала все деликатные формулировки, оставив лишь голую, неудобную правду. Но с Гермионой и с той щекотливой темой, что висела между ними не озвученным приговором, он всё ещё пытался обходить острые углы.       В голове мага всплыло воспоминание — не образ, а звук. Грубый, хриплый, пропущенный через боль и издёвку. Слова, которые Малфой выкрикнул вслед Грюму. Сквозь прерывистые всхлипы и хруст костей мальчишка с издевательской надсадностью прохрипел: «Может, ваша грязнокровка меня разговорит... раз у вас не вышло...»       — Я не могу его обменять, — Грюм наконец выдохнул, избегая прямого взгляда. — Он может принести нам куда больше, чем горстка заложников. Да и риск, что они уже мертвы, слишком велик. Как бы это ни было тяжело осознавать.       Он сделал паузу, и в его единственном глазе мелькнуло холодное, стратегическое пламя.       — Но если этот мальчишка заговорит... если мы всё же проникнем в его голову — это изменит всё. Северус утверждает, что Малфой какое-то время заведовал той самой тюрьмой. Он должен знать её планировку до последнего потайного хода, графики смен караула, расположение защитных чар. Всё, что превращает штурм из самоубийственной атаки в точную операцию.       Грюм наклонился немного вперёд, и его голос стал тише, но от этого лишь весомее.       — Он мог не входить в ближний круг Тёмного Лорда, но он — Малфой. Он рос среди этого. Слышал разговоры, которые не предназначались для посторонних ушей. Видел перемещения, запоминал лица. В его памяти могут быть не только карты, но и намёки на будущие цели, на слабые места в обороне других объектов. Это кладезь. Ценный, опасный и абсолютно бесполезный, пока он молчит. Но если мы найдём к нему ключ...       Он умолк, и его взгляд на мгновение задержался на Гермионе. Не как на человеке, а как на ещё одном элементе сложной головоломки. Воздух в комнате стал густым от невысказанного, от того самого «если», которое висело между ними, отравляя каждый вдох.       — Я сделаю всё, что в моих силах, — Гермиона выдохнула первой, опережая возможный приказ.       Мысль о том, что ей придётся делать то, чего она не хочет, хоть она и верила в свои границы, заставляла желудок сжиматься. Но стимул, возможность принести Ордену реальный успех, перевешивал всё на внутренних весах.       — Вы ведь этого от меня ждёте?       Грюм вздохнул, и его нос дрогнул. Эта встреча, как и предыдущие, была скрыта от глаз остальных.       — Я не прошу вас исполнять его условие, Гермиона. Вы и сами понимаете.       Пауза повисла тяжёлым, липким пологом.       — Но если вы сумеете… разговорить его, это будет неоценимым вкладом.       Грюм не стал расспрашивать, как именно Гермиона собирается разговорить Малфоя. Но по тому, как он сухо пожелал ей успехов и покинул укрытие, стало ясно: его не особенно волновали методы.       Результат — вот что имело значение.       Девушка выползла из комнаты на ватных ногах, мысль о скором спуске к тому, кто обитал под плинтусами её сознания, вызывала тошнотворную слабость в коленях. Но решение было принято. Пора было спуститься к этому таракану. Поговорить.       Он закован за решёткой, успокаивала она себя. Он не выберется, как бы ни пытался взломать её чары. У неё есть палочка и острый ум. Да, боевые заклинания не были её сильной стороной, но острый ум… Ум — вот её настоящая палочка. Она сделает из него отмычку, доберётся до всех его тайн.       В её голове это прозвучало слишком громко, слишком самоуверенно. Но другого выхода не было.       Гермиона осознавала всю меру необходимой секретности. Конечно, она не проронит ни слова. Все знания, все догадки, все будущие. Если они будут, переговоры останутся запертыми между ней и Грюмом. Она уже видела в своём воображении те взгляды: непонимание, разочарование, а может, и презрение, если кто-то узнает, на что она в принципе готова пойти.       На что она уже почти согласилась.       Но девушка шла к нему не для того, чтобы предложить себя. Она шла, чтобы прощупать почву. Понять контуры той странной, чудовищной связи, что возникла в пещере. Её рациональный ум уже выстроил цепочку: эта «услуга» могла стать отмычкой к сундуку, набитому информацией. Ключом, который она, возможно, держала в руках, сама того не желая.       Малфой не был глуп. Он, как и она, умел мыслить стратегически. Он будет дозировать информацию, точно яд, выставляя условия, торгуясь за каждый глоток свободы или иной милости.       Орден нуждался в нём. Многие отрицали это, цепляясь за простую ненависть. Но Гермиона понимала значимость таких союзов, пусть и временных, пусть и отравленных. Иногда именно такой испорченный, коварный инструмент мог принести победу там, где честное сражение обернулось бы поражением.       И она, всегда стоявшая на стороне света, готова была погрузить руки по локоть в эту серую, липкую грязь. Потому что война — это не только героизм. Это ещё и грязные компромиссы, которые приходится принимать, пока твои идеалы тихо умирают где-то в углу сознания, придавленные грузом ответственности.       Дождавшись, когда в квартире воцарится ночная тишина и большинство обитателей разойдутся по комнатам, она наконец двинулась вниз.       Каждый шаг по холодным каменным ступеням отдавался в висках тяжёлым, мерным стуком, будто она шла не в подвал, а на эшафот. Воздух становился гуще, пропитанным запахом сырости, пыли и чего-то ещё. Кисловатого, животного, отчаянного.       Это был запах заточения.       Гермиона спустилась в подвал, и первое, что она увидела, он отжимался. Ровно, методично, с отточенной силой, которая казалась неуместной в этой каменной могиле. Она распахнула глаза так широко, что казалось, они вот-вот выскользнут из орбит. Его лицо было перепачкано запёкшейся кровью и синяками, но в нём читалось не бессилие, а какая-то лихорадочная, животная готовность.       Малфой выглядел куда более физически собранным, чем должен был бы после вечернего «допроса». Он подобрал ноги и поднялся во весь рост, отряхивая ладони.       Гермиона зафиксировала деталь: тварь внутри, вероятно, не просто усиливала его желания, но и подпитывала тело, гася боль и усталость. Иначе как объяснить эту выносливость? Значит, паразит заботился о сохранности сосуда, маскируя своё присутствие. Мысль немедленно отправилась в мысленный дневник её наблюдений.       — Я думал, оденешься как-то сексуальнее, чем этот уродский свитер с крысой, — его голос прозвучал хрипло, но язвительно.       — Это не крыса, Малфой, это мышонок, — поправила она и тут же поморщилась. Зачем? Но тут же взяла себя в руки. Контакт. Нужно было устанавливать контакт.       Она сделала шаг вперёд и остановилась напротив клетки. Он откашлялся, и тёмный, густой плевок с примесью крови шлёпнулся на камни, подняв облачко пыли.       — Прошу прощения, — без тени сожаления добавил он.       — Я принесла ужин, — она перенесла левитацией тарелку сквозь окошко в клетке. Блюдо мягко опустилось на пол. — Сегодня лазанья и овощи.       — Отлично, — он не спускал с неё глаз, и в его взгляде стоял голод, явно не связанный с едой. — Главное, не суп.       Он подошёл к тарелке, но не притронулся к ней сразу, изучая её лицо.       Воздух в подвале сгустился, наполнившись непроизнесёнными словами, памятью о снах. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как бьётся её сердце. Не от страха, а от адреналина охотника, вышедшего на опасную игру.       Она смотрела на него, на этого нового, искажённого Малфоя, и думала о том, какие именно ключи нужно подобрать, чтобы открыть эту изуродованную душу. И о том, сколько придётся запачкать рук в процессе.       — Что, пришла молить о информации? — он не двинулся с места, только бледное пятно его лица чуть обозначилось в мраке. — Я сказал вашему циклопу, что буду говорить только с тобой. А раз ты здесь, значит, ты согласна на мои условия, Грейнджер. Раз уж приползла сюда.       Гермиона почувствовала, как её собственное дыхание стало слишком громким в тишине подвала. Она сжала руки у груди, собираясь с силами, собирая слова, как камни для пращи. Но прежде чем они сорвались с языка, одно из них, жгучее и ядовитое — «Выкуси, Малфой» — уже закрутилось на самом кончике сознания, готовое к выстрелу.       И он подхватил его. Без усилия. Без паузы.       — Выкусить? — его губы искривились в полуулыбке, а в глазах вспыхнул холодный азарт.       Всё внутри Гермионы рухнуло и разбилось вдребезги. Не просто упало. Разлетелось на острые, режущие осколки. Он прочёл слово, которое даже не было произнесено? Которое только готовилось быть произнесённым? На её лице, будто на экране с субтитрами, вспыхнуло немое, паническое удивление.       — Да, Грейнджер, — его голос стал тише, но от этого лишь пронзительнее, будто он вёл приватную лекцию. — Я читаю твои мысли. Особенно когда ты поддаёшься эмоциям. Гнев, страх, отвращение… даже этот ваш противный, вымученный героизм — всё это такие шумные, яркие вспышки в твоём уме. За них так легко зацепиться. Как за выступ на гладкой стене.       Он сделал шаг к решётке, и его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул по её лицу, будто он видел не её, а самую работу нейронов под кожей.       — Холодный ум — лучшая защита. Пустой. Дисциплинированный. Но стоит тебе сорваться… и я уже внутри. А дальше… — он слегка пожал плечами, — Твоя ярость, твой страх — они сами протягивают мне верёвку, чтобы я затянул петлю потуже. Что бы читать тебя. Читать твою голову как книгу.       Гермиона стояла, пытаясь дышать ровно, вымораживая сознание, выгоняя из него всё, что могло бы стать «шероховатостью». Страх перед тем, что он только что продемонстрировал, был уже той самой трещиной, и холод полз по ней, достигая самого сердца. Он не просто читал мысли. Он видел саму структуру её защиты и знал, где надавить.       — Ты сказал, что поделишься информацией только со мной. Я здесь. Но моё присутствие — не капитуляция. Это начало переговоров.       — Тогда чего же ты ждёшь?       Малфой не двинулся с места, лишь указательным пальцем медленно провёл по краю матраса, будто расчищая для неё место. Жест был непристойным, унизительным, и он видел, как от него свело её скулы.       — Прошу на мое скромное ложе… — он сам оборвал эту мысль, и в его глазах вспыхнуло веселье.       Конечно, он не верил, что она явится сюда, чтобы просто сдаться. Это было бы слишком просто, слишком скучно. Так ли это было на самом деле — его условие? Или это была лишь очередная ловушка, способ дожать её, поиздеваться, насладиться её беспомощностью? Он и правда не стал бы принуждать её силой. Гораздо слаще было смотреть, как она сама загоняет себя в угол.       — Или мы можем сделать это сегодня ночью. В Хогвартсе. В Запретном лесу, — его палец теперь прижался к его собственным губам, а взгляд стал томным, пародируя страсть, что пылала в её собственных кошмарах. — Или… потрахаться в Косом переулке, у всех на виду? Нет, лучше. На уроке Зельеварения. Пока Снейп бубнит свой рецепт, а я буду иметь тебя прямо на рабочем столе.       Каждое слово впивалось в неё, как крюк, притягивая к нему. О чём он говорил? Какие Косые переулки, какие уроки? Эти сцены не имели отношения к их реальности. Они были вырваны прямиком из тех унизительных, порочных снов, что преследовали её. Ответ, чудовищный и неизбежный, настиг её, ударив под дых.       Он видел. Он не просто проникал в её мысли. Он хозяйничал в её снах.       Кровь ударила ей в лицо, залив щёки огнём стыда и ярости. А он продолжал, подливая масла в огонь, наслаждаясь каждым её вздрагиванием.       — А может, это будет на трибуне для квиддича, чтобы вся школа видела, как их умнейшая и храбрейшая львица пала так низко… Крича моё имя и требуя больше!       Его смех грохнул в каменных стенах, густой и давящий, как вода, заполняющая лёгкие.       — Что?       — Да-да, Грейнджер. Ты что, правда думала, что у тебя в голове водятся такие… фантазии? — он произнёс последнее слово с отвратительной нежностью. — Я уже который вечер режиссирую твои сны. А ты так и не догадалась? Я могу проникать в твою голову не только днём. Но и ночью. Когда ты беззащитнее всего. Когда твой разум открыт, как книга. И такая скучная книга, кстати… Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сделать её интереснее.       По её позвоночнику медленно поползла ледяная гусеница понимания. Стыд и ярость смешались в одно токсичное варево, поднимаясь к горлу.       — Так это... ты, — её голос сорвался, стал низким и хриплым. — Ты не даёшь мне спать.       Он всё это время устраивал в её голове приватный показ своих порнофильмов. А она думала, что это её собственные, искажённые ужасом кошмары.       Она не могла подобрать слов. Язык отказался служить, одеревенев от гнева.       — Ты, Малфой...       Он приподнял бровь, делая преувеличенно-невинное лицо. Играя.       — Что? Ты же не для этого сюда пришла? Чтобы отдать себя? А теперь ещё и говоришь мне что-то? — Он медленно поднялся с матраса, его силуэт стал больше, заполняя пространство клетки. — Я предложил сделку. Ты пришла. Значит, согласна. Всё просто. А эти истерики о снах... — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Разогрев. Привыкнешь.       Она медленно выдохнула, выстраивая слова как щит, где каждый слог кирпич в стене против его проникновения.       — Ладно, Малфой. У меня есть то, что нужно тебе. Но у меня тоже есть условия. И первое из них — ты перестаёшь лезть мне в голову без спроса. Каждый раз, когда ты пытаешься прочитать мысль, мы отдаляемся от сделки на шаг. Понятно?       — У-у... — его губы вытянулись в едкую, беззвучную трубочку. — Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия. Да и что мне тут делать, Грейнджер, как не лезть в твои сны? — Он развёл руками, покачиваясь на прутьях решётки. — Здесь, в этой каменной сумке, где единственное развлечение — это писк крыс... Единственное удовольствие — это пробираться в твою голову, раз в другое место ты не пускаешь.       Она прищурилась. Его шутки, гнилые и пошлые, действовали ей на нервы, как скрежет по стеклу.       — Знаешь что? — она выдохнула, будто выпуская пар, намеренно остужая собственный пыл. — Ладно. Ты и так делаешь в моих снах что захочешь. Тебе этого мало? — Она сделала паузу, собирая силы, и её голос приобрёл новую, стальную уверенность. — Ты ведь понимаешь, что в тебе говорит не ты? Что эта... жажда ко мне продиктована не тобой, а голодом того, кто в тебе сидит? В идеале, ты бы вряд ли захотел иметь со мной что-то общее, а уж тем более — касаться меня. В тебе говорит не твоё желание. Это голод демона, который питается подобным.       Малфой не замедлил ни на секунду. Словно он ждал этого разговора.       — Как ты можешь хотеть такую, как я? — продолжила она, и её бровь изломилась, подчёркивая всю абсурдность ситуации. — Разве я для тебя не отвратительна? Разве твой отец одобрил бы подобное... падение?       Ей почему-то показалось, что этим последним словом она вобьёт кол ему в самое сердце. Не в вампирское — в то, что когда-то было сердцем Драко Малфоя, аристократа и сноба.       Драко издал звук нечто среднее между смехом и надрывным кашлем. Но даже в этом звуке слышалась не столько насмешка, сколько что-то сломанное, вывернутое наизнанку.       — Малфой? Где твоя чистокровная кровь? Где твоё знаменитое «не мараться о таких, как я»?       Он наклонил голову, и в его глазах вспыхнул тот самый фосфоресцирующий, нечеловеческий блеск.       — Открою тебе секрет, грязнокровка, — прошептал он, и его голос приобрёл странную, почти философскую текучесть. — Поиметь тебя — это, с одной стороны, падение. Грех. Пятно на геральдике рода. — Он сделал театральную паузу. — Но с другой... это божественная данность. Для такой, как ты. Возможность, за которую твои предки должны были бы продать души. Я — твой шанс прикоснуться к чему-то большему, чем твоё пыльное существование между библиотечными стеллажами.       Он придвинулся к самым прутьям, и его дыхание, казалось, проникало сквозь железо.       — Спать с тобой и жениться на тебе — это две разные стороны одной медали. Первое — это власть. Животная, чистая. Второе — цепи. Я предлагаю тебе первую. И ты должна хвататься за этот шанс обеими руками, пока я позволяю. Пока он во мне этого хочет. — В его словах не было тягости, лишь холодное, расчётливое любопытство, как у учёного, наблюдающего за реакцией подопытной. — Тем более, когда я спасал тебя в той пещере, я уже тогда знал. Был уверен. Что рано или поздно ты будешь моей. Как трофей. Как доказательство того, что всё, чего ты добилась своим умом, можно перечеркнуть одним простым, древним движением. Это и есть настоящая победа.              Она резко выдохнула воздух через сомкнутые губы, издав насмешливый, шипящий звук.              — Ну, допустим. Хорошо, что ты открыл мне глаза. А то я уже начала думать, что тобой могут двигать хоть какие-то ценности, кроме грязного расчёта. — Она скрестила руки на груди, её поза выражала преувеличенную, почти театральную усталость. — Знаешь, я даже хотела предложить тебе кое-что. Раз уж ты тут один. Общение, например. Или книгу. Частичку души, что ли.              Её взгляд скользнул по нему сверху вниз, холодный и оценивающий.              — И, как дура, в перерывах между тем, как ты насилуешь мои сны, ищу способ вытащить эту тварь из тебя. А ты… ты только мешаешь. — Последние слова повисли в воздухе, густые и едкие, будто испарения ядовитого зелья. — Может, если бы ты взял таймаут и посидел тут смирно, я бы уже его вытащила.              Малфой слушал её. Или, точнее, не слушал, а продолжал облизывать её глазами. Медленно, с ног до головы, будто пробуя на вкус каждую складку её одежды, каждый мускул, напряжённый под кожей.              — Впрочем, — она развернулась к выходу, сделав шаг, полный показного безразличия, — раз ты хочешь сидеть тут и ждать своей смерти — пожалуйста. У меня есть дела поважнее. Гораздо важнее, чем помогать тому, кто в ответ только гадит.              Она бросила это через плечо, не оборачиваясь, но всем существом ловя его реакцию. Её уход должен был быть ударом. Эмоциональным, стратегическим. Лишением его единственного развлечения, единственной точки контакта с миром вне каменных стен. Пусть побудет наедине со своим демоном и пустотой. Возможно, он сам начнёт искать спасения.              — Паразит во мне приносит куда больше пользы, чем вреда, — парировал Малфой, и в его голосе звучала почти нарциссическая убеждённость.              Он свел ноги в чёткую, солдатскую стойку, демонстрируя собранность.       — Если ты не заметила, Грейнджер, твои дружки хотели сделать из меня фарш, а я всё ещё полон сил. Жаль, ты не видела, как твой рыжеголовый мамонт чуть не выбил мне зуб. Но вместо боли... я чувствовал только адреналин. Чистый, огненный всплеск.              Он говорил быстро, с лихорадочным блеском в глазах, словно делился откровением о новом, запретном наркотике.              — И после этого ты хочешь сказать, что мне нужно от него избавиться? — Он фыркнул. — Этот... придаток, что заставляет меня жаждать тебя, всего лишь приятный бонус. Как при опьянении, когда даже грязная официантка кажется богиней на длинных ногах.              Услышать такое было унизительно. Но прежде чем она успела среагировать, Малфой бросил взгляд из-под опущенных ресниц. Быстрый, как щелчок, и по тому, как он чуть скривил губы, стало ясно: он поймал её обиду, уловил тот самый болезненный всплеск.               И это доставило ему удовольствие.              — Да ладно тебе, Грейнджер, — продолжил он, смягчив тон до фальшивой задушевности. — Блуждая по твоим снам, я многое о тебе собрал. Сидя в камере, мало остаётся занятий, кроме как довольствоваться твоими снами. Особенно теми, что сотканы из воспоминаний.               Он сделал паузу, давая ей понять весь ужас этой фразы. Гермиона сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт гранёный тяжёлый ком. Он видел не просто сны. Он видел её жизнь.              — Оказывается, ты текла по мне ещё с начальных курсов. Вот это открытие. Хотя, знаешь, я не удивлён. Нет, не удивлён, что даже такая заучка, как ты, хотела меня. Меня хотели все. Твои сны открыли столько интересного. Особенно те моменты, когда ты рыдала в подушку из-за того, как я тебя обозвал.              Он придвинулся ближе к прутьям, и его дыхание, казалось, принесло с собой запах школьных коридоров, библиотечной пыли и солёного вкуса её детских слёз.              — Ты повторяла мои оскорбления, помнишь? Дословно. А потом придумывала сценарии, где я беру их назад. Извиняюсь. Смешно, правда? — Его голос стал тише, интимнее, смертельно опасным. — Я могу воспроизвести каждый твой вздох, каждый твой взгляд украдкой. Я знаю, в каком месте шеи у тебя пробегают мурашки, когда я просто прохожу мимо в твоих фантазиях. Это не просто сны, Грейнджер. Это твоя исповедь. И я — единственный, кто её выслушал.       — То, что ты внешне понравился мне, не делает тебя объектом моих воздыханий, Малфой, — она произнесла это чётко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку собственного гроба иллюзий. — Ты оказался куда уродливее внутри, чем снаружи. И это давно в прошлом.       Она опустила глаза к его ногам. Затем медленно, как по линейке, подняла их вверх, вынуждая себя провести этим безжалостным, оценивающим взглядом по всей его фигуре.       И да, чёрт возьми... снаружи он всё ещё был чертовски красив.       Даже с лицом, испачканным кровью и пылью, с синяками, цветущими на скулах как сиреневые тюльпаны, с волосами, слипшимися от пота. Даже сейчас. В этом подвальном аду, он сохранял ту ледяную, аристократическую стать, что сводила с ума половину школы.       Но теперь в этой красоте было что-то пугающее. Он был как редкий, ядовитый цветок, выросший на гнилой почве. Прекрасный, манящий и смертельный.       Каждая ссадина, каждый синяк не уродуют его, а добавляют изюминку чего-то запретного, тёмного, опасного. Кровь на его губах делала их ещё алее, контрастируя с мертвенной бледностью кожи. Пока дикий блеск в глазах, подаренный паразитом, превращал его взгляд в магнит, который одновременно притягивал и предупреждал: «Прикоснёшься — отравишься».       — Поэтому опущу тебя на землю, Малфой, — она позволила себе короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Этот паразит в тебе — он не союзник. Он как пиявка, которая впрыскивает тебе в кровь эйфорию, пока высасывает из тебя жизнь. Он создаёт иллюзию, что с ним тебе лучше, сильнее, неуязвимее.       Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, стараясь пробиться сквозь блеск одержимости к остаткам его разума.       — Но как только он поймёт, что с тебя достаточно, что сосуд истощён или больше не служит его целям, он выйдет из тебя. И ты останешься опустошённым, выпотрошенным, и умрёшь. Медленно или быстро, но умрёшь. Так что если хочешь жить — будь так добр, перестань мне мешать. Давай я попытаюсь вытащить его из тебя.       Она развернулась командирской походкой, уже почти выйдя за пределы круга света, падающего на пол камеры. Вода, капающая с подоконника-бойницы в стене, отстукивала тикающие секунды, будто напоминая ему. Перед тобой не испуганная девочка, а ведьма, которая знает куда больше тебя.       — Так что давай попробуем найти общий язык, — её голос прозвучал из полумрака, ровный и твёрдый. — Я попытаюсь вытащить его из тебя. А ты дашь нам информацию. — Она промяла губы, заставляя себя звучать убедительнее. — Если ты действительно готов предоставить информацию… почему бы не начать с этого? Помочь нам, и тебя отпустят.       Она бросила ему это предложение, как пешку на шахматную доску.       Маленькую, но стратегически важную. Чем чёрт не шутит. Возможно, ей удастся мелкими шагами, осторожными подходами, добраться до чего-то ценного. Хотя она отдавала себе отчёт: шансы на успех были ничтожны. Это была игра с огнём, где она рисковала не просто обжечься, а добровольно подставить свой разум под его влияние. Но иного выхода она пока не видела.       Малфой медленно провёл языком по каждому резцу, словно пробуя на вкус металл крови и обдумывая её слова. Но той реакции, на которую она надеялась, проблеска понимания, страха за себя, конечно, не последовало.       Вместо этого он резко, с коротким рычанием ударил кулаком по прутьям. Удар был такой силы, что железо взвыло, а сердце Гермионы пропустило такт.       Вся решётка затрепетала, из стены посыпалась штукатурка, осыпая пол белой пылью. Если бы не дополнительные защитные чары, наложенные поверх металла как вторая, невидимая решётка, прутья не выдержали бы.       Демон внутри него обладал нечеловеческой, грубой силой.       Это осознание ударило в Гермиону сильнее, чем сам удар. Её мозг мгновенно пересчитал все риски. Малфой был куда опаснее, чем казался изначально. Не просто одержимым, а физически непредсказуемым оружием.       Нужно было быть начеку. Всегда.       Затем он лишь постучал пальцем по виску. Лёгкий, насмешливый жест, будто хотел что-то добавить, но передумал. И начал отступать вглубь камеры, спиной в темноту, медленной, почти танцующей поступью на пятках. Этот неестественный, плавный уход делал его ещё более пугающим.       — Что ж, будь храброй львицей, — его голос донёсся из мрака, холодный и чёткий. — Попробуй вытащи его из меня. И тогда, может быть, в знак… благодарности… я сообщу, как тихо и скрытно проникнуть в ту тюрьму к моему отцу и спасти ваших. Не зря я пару лет отвечал за безопасность того места.       Он сделал паузу, дав ей прочувствовать вес этого признания. Знания были реальны. И он ими торговал.       — Или же, — его голос приобрёл сладковатые, ядовитые нотки, — что мне более верится. Рано или поздно ты прибежишь ко мне сама. И тогда у тебя не останется вариантов, Грейнджер. Ты не сможешь играть со мной на равных. Ты сделаешь всё, что я захочу. Просто потому, что другого выбора не останется.       В темноте, у самого края света, он едва заметно кивнул.       — Спокойной ночи, Грейнджер. До встречи в твоих снах.