Часть 5

      Гермиона вздрогнула и издала тихий, сдавленный писк, когда из-за стеллажа внезапно возникла знакомая тень. Виктор Крам, ухмыляясь, наклонился и коснулся губами её макушки. Она ответила ему лёгким, почти невесомым поцелуем в щёку, пока мадам Пинс на своём посту библиотекаря яростно шикала в их сторону.       — Тише, зачем так пугать? — прошептала она, стараясь сгладить улыбку.       — Хотел сделать сюрприз, — пробормотал он, обходя стол и опускаясь на стул напротив. Дерево скрипнуло под его весом, вызвав новую волну неодобрительного шипения.       Гермиона сделала вид, что не отвлеклась, и снова уткнулась в пергамент с домашним заданием. Но буквы плясали перед глазами, складываясь в бессмыслицу.       — Сегодня в семь, В выручай комнате, — наклонился он вперёд, и от него исходило тепло и едва уловимый запах пота, травы и свежего ветра — он явно только что с тренировки. Она помнила это, будучи в своем сне. Дышал он прерывисто, широкой грудью. — Вечеринка. Ты с нами?       Он придвинулся ближе, и его пальцы, тёплые и шершавые, легонько провели по её костяшкам. От этого прикосновения по телу пробежала лёгкая, сладкая истома. Гермиона безуспешно пыталась прочесть одну и ту же строчку в третий раз.       — Я пока не знаю. У меня много работы. Если ты не боишься, что тебя выгонят из библиотеки, — она попыталась деликатно высвободить руку, оглядываясь по сторонам, — я даже очень.       Библиотека была пустынна. Даже мадам Пинс куда-то исчезла.       Ощущение, что они остались совершенно одни среди этих древних фолиантов и тишины, висело в воздухе густым мёдом. Но где-то в глубине сознания щемила мысль, что за любым стеллажом может притаиться чей-то взгляд.       — Стой... Давай лучше прогуляемся, — она мягко, но настойчиво отвела его руку. Для неё библиотека была храмом, святилищем знаний, и заниматься подобным здесь казалось кощунством.       Но Краму, похоже, было плевать. Это было уже на старших курсах, после его перевода. Их роман стал островком страсти и нормальности в мире, который с каждым днём становился всё мрачнее. Пока надвигающаяся война не разбросала их по разным берегам, как осенний ветер сухие листья.       Сейчас же он просто хотел целовать её здесь, среди пыльных трактатов, и в его глазах читалось непоколебимое «сейчас и здесь». Среди ее снов. Её щёки горели — не только от его настойчивости, но и от осознания, что этот миг, такой живой и запретный, уже отмечен тенью грядущих потерь.       Гермиона собрала книги в стопку, готовая отправиться с ним на прогулку, как вдруг он буквально растворился в воздухе. Она замерла, ошеломлённо мотая головой — было? не было?       Но в следующий миг чьи-то пальцы нежно, предательски пробежали по её лодыжке под столом.       Она взвизгнула и прикрыла рот ладонью, но смешок уже вырвался сквозь стиснутые зубы. А потом он уже был там, под столом. Наглый, неудержимый. Его руки скользнули выше, задирая подол её юбки, и по коже побежали табуны мурашек. Горячих и стремительных.       — Стой... что ты... не надо... — её протесты тонули в сдавленных смешках, пока его пальцы, тёплые и уверенные, юрко проскользнули под тонкую резинку трусиков. — Мы же в библиотеке…       Она инстинктивно придвинулась к краю стола, пытаясь создать хоть какую-то преграду, и стала лихорадочно шарить по поверхности, собирая разбросанные пергаменты и книги. Собирая по кусочкам собственное самообладание.       Её голова поворачивалась то к пустым проходам между стеллажами, то к входу, за которым в любой момент могла появиться мадам Пинс.       Дыхание становилось прерывистым, сбивалось от каждого точного, неумолимого движения его руки. Она кусала губу, пытаясь подавить вздохи, которые предательски вырывались наружу, становясь всё глубже. Всё менее контролируемыми. Под столом, в полумраке, творилось что-то одновременно запретное и неотвратимое.       Пока она лишь сильнее вжималась в стул, чувствуя, как волна нарастающего удовольствия смывает все её доводы. Оставляя лишь жар в щеках и дрожь в коленях.       — Стой куда ты… А вдруг кто увидит.        — От этого еще лучше.       Он не слушал её. Его губы, горячие и влажные, прикоснулись к внутренней стороне бедра. Пока острые зубы нежно впились в нежную кожу, заставив её вздрогнуть. Надрывный стон застрял у неё в горле, прикушенный языком. Всё тело предательски расслабилось, и её ягодицы сами собой подались вперёд, навстречу этим манящим, дразнящим укусам.       Где-то в самой глубине, внизу живота, вспыхнул огонь. Костяшка его пальца медленно, с невыносимым давлением провела по вспухшим половым губам сквозь промокшую насквозь ткань. Всё её существо заныло, требуя сползти со стула, подставиться ему полностью, отдаться. Он ласкал её, размазывая её собственную влагу по кружевному краю белья.       Пока она стонала в прижатую к губам ладонь, отчаянно стараясь сохранить вид прилежной ученицы, хотя любой, кто взглянул бы на её запрокинутое лицо и стеклянные глаза, понял бы всё без слов.       От нового, более сильного нажатия её пальцы впились во что-то мягкое. В его волосы.       Она машинально провела по ним рукой, ожидая почувствовать знакомую колючую короткую стрижку Крама, но под пальцами оказались пряди невероятно шелковистые, холодные и мягкие. Она запустила пальцы глубже, сжала их, и в этот миг её опущенные веки приподнялись.       Из-под стола, из полумрака, на неё смотрели не тёплые карие глаза Крама. На неё смотрел Малфой. Его губы были влажными от неё, а в серых глазах стоял холодный, хищный блеск и та самая акулья улыбка, обнажавшая острые клыки.       — Доброе утро, Грейнджер…       Гермиона провела ладонями по лицу выныривая из сна. Кожа горела так, словно могла расплавить любой металл. Потребовалась минута тяжёлого, размеренного дыхания, чтобы пульс перестал отдаваться в висках и сознание прояснилось.       Так продолжаться не могло. Малфой не даст ей спать, пока будет вламываться в сны, перекраивая их под свой извращённый сценарий.       Гермиона знала простой выход. Опрокинуть флакон со зельем без сновидений и ни один кошмар, даже рождённый Малфоем, не прорвётся сквозь химическую блокаду. Но за эту пустоту приходилось платить слишком высокую цену.       Проблема была не просто большой. Она была громадной. Размером с материк.       Зелье без сновидений было фармакологической ловушкой. Его можно было принимать лишь короткими, строго отмеренными курсами, иначе оно впивалось в магическую конституцию, вызывая устойчивую зависимость и подтачивая саму основу сил мага.       Побочные эффекты — изнурительные мигрени, тремор, спутанность сознания делали его лекарством отчаяния. Его прописывали в крайних случаях: при хронической бессоннице, после пыток Круциатусом, при посттравматических кошмарах. Но ни один целитель не выписал бы рецепт от ночных визитов врага, который, будучи сам за решёткой, умудрялся хозяйничать в её голове.       Гадство ситуации было в её совершенной, унизительной геометрии.       Он — в клетке. Она — на свободе.       Но власть была на его стороне. Даже сейчас, сжимая кулаки до хруста, она не могла ему противостоять. Её оружие — знания, логика, воля — оказались бесполезны против этой новой, призрачной формы насилия. Он превратил её собственный разум в поле боя, где она была обречённой защищаться, а он был безраздельным хозяином.       Она решительно настроилась найти способ выдворить его из своих снов, раз не получалось не пускать. Нужно было научиться контролировать их.       Спустившись в гостиную, она завидела чёрный силуэт у камина, неподвижный и острый, как ворона на голой ветке. К её собственному удивлению, настрой её поднялся. Она была почти рада видеть Северуса Снейпа — явление довольно аномальное.       Общего у них было мало, но сейчас он был единственным, кто мог понять глубину проблемы.       — Здравствуйте. Не отвлекаю? Можем поговорить? — её голос прозвучал необычайно ровно.       Снейп ответил едва заметным, но безупречно вежливым наклоном головы. Они направились в сторону от общих помещений. Гермиона шла за ним, наблюдая, как его длинная тень ползёт по стене. Каждый раз, видя её теперь, она вспоминала о другой тени. Вернее, о её отсутствии под ногами Малфоя. Это был её тайный маркер, доказательство, которое не соврёт.       Если она найдёт способ изгнать сущность, тень должна вернуться. В этом была странная надежда.       — Наслышан, о вашем госте под домом.       — Да. Потому вы, наверное, понимаете, о чём я хочу попросить... — она чуть запнулась.       Северус замедлил шаг и слегка приподнял голову. Под его тяжёлым, проницательным взглядом Гермионе стало неловко, словно он не просто смотрел на неё, а оценивал, взвешивая на невидимых весах. Она тут же поняла: Грюм уже сообщил ему. Сообщил о цене, которую Малфой назначил за информацию. Жар стыда прилил к её щекам.       — Могли бы вы помочь мне? — она заставила себя говорить спокойно, почти молитвенно. — Помнится, вы учили Гарри и меня защите разума... Я была бы невероятно признательна за подобную помощь опять.       Отношения со Снейпом трудно было назвать дружескими.       Это был скорее хрупкий договор о взаимном невмешательстве, скреплённый войной. Но она была почти уверена — в этом он ей не откажет.       Или, по крайней мере, не откажет забрать Малфоя себе, чтобы она наконец избавилась от этого наваждения, от этих ночей, когда он влезал в её сны и выворачивал их наизнанку, играя её же воспоминаниями, как куклами. Это уже переходило все границы терпения.       — Увы, помочь я вам не могу, мисс Грейнджер. У меня и без того полно забот. — Его голос прозвучал чётко и холодно, как поезд, идущий по заданному маршруту без единого лишнего поворота. У Гермионы всё внутри оборвалось и рухнуло в бездну. Придётся искать ответы самой.       Но Снейп не собирался оставлять её полностью безоружной.       — Однако я могу обеспечить вас инструментами. Я пришлю вам свои старые записи и необходимые книги. Там подробно изложены принципы и практики защиты разума. — Он сделал едва заметную паузу, его чёрные глаза сузились. — Малфой… сильный легилимент. Уверен, он способен проникать в сознание даже без прямого применения палочки, особенно если ум незащищён.       — Он умеет читать мысли. – Гермиона хмыкнула, но в звуке было больше горечи, чем насмешки. – И не только мысли.       Северус не до конца понял значение её последних слов, но предпочёл не переспрашивать. Тень легла на его уже и без того тёмные глаза.       — Впрочем, я не могу выгнать его из головы, когда он рядом. Он просто может это делать с такой легкостью.       — Это ожидаемо, – отрезал Снейп, и его голос прозвучал как скрежет точильного камня. – Но поправимо.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Пусть у него и есть редкий с рождения дар. Это не означает, что у вас не может быть защиты. Вы весьма… восприимчивы к обучению. Я дам вам то, что требуется. Попытаться огородить его вмешательство – насколько это вообще возможно. Думаю, у вас должно получиться. С вашими исключительными способностями постигать знания.       Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая понимание. Он предлагал не просто щит, а оружие. И требовал в обмен предельной концентрации той самой "зубрилки", которую когда-то так презирал. Ирония ситуации висела в воздухе гуще запаха зелий.       Последние слова медленно выползли из его тонких, бледных губ, повиснув в воздухе. Это прозвучало почти как комплимент. Обезвоженный, колючий, но комплимент. Гермиона почувствовала, как по её позвоночнику пробежал странный холодок признательности, смешанной с облегчением.       — Уверен, после должной практики вы постигнете эти техники и без моего непосредственного участия. Но если возникнут вопросы я буду готов на них ответить.       С этими словами он извинился тем же скупым, вежливым кивком и удалился, его мантия бесшумно взметнулась за ним, как тень огромной птицы. Гермиона лишь успела пробормотать: «Спасибо… профессор», — но он уже растворился в полумраке коридора.       Она осталась стоять одна, и тишина вокруг снова стала давящей. Но теперь в ней была не только тревога, но и слабый, упрямый лучик решимости. У неё будет план. У неё будут инструменты.       Она выстроит крепость вокруг своего разума, кирпичик за кирпичиком, если понадобится. И тогда посмотрим, сможет ли он пробиться сквозь неё.       А где-то в глубине сознания, как отголосок, всплыло другое воспоминание из сна. Его пальцы в её волосах, шелковистых и холодных, и его взгляд из-под стола, полный обещаний, которые не были пустыми угрозами. Она сжала кулаки. Нет. Больше не будет.       Гермиона, словно заведённый механизм, продолжала шерстить книги.       Листы пергамента шелестели под её пальцами, но ответы, которые она искала, ускользали, как дым. Всё, что она находила, было либо слишком расплывчатым, либо требовало ритуалов, для которых не было ни компонентов, ни времени.       Гермиона наконец-то отыскала в древнем фолианте упоминание о лунной лилии. С тех пор её дни окрасились в серебристо-горькие тона этого чая. Она заваривала его гуще положенного, пила чаще, чем дышала, и глотала обжигающую жидкость, как если бы это было противоядие от самого себя. И это немного помогало.       Кошмары не исчезали, но укорачивались, будто Малфой, хозяйничавший в её сознании, натыкался на невидимый барьер и теряла интерес, когда Гермиона не ломалась сразу. Она стала не столь удобной жертвой.       Она продолжала пить свой горький чай из настойки лунной лилии. Те самые высушенные серебристые лепестки, которые она сушила на подоконнике своей комнаты. И, кажется, накопленный эффект начал сказываться: Малфой реже пробирался в её сны. Это была маленькая, но значимая победа, дававшая ей передышку и силы копать дальше.       И вот, наконец, она добралась до самого интересного раздела в записях Северуса. Тот, что был помечен сложным, витиеватым заголовком:       «Сновидческие барьеры: теория и практика».       Подраздел гласил: «Пассивное проникновение и считывание сновидческих образов без пробуждения субъекта». Это было именно то. Метод, позволяющий не просто защищаться, а наблюдать за сном изнутри, оставаясь невидимым для сознания жертвы. Не грубое вторжение, а тонкая инфильтрация.       Она погрузилась в главы, с головой уйдя в сложные диаграммы потоков сознания и магические формулы, регулирующие фазовый переход между бодрствованием и сном. Она не заметила, как прошла вся ночь. За окном сменилась тьма на серый рассвет, а она всё переводила взгляд со свитка на свои заметки, что-то бормоча под нос и водя пером по краю пергамента.       Было почти приятно. Отвлечься от изматывающих, тупиковых поисков крестражей. Последние недели она жила в состоянии навязчивого жужжания.       Ее мысли крутились вокруг артефактов, планов, провалов, потерь. Это был постоянный, изнурительный гул тревоги, от которого звенело в ушах даже в тишине. А сейчас её ум, такой же острый и жаждущий знаний, но загнанный в узкий коридор одной задачи, наконец, получил новую пищу.       Сложную, опасную, но иную.       Это был как глоток свежего воздуха в душной комнате, как перекур в самом разгаре сражения. Короткая передышка, в которой она снова могла чувствовать себя не солдатом на грани срыва, а исследователем, студенткой, открывающей для себя новый, пугающий. Но безумно интересный раздел магии.       Гермиона всё же смогла найти способ обороняться. Она ускоренно поглощала знания по окклюменции, и в те редкие часы, когда удавалось выкроить время с Гарри и Роном, они практиковались в проникновении в разум друг друга. Малфой тем временем продолжал гнить внизу, но по ночам — теперь уже с удвоенной силой — являлся к ней в снах.       Раньше он лишь переписывал знакомые сюжеты, меняя концовку.       Теперь же он стал полновластным режиссёром, творцом галлюцинаторного ада. И с каждым разом его сценарии становились извращённее. Грязнее, детальнее.       Он не скупился на образы, которые в реальности Гермиона не могла бы и вообразить. Унизительные, животные, разрывающие последние границы её «я». Она просыпалась, задыхаясь, с чувством, будто её кожу содрали, а душу вывернули наизнанку. И весь следующий день ходила как в тяжёлом трансе, сквозь который с трудом пробивались голоса реальности.       Вот Невилл, увлечённо рассказывающий о новом гибриде мандрагоры, а перед её внутренним взором, будто кровавое пятно на пергаменте, всплывает кадр из ночного сна. Она на коленях в грязном школьном туалете, пока Малфой делает что хочет. А хотел он многое.       Она резко моргнула, пытаясь стереть картинку. От этих навязчивых, лживых видений у неё начал дёргаться глаз.       Волшебница должна найти способ выгнать этого гада. Срочно. Иначе скоро грань между его ночными спектаклями и её днём исчезнет навсегда.       Параллельно она делала успехи в окклюменции.       Первые, робкие, но уже её собственные. Осознание, что она может, хотя бы изредка вытолкнуть его из собственных снов. Могло вызвать почти истерическую эйфорию. Особенно после тех ночей, где по дешёвому, жестокому сценарию Малфоя она цеплялась за него и униженно молила, чтобы он остался, расплачиваясь за глоток иллюзорной близости слезами и собственным достоинством.       Главной проблемой оставалось одно: в самом кошмаре она никогда не понимала, что спит. Его мир поглощал её целиком. Без остатка, без спасительной щели сомнения.       Именно в записях Снейпа, в разделе «Подчинённое сознание», она нашла зыбкий, но рабочий принцип. Но крайне сложный.       Сейчас Малфой по-прежнему терзал её.       Сны всё так же были полны насилия и унижений. Но теперь, в самый их разгар, в её затопленном паникой сознании иногда всплывал холодный, ясный маячок: «Это сон». И этого уже было достаточно, чтобы не утонуть окончательно. Чтобы в самый критический миг сжать волю в кулак и мысленно выдохнуть:       «Стоп».       Он не исчезал, но его власть давала трещину. А там, где есть трещина, рано или поздно можно будет ударить ломом и развалить всё его тёмное царство.

***

      Гермиона намыленной щёткой проводила по коже под струями душа, пытаясь смыть с себя тяжесть подвала, его взгляд, липкое чувство долга. Щетка прошла по напряженным мышцам между лопаток и вдруг резко сила вдавила в кафель.       Она захлебнулась воздухом и густым душевым потоком, что хлестал в лицо, заливая глаза и рот. Вода застелала обзор. Мир сдвигался, смешиваясь в адский коктейль Молотова. Леденящий кафель под щекой, обжигающий кипяток струй на спине и тело. Твердое и влажное, что вдавило ее в плитку, стирая все свободное пространство.       Она рванулась, повернула голову и взвизгнула. Писк потонул в хлестком шуме воды о пол и в низком, знакомом смешке, доносящемся прямо над ухом.       Он. Снова в ее сне.       Она хватала ртом мокрый воздух, умом понимая иллюзию, но мозг, верный слуга, уже выстроил идеальную, обманчиво реальную конструкцию. Нейронные связи сплели идеальную трёхмерную иллюзию.       — Как думаешь, Грейнджер, правда ли это? Или я действительно выбрался из камеры, чтобы прийти и нагнуть тебя? — Его голос был шепотом, обжигающим, как пар.       Он заполнил ее ухо не звуком, а влажным теплом своего языка, проведя по раковине.       — Сон ли это или нет, Грейнджер? Чай из лунной лилии не остановит меня развлекаться в твоих снах.       Гермиона дернулась, пытаясь вывернуться, но он всем весом голого торса припечатал ее снова. Контраст температур сводил с ума. Спина горела от его кожи, а живот и грудь леденели от кафельной плитки.       — Это сон. Сон, сон, — зашептала она, заклинание против кошмара, борясь в первую очередь с собственной паникой. — Это сон! Я не поведусь! Отвали!       Он в подвале. Под замком. Это его фантазия. Его вторжение.       — Да ладно? — насмешливый выдох опалил ее шею. — Тогда почему я могу сделать… так?       Он резко дернул ее за волосы, собрав влажные пряди в кулак и развернув к себе лицом. Она сползла вниз по скользкой стене, но он легко подхватил ее, поднял, будто невесомую, и прижал к себе уже иначе. Бедра его ноги раздвинули ее колени, заняв место между ними.       — Ну что, сон или нет? Давай проверим вместе?       Паника, густая и соленая, подкатила к горлу. Вода и пар не давали разглядеть четкие очертания, превращая его в доминирующий, расплывчатый силуэт. А значит, в чистую проекцию ее страха. Он хозяйничал в этом пространстве, умело подкручивая гайки ее восприятия, заставляя сомневаться в фундаменте реальности.       — Это сон, и я знаю это! — крикнула она уже не ему, а себе, вкладывая в слова всю силу воли. — Малфой. Делай что хочешь, тебе меня не напугать. Проваливай из моей головы!       Она ударила его ладонью в голый торс и почувствовала, как рука прошла сквозь плотную мускулатуру, не встретив сопротивления, будто ударила по плотному туману или воде.       И в этом странном, неожиданном провале — не в теле, а в самой иллюзии — она радостно взвизгнула.       Ага. Значит, ее руки здесь развязаны. Значит, этот корабль сновидений плывет не только по его воле. Она тоже может править здесь. Это был миг чистого, ликвидного торжества, вспышка надежды в темноте его игры.       Гермиона зажмурилась, вцепившись пальцами в собственное лицо, и сосредоточилась на одной мысли: изгнать. Мир вокруг поплыл. Цвета и формы смешались в акварельную грязь, а затем её выбросило. Не в темноту, а в просторный, залитый мягким светом зал Хогвартса.       Тишина. Вернее, не тишина, а тот самый, знакомый до боли гул студенческой болтовни. Мирный, белый шум, в котором тонули отдельные слова.       Желанный мир.       Гермиона в изнеможении опустила голову на сложенные на столе руки. У неё получилось. Она сумела не только осознать сон, но и вытолкнуть из него незваного гостя. Впервые за долгое время её сознание не боролось, а отдыхало, растворяясь в теплой, безопасной ностальгии.       Но даже в этой безопасности мысли текли обрывками, как полусонные реки, неспособные собраться в четкое русло. Пока за её спиной знакомый смех. Сначала один, потом второй, они слился в единый, нарастающий хохот, перебиваемый резкими хлопками.       Она медленно подняла голову и обернулась.       Все лица в зале такие дружелюбные, нейтральные секунду назад, теперь были искажены гримасами насмешки.       Они заливались визгливым, истеричным смехом, тыкая в неё пальцами. Она не понимала причины. Не видела ничего смешного на себе. Но их смех был как физический удар. Мирный сон сменился клоунским, жестоким фарсом, где она была посмешищем, в которое летели невидимые, но обжигающие помидоры.       Инстинктивно она опустила взгляд на себя и сердце упало, провалившись куда-то в ледяную пустоту.       Она стояла голая посреди огромного зала.       Волна жгучего, всепоглощающего стыда накрыла с головой. Она судорожно попыталась прикрыться руками, но это лишь усилило хохот, который теперь гремел, как гром. Сквозь слёзы унижения её взгляд, ища хоть крупицу поддержки, инстинктивно метнулся к привычному месту — к столу Гриффиндора, к Гарри и Рону.       Они сидели напротив. И они тоже смеялись.       Гарри, её самый верный друг, хлопал в ладоши, а его обычно добрые глаза были сужены от безудержного веселья. Рон, красный от смеха, показывал на неё пальцем. А между ними, развалившись с королевской небрежностью, сидел он.       Драко Малфой. Его острые, точёные черты сейчас были искажены не злобой, а той же унизительной насмешкой. Он смотрел на неё, жалобно склонив голову набок. Пока его лицо, как пластилин, перетекало в утрированную гримасу презрительного хохота.       — Так вот какой твой самый жалкий кошмар? — его голос прорезал гамму, тихий и ясный. — А я-то думал, ты боишься просрочить срок сдачи книг в библиотеке. Как банально, Грейнджер. Но познавательно.       Он медленно провел языком по верхней губе, его взгляд скользнул по её беспомощно прикрытому телу с холодным, аналитическим интересом.       — Теперь мне не терпится узнать… какие у тебя грязные фантазии. Вот это позабавит меня куда сильнее.       С его последним словом окружение задрожало и поплыло. Стены, столы, хихикающие лица. Всё расплавилось, как свечной воск под пламенем.       Гермиона с резким, леденящим всхлипом вынырнула из сна, будто из ледяной купели. В темноту своей спальни. Одеяло было сброшено на пол, а тело била крупная дрожь. Не от холода, а от стыда и осознания: он не просто вторгается. Он выкапывает. И он только начал копать глубже.

***

      Гермиона стояла над подносом, который должен был отправиться к Малфою. Её взгляд, острый и безжалостный, был прикован не к еде, а к маленькому флакону в её руке. Зелье цвета ядовитого морского льда покачивалось внутри, и каждая его волна была наполнена тихой, сладкой местью.       Он думал, что победил? Что нашёл лазейку в её сознание, заднюю дверь, ведущую прямо в святилище её сна? Он заполнял её ночи тенями, насилуя покой образами, от которых она просыпалась с криком, зажатым в горле, и с сердцем, выпрыгивающим из груди.        Что ж. Гермиона Грейнджер всегда умела находить выход.       Даже если путь зарос терновником, она прорубала его мачете. Даже если дороги не существовало, она прокладывала её сама, своими руками. Раз она не могла защитить границы своего сна, приняв зелье беспамятства самой, она накормит им его.       Пусть он, наконец, спит. По-настоящему. Без сновидений, без картинок, без этой чудовищной проекции, которую он запускал прямо в её голову. Пусть его ночь станет чёрным, беззвёздным бархатом. Пустым. Бесшумным.       «Ну что, Драко, – мысленно прошептала она, ловко выливая жидкость в кружку с крепким, почти чёрным кофе. – Попробуй теперь залезть ко мне в сны, когда у тебя их не будет вовсе».        Она надменно хмыкнула. Наконец-то. Гениально в своей простоте. Она не могла принять его вторжение? Так пусть он примет её контрмеры. И оставит её в покое. Хотя бы на пару ночей.       — Побольше, побольше... – бормотала она, и в её голосе звенела злорадная, ведьминская нотка.       Она, словно заправский алхимик-отравитель, разлила остатки зелья по лапше, следя, чтобы каждая нить пропиталась этим безмолвием. Идея плясала у неё перед глазами: вот он, сонный и вялый, будет клевать носом уже через полчаса. А утром, когда она проснётся выспавшаяся, ясноглазая и поймёт: контакт разорван. Он отключён. Этот мерзкий «двойной экран», на который он проецировал свои фантазии, наконец-то погас.       Она поморщилась, снова почувствовав призрачное прикосновение прошлого кошмара. Холодное, липкое. Но теперь всё кончено.       «Съешь как миленький, – думала она, с силой стуча пустым флаконом об край тарелки.»       В глубине души шевелилась ещё более тёмная мысль – найти снотворное и влить его прямо в глотку, чтобы он проспал сутки, а то и двое. Прекрасный, тихий, послушный пленник.       Но рационализм, этот вечный страж, вытеснил соблазн. Нет, не стоит.       Она взяла поднос, и на её губах играла победоносная, нервная улыбка.       — Теперь приятного аппетита, Малфой. И… спокойной ночи. Как и спокойной мне.       Она несла ему не просто еду. Она несла забвение. И в этом забвении – свою собственную, хрупкую и купленную такой ценой, свободу.

***

      Гермиона задержалась в дверях, её взгляд прилип к тарелке, которую он молча принял и поставил на стол. Он принялся, есть ту самую лапшу с видом не пленника, а гурмана на каком-нибудь ненавистном светском рауте.       Каждое движение было выверенным, медленным, полным показного достоинства. Она сжала зубы, когда он поправил воображаемые манжеты, прежде чем взять вилку, словно это был часть некоего изощренного ритуала.        Он делал вид, что не знает о её присутствии, но каждый жест кричал: «Смотри. Я все тот же».       — Спокойной ночи, Грейнджер и пусть тебе приснятся сладкие сны.       Она не удостоила его ответом. Развернулась и вышла, поднимаясь по лестнице с таким чувством, будто сбрасывает с плеч невидимый, липкий груз. «Пусть оставит свой кинофильм при себе, – яростно думала она, ступая по ступеням.       — Спи, спи. Главное что тебе ничего не приснится, Малфой. — пробубнив под нос.       Девушка совершила свой вечерний ритуал с почти воинственной точностью: умывание, чистка зубов, тёплый чай. Каждое действие было кирпичиком в стене, которая должна была отделить её от кошмаров.                 Наконец, она улеглась в постель и замерла.       И тут её охватило странное, почти детское чувство предвкушения. Казалось, она никогда ещё так сладко не устраивалась, как птичка, вернувшаяся в собственное, наконец-то безопасное гнездо. Она почти хихикала от счастья в темноте, представляя себе предстоящую ночь. Глубокую, чёрную, бездонную. Тишину внутри собственной головы.       Она устроилась поудобнее и по щелчку невидимого рубильника, отключилась. Желание заснуть, наконец, без его призрачного присутствия было так велико, что она даже не дочитала страницу в книге.                 Сознание угасло, и её поглотил сон.       Сон на этот раз встретил её не пустотой, а всплеском тёплых, живых красок. Родители. Они не помнили её наяву, но здесь, в этом заповеднике памяти, они были прежними.       Отец возился с грилем на крошечной веранде их дома, и знакомый запах древесного угля и маринада повисал в воздухе сладкой дымкой. Мама, в своей поношенной соломенной шляпе, перебирала что-то в саду, её движения были неторопливы и полны той сосредоточенной нежности, с которой обращаются с живыми вещами. Она выпалывает сорняки.       Дочь во сне показала, как легко можно было бы справиться с ними магией, одним взмахом палочки. Но не стала. Здесь, в этом сне, важна была не эффективность, а сам ритм. Мерное потрескивание углей, шелест листьев, тихое покачивание гамака. Сон тек плавно, как тёплая река по знакомому руслу, неся её вглубь самой себя. Никаких намёков на Малфоя, на его грязные фантазии. Только покой.       Потом её мягко вынесло на кухню.       Кажется это другой сон.       Пространство здесь было выстроено по законам идеальной, уютной геометрии: круглый стол, квадратные клетчатые занавески, полосатый коврик. Всё в спокойных, пастельных тонах, словно подсмотренных в книжке со сказками её детства. Это был отголосок её же собственных фантазий о хорошем.       О чём-то простом и правильном.       Обычно такие сны уводили её в Хогвартс, к друзьям. Но сегодня сон был новым, незнакомым, и оттого ещё более драгоценным. Милые подробности. Половники над плитой, будто сошедшие с экранов тех кулинарных передач, что она смотрела в детстве. Кукольная чистота и порядок — говорили об одном: этот сон был подарком. Наградой.        За спиной что-то шкворчало на сковороде. Жирный, аппетитный, домашний звук. Гермиона во сне, уже в фартуке в горошек, ловко перебирала ингредиенты для завтрака, и от этого простого действия исходила такая глубокая, безмятежная радость.              Сон намекал на будущее, которое она когда-то так наивно и так страстно хотела: взрослая жизнь. Не героическая, не полная подвигов, а мирная. Где есть любящий муж, смех детей, своя кухня и эти самые шкворчащие оладья по воскресеньям. Жизнь, которая так и не случилась. И, она знала, может уже никогда не случится.       — Сегодня буду до вечера, не жди меня. Ложись спать без меня, милая.       Всё внутри неё колыхнулось и застыло одновременно. Голос был низким, спокойным, привычным и принадлежал без малейшей тени сомнения Малфою.       Гермиона резко развернулась, ожидая увидеть напротив бледное лицо с серыми, безумными зрачками и хищной, преследующей её ухмылкой.       Но реальность сна перекосилась.                 Напротив, неспешно попивая кофе из большой керамической кружки, сидел мужчина в деловом костюме. Шелковый галстук был сдвинут вбок, а на левой руке, тусклым, но неоспоримым золотом поблёскивало обручальное кольцо. Символ. Якорь. Доказательство множества прожитых вместе лет.       Мозг Гермионы, привыкший выстраивать логические цепочки, завис в хаотичном поиске объяснений. Как? Почему? Мосты между фактами рушились, не успев построиться. Малфой. Здесь. В роли покорного супруга. Домашнего, усталого, своего.       Сон, до этого момента такой сладкий и плавный, дрогнул и стал нестабильным, как поверхность воды, в которую бросили камень. Гермиона не знала сценария этой сцены. Она была в ней главной героиней, но лишённой прав режиссёра. Вместо тысячи вопросов, которые клокотали в горле, её тело действовало само. Она подплыла к нему и, жалуясь на усталость, на то, что засыпать одной стало невыносимо.        — Опять до вечера, ты так забудешь дорогу домой, — принялась наматывать на палец его галстук.                 — Постараюсь пораньше…                 А он смотрел. Смотрел на неё иначе. Не как на врага, не как на жертву или проблему. Его взгляд был отражением неизведанной, тихой территории. Страны под названием «домашность», где они были своими. На его лице не было ни привычной маски, ни насмешки. Было что-то сложнее.       Он ответил что-то, их разговор превратился в ленивую, семейную болтовню, слова которой тонули в аромате кофе и тревожном запахе подгорающего завтрака.       — Твои оладья, могут сгореть, — Драко указал пальцем, не торопясь, и в его голосе не было упрёка, только лёгкая, тёплая констатация.       — Да плевать, — выдохнула она сквозь внезапно нахлынувшую нежность и, потянулась к нему, закрывая его губы своими. — Я всё равно намесила что-то несъедобное.       Их смех прорвался сквозь поцелуй. Такой томный, игривый, синхронный.       Тот самый звук, который рождается только между двумя людьми, знающими друг друга до каждой родинки. До каждой тайной грусти.                 Звук, который был одновременно самым желанным и самым невозможным в её реальной жизни.                 Она была не наблюдателем. Не зрителем, удобно устроившимся в первом ряду перед сценой собственной жизни.       Она была заключённой. Пленницей в собственных ощущениях. Весь этот концерт — теплый свет кухни, запах палёного масла, шёлк галстука на её пальцах, вкус его губ шёл не на каком-то внешнем экране. Он разворачивался внутри. В режиме «от первого лица», с обманчивой чёткостью и ошеломляющей непосредственностью.       Но руля не было.       Её воля, её острый, всегда контролирующий всё разум, висел где-то на периферии, как отключённый интерфейс. Она не управляла пьесой. Не писала реплик. Не решала, куда повернётся сюжет в следующую секунду. Всё это делал кто-то другой. Бесстрастный и безжалостный        Автор этих галлюцинаций.       Девушка утопала в пушистой вате сна, в том его слое, где так сладко барахтаться. Где Малфой был не тюремщиком, а мужем, заботливо отодвигающим сковородку с её неудавшимися оладьями. Это было тепло, тягучее, как мёд.       И потому, когда стены кухни вдруг вздохнули и пошли волнами, окрашиваясь в грязно-жёлтый цвет, как бумага, обугленная по краям. Ощущалось, что ударило по сознанию физически. Цвета замигали, выкрикивая друг друга, как приступ световой эпилепсии. Резкая смена тональности. Кадр сменился рывком.       И вот она уже не на кухне. Она в штаб-квартире Ордена. Сердце, только что спокойное, взорвалось внутри грудной клетки, затопляя уши гулом панической бомбардировки. Снаружи в такт пульсу в дверь лупили. Глухо, тяжело, будто били не кулаком, а обухом топора, пытаясь высадить створку в это запертое пространство.       Она всё ещё видела сон, но теперь он сменил жанр. Ромком превратился в саспенс. А теперь фильм ужасов, где за кадром уже нарастал похоронный марш.       Она поняла, что пальцы судорожно сжали ручку двери изнутри. Древний инстинкт заорал: Бежать. И девушка ринулась прочь, вглубь коридора.       Кто за дверью — мозг, зажатый в тиски паники, опознать не успел. Он лишь слепо следовал чужому сценарию.       Она свернула за угол и грудь с размаху впечаталась во что-то твёрдое. В преследователя. Удар вышиб воздух, она рухнула на пол, отползая назад, пятками цепляясь за неровные доски.       Из темноты, как длинный, тощий дементор, возник он. Малфой.       Но не муж. Почти не человек. Его силуэт вобрал в себя всю тьму подвала. Она вскрикнула что-то бессвязное, но он не слушал. Его рука, холодная и цепкая, как стальная ловушка, схватила её за лодыжку. Пальцы впились в кость. И он потянул. С таким усилием, будто хотел оторвать ногу.       Она закричала по-настоящему, вживаясь в роль жертвы, которую ей навязали. Царапала пол обломанными ногтями, пытаясь зацепиться за щели, пока он волочил её по пыльному полу, как трофей. Кадры мелькали, как в плохом монтаже. Пол, потолок, его сапоги.       Он тащил её к лестнице, ведущей вниз, в самое пекло её кошмара.       — Отпусти! Пожалуйста! Помогите!       Она билась в истерике, выкрикивая мольбы в пустоту сна. Конечно, у неё не было палочки. Режиссёр этой жути не вписал магию в сценарий. Только страх. Только боль.       — Стой! Нет! Не надо!        Он не стал слушать. Рывок и он швырнул её вниз, в зев подвала. Она полетела, кубарем скатилась по ступеням и тяжело приземлилась на сырой, пахнущий плесенью и страхом пол.       Она подняла голову. За решёткой, по разные стороны от прутьев, смотрели двое. Он и она. Но теперь это были не муж и жена. Малфой стоял снаружи, и на его лице цвела гримаса глумления. От той любящей улыбки, что была секунду назад, не осталось и следа. Её просто стерли. Словно никогда и не было.       Гермиона бросилась к решётке, вцепилась в холодный металл.       — Стой! Не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня тут!       Она трясла прутья, но они не поддавались. Его силуэт, не оборачиваясь, растворялся в тени, уходил прочь, оставляя её в каменном мешке.       А она осталась рыдать. В своём же сне.       Как актриса в погорелом театре. Который играет трагедию для пустого зала, уже зная, что занавес никогда не упадёт, а спасительных аплодисментов не последует. Только тишина. Только решётка. И эхо собственных рыданий, возвращающееся к ней из темноты.       Девушка проснулась, как всегда по шаблону, вырезанному из картона её личного ада. Она чувствовала себя переломанной пополам, все кости будто вывихнуты не физической нагрузкой, а чистым, неразбавленным ужасом его ночных игр.       Первое побуждение, дикое и животное, сорваться с кровати, ворваться в подвал и придушить его голыми руками.       Как?        Как он это сделал? Она же влила в него лошадиную дозу зелья. Видела, как он пил, как ел пропитанную им лапшу. Она наблюдала, как яд тишины должен был проникнуть в его кровь и закупорить все источники снов.       Едва первые лучи солнца, бледные и равнодушные, коснулись пола, она уже была перед ним. Спектр, сотканный из ярости и недосыпа. Малфой посапывал, развалившись на матрасе, когда она с силой ударила ладонью по решётке.        — Как? — вырвалось у неё, и в этом одном слове, хриплом от крика, сдавшемся в горле за ночь, было всё: её растрёпанный вид, тени под глазами. — Как ты это делаешь. Отвечай.       Он открыл один глаз, потом второй. Медленно, как удав, потянулся и перекатился на бок, закинув руку за голову. На его лице расцветала улыбка — не просто довольная, а триумфальная. Улыбка сценариста, принявшего главную награду за лучший кошмар года.       — И тебе доброе утро, или… все же не доброе?       Он издевательски моргнул, ловя её взгляд, полный ненависти.       — Опять не выспалась? Надо себя беречь, Гермиона. Не книжки по ночам глотать, а спать. Сон продлевает жизнь.       От того, как он произнёс её имя, растянуто, с притворной заботой, с каким-то интимным, омерзительным сладковатым привкусом. Её дёрнуло мелкой судорогой. Если бы это было во сне, это звучало бы как карамель. Здесь, в сыром подвале, это было похоже на скрип мела по стеклу.       — Как, Малфой? — её голос сорвался на крик. — Я вылила в тебя дозу, от которой великан уснул бы на неделю! Чтобы ты прекратил лезть ко мне в голову. Чтобы ты остановился. А ты… ты всё равно это делаешь.       Малфой даже не удивился. Он лишь приподнял бровь, будто услышал не гневное обвинение, а подтверждение давней и приятной догадки.              Рано или поздно, — читалось в его серых, теперь абсолютно ясных глазах, — Грейнджер найдёт способ попытаться остановить его веселье.       Главное, успеть испробовать всё.       — Ты должен спать как убитый, — прошептала она. — А ты… ты всё равно там. В моей голове. Как ты это делаешь?       — Мастерство не пропьёшь, Грейнджер, — отозвался он, и его голос был медленным, сладким сиропом, в котором тонули иглы. — Как и навык, которого тебе не постичь никогда. Открою маленький секрет: даже твоё зелье — всего лишь дверная щеколда, что я могу пробить. Если я хочу проникнуть в твою голову, ничто меня не остановит. Ничто. Пока ты рядом.       Драко провёл кончиком языка по внутренней стороне нижней губы, словно пробуя на вкус её беспомощную ярость. Она застыла, а он читал её как открытую книгу. Каждую дрожь, каждый скрытый страх.       — Тебе бы лучше попрактиковаться в том, чтобы выталкивать меня оттуда, — продолжил он с притворным сочувствием. — Если, конечно, получится. Уверяю тебя, это будет сложно. Особенно когда в твоей голове столько... интересного и уходить я не хочу.       — Уж поверь мне, Малфой, я найду способ. Еще как найду. — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Её палец, указывавший на него сквозь решётку, дрожал от напряжения. — Спи, пока я не усыпила тебя навсегда.       — Постоянное применение снотворного, — он нарочито медленно, с показной заботой произнёс каждое слово, — может привести к необратимым последствиям для психики. А ты же не хочешь, чтобы я пострадал? Иначе я мало что смогу вам рассказать. А у меня много чего есть, уверен Грюм похвалит тебя за то что я могу дать тебе.       Последнюю фразу он закончил с такой фальшивой, слащавой интонацией, что у Гермионы свело скулы. Она резко развернулась, отрезая диалог на полуслове, спиной демонстрируя своё презрение.       Но он не закончил. Его взгляд, острый и цепкий, бросился ей вдогонку и заметил то, чего она не учла: пояс на её халате, накинутом наспех, развязался. И теперь, в проходе между тусклым светом подвала и тёмным коридором, ему открылся вид на её пижаму. Короткие голубые шортики из тонкого трикотажа, обтягивающие бёдра.       — Милые шортики, Грейнджер, — бросил он ей в спину, и в его голосе зазвучала знакомая, противная игривость, смесь пошлости и власти.        Она не обернулась.       — Да иди ты.       И исчезла в темноте коридора, оставив его с чувством полной, сладострастной победы.