Часть 6

      Недели слились в месяцы, текущие густой, вязкой жижей.       Гермиона жила прямо над Малфоем, запертым в подвале. Хотя «томился» — было бы слишком сильно сказано. Судя по той сытой, довольной ухмылке, его заточение сложно было назвать каторгой.       Он, похоже, совсем не скучал, методично проникая в её сны. Она так и не поняла механизма: как он узнавал, когда она засыпала?       Как он преодолевал барьер между сознанием и подсознанием с такой пугающей лёгкостью. Это постоянное, незримое вторжение действовало на нервы, истощая больше, чем любой физический труд.       Она лишь научилась различать границу, где заканчивалась реальность и начиналась его режиссура. И даже пыталась на секунду перехватить руль. Получалось ненадолго. Сон под её напором трещал, искажался, но неизменно возвращался в русло, проложенное им.       Покинуть штаб она не могла. В других убежищах и без того было тесно. Да и её место было здесь — там, где сидел её личный демон, и где она, по замыслу Грюма, должна была его «разговорить». Билет в его голову, она знала, лежал у неё в руках. Но цена, выбитая на обороте, заставляла пальцы неметь.       Это знание переросло в нечто маниакальное.       Собрания перенесли на другой штаб. Пока Гермиона, чтобы не отвлекаться от изучения целительства и поиска крестражей, просто перестала их посещать. Какой смысл таскаться на собрания, когда в твоей голове постоянно кто-то шарится.       Йога успокаивала — так же, как в детстве, когда они с мамой ходили на неё по выходным. Гермиона никогда не была гибкой. Но мама поражала её, та легко складывалась пополам, тянулась, как кошка, а дочь лишь хрустела суставами, перегибаясь через силу. Но медитация перед телевизором работала. Тело отпускало. Разум — тоже.       Именно в такие моменты Малфой замолкал в её голове.       Иногда она высыпалась под зельем — без сновидений, без него. Но переусердствовать было опасно, а она и так сидела на этом последнее время. Особенно когда успехи Ордена таяли, как снежинки на голой ладони: только что были, и вот уже влажный след.       Но она не теряла надежды. И не собиралась терять. Их ритуал с Грюмом стал до ужаса кратким.       Выходя из зала, он лишь кивал ей. В этом кивке читался немой вопрос, на который у неё не было ответа. Ей хватало сил только пожать плечами, опустив взгляд. «Ничего. Никакого прогресса».       Это «ничего» висело между ними тяжёлой, незримой глыбой. Оно расстраивало её. А судя по всё более жёсткой складке у рта Грюма это бесило его?       На секунду её пронзала мысль: он раздражён просто отсутствием информации?       Или тем, что она не использует тот самый, очевидный для всех «инструмент»? Не подкладывает себя под удар — как приманку, как живца — ради результата?       Она тут же гнала это прочь. Нет. Это он, Малфой, отравлял и это. Настраивал её восприятие, заставляя сомневаться даже в своих мотивах.       И с каждой такой мыслью клетка, в которую посадили его, казалась всё более призрачной.       А её собственная — всё более реальной.       Но Гермиона знала: она будет умнее. Хитрее. Как бы он ни хвалился своей легиллименцией — она обойдёт его. Как обходила в школе, когда получала оценки выше, оставляя его позади. Она помнила этот взгляд. Кривизна верхней губы, презрение, которое он даже не пытался скрыть: грязнокровка его обошла.       А она доказывала. Каждый раз. И сейчас докажет.       Гермиона закончила тренировку и принялась жадно пить.       Вода стекала по подбородку, но мысль уже вцепилась мёртвой хваткой: может, это шанс? Что, если демон попал в него и каким-то образом Малфой теперь зациклен на ней? Она не могла — или даже не хотела — думать, что его зависимость от неё продиктована не только желанием инкуба, но и волей самого хозяина.       Нет. Это бред.       Гермиона никогда бы не поверила, что Малфой способен испытывать к ней что-то кроме желчи, которой готов был плеваться на каждом шагу. В школе она сама засматривалась на него.       Может тогда было что-то. Может, самую малость, ровно до первого плевка. А потом она возненавидела его. Честно. Сильно. По-настоящему.       Но сейчас...       Сейчас она поймала себя на мысли, что это может быть шансом. Что, если благодаря инкубу она сможет использовать это? Хотя бы попытаться? И, не переступая через себя, не давая того, чего он хочет, — просто договориться?       Мысль жгла разум сильнее горячего масла, которое то и дело попадало на руки, когда она что-то готовила на скорую руку. Только то масло оставляло ожоги на коже. А это — выжигало что-то внутри.       Рон встретил её в узком коридоре, и его объятие было крепким, но каким-то поспешным, будто он боялся задержать её надолго.       — Рон, ты нашел книгу, что я просила?       Девушка тут же, не теряя ни секунды, приступила к просьбе.       — А та книга… Да, я её достал. Ты же просила книгу о ловушках для мифических существ. — Рон протянул ей тяжёлый, потрёпанный фолиант, от которого пахло пылью и старой магией.       Его взгляд, как всегда, когда он сомневался, стал косым и недоверчивым.       — Спасибо, Рон.       — Только ты серьёзно хочешь ему помочь?       Гермиона подавила вспышку, стараясь не выдать перемену в настроении. Если ещё хоть кто-то скажет ей это сегодня, она сорвётся.       — Мы это уже обсуждали.       — Да-да… — он отвёл взгляд. — Ладно. Делай как знаешь.       — Спасибо, — сухо сказала она.       Она оборвала разговор раньше, чем он успел начать лекцию.       Этим «спасибо» она пыталась заткнуть ему рот раньше, чем он разведёт очередную тираду о том, что она готова помогать Пожирателю смерти. У неё есть причина. Одна. Связная. Рациональная. Холодная и точная: инкуб вылезет, и, возможно, Малфой станет слабее. А значит, будет готов выложить всё, лишь бы его отпустили. Или, по крайней мере, перестанет требовать её.       Кажется, только она это понимала.       — Да, ещё раз спасибо, Рон. Нужно попробовать, — её голос прозвучал устало, но твёрдо. — Впрочем, это неплохой опыт. Понять, как вышвыривать подобных существ и знать на случай, если что-то такое повторится с кем-то из нас.       Гермиона прижала книгу к груди.       — Да-да, чисто научный интерес, конечно.       — Ну, если научный... — Рон хлопнул её по плечу. — Тогда ладно.       Не обнял. Просто хлопнул по плечу — дружески, но на бегу. Так хлопают, когда уже опаздывают. Когда не хотят слушать. Когда своё сказали и можно сваливать.       — Ладно, — он вздохнул. — Я тороплюсь. Ты, надеюсь, не спускаешься к нему одна?       Рон кивнул, будто удовлетворённый.       — Мы с Гарри уходим на задание. Не знаю, насколько.       — Будьте осторожны.       — Всегда.       Помнила она ещё как. Особенно то, что если всё пройдёт удачно, это завершится неделей празднований в каком-нибудь полуподпольном баре.        Он уже уходил, когда бросил через плечо:       — Его, кстати, никто не ищет.       Гермиона замерла.       — Малфоя. Ни Пожиратели, ни его отец. Как будто он… не нужен своим.       Слова легли тяжело.       — Значит, он бесполезен, — пожал плечами Рон. — А таких долго не держат.       Но мысль, что её считают беспомощной, сидела под кожей и гноилась. Она давно начала замечать: они относятся к ней как к чему-то хрустальному. Что должно стоять на полке и не трогать. Может, она надумывает и это не так. Хотя у неё и без того куча дел: искать крестражи, обучаться у Помфри.       Как же ей не хватало просто погоняться по лесу. Полетать на драконе.       Но последнее время всё менялось. Даже дружба с ними. Ничто не вечно, промелькнуло в голове. Особенно когда каждый день непредсказуем.       Рон говорил сжато, как докладывал сведения из проверенного источника. Гермиона поняла. Малфоя не ждут, он стал ненужным. Как такое возможно? Особенно если свои знают, где он.       — Поэтому, какой бы он ни был в своих рядах, теперь он — хлам. Бесполезный, — Рон пожал плечами, жестом вынося окончательный вердикт о судьбе бывшего одноклассника. — Раз он не говорит, и его не на кого обменять. Значит, в нем нет проку. И он исчезнет отсюда.       Друг ушёл, оставив Гермиону наедине с этой мыслью. Она хмыкнула, попытавшись изобразить на лице что-то вроде победного облегчения, и даже фальшиво подняла большой палец. Радость? Да, конечно. Он наконец свалит. Не только из подвала, но и из её снов. Исчезнет. Проблема разрешится сама собой.       Но под этим тонким слоем показного торжества копошилось нечто иное. Он стал слабее в её глазах. Не физически, но как угроза, как фактор власти. Он был бесполезен. Отброшен своими.       Это знание было новым оружием. Как бы ни пролезал он в её сны, как червь сквозь щели, теперь у неё был щит. Его унижение, его одиночество, его полная ненужность ни ей, ни своим. Всё это можно было обратить против него. Возможно, даже перестать бояться.       Все эти месяцы: Малфой не пытался сбежать.       Он не проявлял ни малейшего рвения. Ни намёка на бунт. Ни попытки подкупить домового эльфа, не говоря уже о прямой атаке на решётку или чары. Гермиона была уверена в защите — древние руны, вплетённые в металл, мощные отсасывающие чары на стенах.       Но инкуб?       Насколько он силён? Она проглотила множество книг и поняла: класс демонов, к которому он принадлежит, может давать хозяину выносливость. У Малфоя она определённо была. Да, он сидел в заперти, и по его меркам стал хуже есть — хотя ничего плохого не было в супе или другой магловской еде, которую она ему приносила. Но он всё равно выглядел бодрее. Значит ли, что инкуб делает его сильнее?       И что, если однажды он просто проломит клетку и сбежит?       Или, если бы мог, давно бы это сделал. А что, если он может — но не делает?       Но если он не делает этого, потому что сам хочет оставаться тут. Инкуб для него — билет, который привёл его в штаб?       Гермиона осознала ужасную теорию, в которую не хотела верить. Что, если он здесь, чтобы проникнуть? Чтобы призвать Лорда? Чтобы понять, где они прячут Гарри, где расположение всех важных штабов. Пока она тут пытается вытащить демона, Малфой строит план, как добраться до Поттера и сдать его Лорду.       Она уже не могла думать ни о чём, выстраивая пирамиды теорий о нём.       Или всё было куда прозрачнее? Что он действительно сломан? Для своих и для чужих. Что он настолько не принёс пользы Лорду, что его пропажа была попросту пустяком.       Так же Малфой не боялся ни плена, ни, судя по всему, смерти, которая могла настигнуть его, стоило Ордену решить, что он бесполезен. Эта мысль казалась логичной — зачем держать балласт?       Но он вёл себя так, будто смерть была для него просто ещё одним скучным фактом, вроде погоды за окном.       Гермиона вспоминала один из дней, когда принесла Малфою еду. Она встала так близко, что лишь секундой позже осознала — он мог легко схватить её. Хотя она всегда была настороже, просчитывала каждый шаг, каждый жест, будто выполняла сложный протокол безопасности. Но Малфой даже не дрогнул. Не сделал ни одного движения, чтобы вырвать у неё палочку, хотя шанс был более чем реальным.       Тогда Гермиона решила: он просто выжидает.       Затаился в тени, как хищник в кустах, и ждёт идеального момента, чтобы наброситься. Но день за днём, наблюдая за ним, она замечала странную закономерность. Он вёл себя не как паук, плетущий сеть, а скорее как заключённый, который смирился со своей клеткой.       Она всё ещё пыталась вытеснить его из головы, но это удавалось не всегда. Особенно когда он намеренно задевал её. Словом, взглядом, намёком. Её мысли тут же выплёскивались через край, как молоко из кипящей кастрюли.       Но что сильнее всего беспокоило её. Он ни разу не попытался через её разум выведать что-то важное. Ни планов побега, ни способов снять защитные чары, ни даже намёка на её истинные цели. Словно ему было глубоко, совершенно плевать на освобождение.       Пришло время узнать, почему.       Гермиона обошла его, медленно, как хирург вокруг операционного стола. Её взгляд скользил не только по его лицу, но и по всему существу, словно она составляла исчерпывающий доклад по трансфигурации сложного, опасного объекта.       — Теперь у меня складывается впечатление, Малфой, что ты не особо жаждешь уйти отсюда.       Драко щёлкнул пальцами.       — Какая ты проницательная, Грейнджер.       Даже когда она методично копала под него, он восседал на своём чёртовом троне из подвальной грязи и высокомерия. Ни тени паники. Или он мастерски её скрывал, или её не было вовсе.       — Пожиратели тебя не ищут. Отец даже не пытается обменять своего сына. Почему?       Он лениво потянулся к прутьям.       — Тогда почему про тебя забыли, Малфой?       — Не забыли. — Голос стал жёстче. — Просто любой, кто попал в плен, уже считается предателем. Для своих. Для чужих.       Гермиона вздрогнула. Он впервые сказал это вслух.       Ей отчаянно хотелось кольнуть, проткнуть его броню хоть чем-то. Хоть отточенной зубочисткой, пока он каждый раз колол её лоботомической иглой своих взглядов и намёков.       — Или совершил нечто, за что теперь тебя считают прокажёнными даже среди своих?       Драко лениво потянулся к решётке, вытянув руки в приглашающем жесте, словно собирался поведать великую тайну. Гермиона не сдвинулась с места. Чёрта, которую она прочертила в уме, осталась нерушимой.       — Нет, Грейнджер. — Голос его звучал почти ласково, отчего становилось ещё более жутко. — Раскрою тебе секретик, раз ты их так любишь. Такие, как я, там не считаются расходным материалом. Нас не бросают на амбразуру, как пушечное мясо. Такие, как я — не солдаты. Мы — инструменты. Лезвия, которые Владыка точит для особых дел. Оружие, которое не меняет мир — а перекраивает его.       Он медленно выпрямился, и в глазах вспыхнул тот самый, ядовитый огонь чистокровного высокомерия.       — По мне так, тебя оставили свои же.       — В отличие от тебя, львица, что верит в добро и справедливость, меня растили на более весомых доводах реальности. Не на лозунгах. На рельефе долга. На понимании, что моя кровь — не привилегия для праздности. Это обуза ответственности. Отец…       Здесь его голос на миг дрогнул — едва уловимо, но Гермиона уловила. Трещина в броне. Но он тут же закалил её вновь.       — Отец вбивал в меня, что преданность Владыке — не рабство. Это естественный порядок вещей. Как гравитация. Для таких, как ты, это тирания. Для таких, как я — единственно возможная гармония. Тот мир, что строится, и как бы вы ни пытались его остановить — он уже запущен. Тёмный Лорд победит. Это лишь вопрос времени.       — Этого не случится.       — Оглянись, Грейнджер. — Он усмехнулся, но в усмешке не было торжества. — Он уже победил.       Гермиона готова была заткнуть уши, лишь бы не слушать. Она никогда не сдастся. Будет бороться до последнего. Особенно когда главный её стержень это вера в то, что она не позволит разворовать её мир.       — Это не твой мир, Грейнджер. — снова читая ее голову.       И снова влез. Не дал ей ответить. Хотя зачем? Она могла молчать, а Драко, кажется, был способен говорить сам с собой бесконечно.       — И никогда не будет твоим. — Он посмотрел на неё странно. Не с привычной злостью, а с чем-то, чему она не могла подобрать названия. — Только вот зачем ты пришла в него и приняла письмо из школы. А главное, не сбежала когда началось война?       — Не все бегут, Малфой. Но думаю, тебе этого не понять.       Вопрос прозвучал не как обвинение. Не как фанатичная убеждённость в том, что таким, как она, не место в его мире. Будто он видел то, чего не видела она. Будто знал, что в его мире её ждёт что-то ужасное.       — Это ты в него не вписываешься. Ты в нем чужая, а я свой. Так что дам тебе совет, — его голос стал почти тихим. — Если хочешь жить — собирай манатки и вали в свой мир магглов. Подальше отсюда.       Гермиона смотрела на него и не могла понять: это ловушка? Провокация? Или единственное честное предупреждение, на которое он вообще способен?       И, что самое страшное, — впервые она не была уверена, что хочет знать ответ.       Он снова откинулся, и тень легла на его острые скулы.       Драко закончил, и в воздухе повисло тяжёлое молчание. Он был фанатиком. Идеально отточенным, опасным фанатиком. Его клетка была не только вокруг него. Она была внутри. И эта внутренняя клетка — из догм, долга и ледяной преданности была, пожалуй, прочнее любой решётки.       — Это ты говоришь, или твой хозяин приказывает тебе так гавкать? — Гермиона шевельнула головой в издевательском наклоне, бросая слова, как камни в клетку с тигром.       Малфой рванулся вперёд с такой внезапной яростью, что она инстинктивно отшатнулась, хотя решётка и держала его на привязи. Звон металла пронёсся по подвалу. Он выдохнул, и его голос стал низким, обволакивающим ядом:       — Ох, грязнокровка, когда я выберусь ты будешь разговаривать иначе. — Его палец, бледный и изящный, медленно провёл по холодному металлу прутьев, будто ощупывая её щёку сквозь них. — Я ведь читаю тебя, как раскрытую книгу, когда ты дрожишь. Твой страх… он пахнет миндалём и потом. Ты боишься того дня, когда между нами не будет этой решётки.       — Этого не случится. Как и того, что я была права. Ты не нужен никому. Даже своему отцу.       Она видела, как сузились его зрачки. Микроскопическое, но безошибочное попадание.       — И я почти уверена, — продолжала она, складывая в уме обрывки сведений, отчётов, намёков, — тебя убьют, как только ты перешагнёшь порог этого штаба. Потому что на тебе уже стоит клеймо. Клеймо того, кто слишком долго был в плену у врага.       Она поджала губы, выстраивая цепочку неопровержимой, железной логики.       — Ты думаешь, ты — ценный игрок? Я думаю, ты — расходный материал для Реддла. И единственная причина, почему ты ещё дышишь и корчишь здесь из себя козыря, храня сведения это чтобы свои же не пришли и не пришили тебя, как досадную утечку информации. Ты не хранитель тайн, Малфой. Ты — испорченный инструмент, который слишком долго пролежал в руках врага.       Она сложила руки на груди, завершив мысль. Попадание в самое яблочко. В самый центр мишени.       Маг замер. А затем его лицо расплылось в акульей улыбке. Широкой, беззвучной, лишённой всякой теплоты. От неё в сыром воздухе подвала стало на несколько градусов холоднее.       Особенно сейчас. Особенно когда в памяти Гермионы, точно грязная плёнка, прокручивались обрывки тех самых фантазий, что он вплетал в её сны.       — Знаешь, Грейнджер, почему такие, как я, побеждают. Пока твой Орден проигрывает? — Он не ждал ответа. Ответ был отлит в бронзе его тона. — Потому что в нас нет тупой, размазанной жалости к каждой никчёмной жизни. К той грязи, что вы зовёте друзьями. Вы подберете любую побитую собаку, лишь бы спасти «заблудшую душу». А мы... — он поднял руку, как Цезарь, зачитывающий указ, — мы ценим эффективность. Которая, строит новый мир. И которая выжигает слабость дотла.       Он говорил ровно, без дрожи, но в каждом слове звенела холодная сталь догмы.       — Меня не ищут не потому, что я бесполезен. А потому, что любой пленник — уже предатель. В глазах своих. В глазах чужих. Поэтому я не боюсь ваших пыток или смерти.       Драко кивнул плечами с такой неестественной, почти механической уверенностью, что у Гермионы в груди что-то ёкнуло.       — И знаешь почему?       — Ну и почему же?       — Я уже мёртв. С того самого момента как спас тебя и попал сюда.       И он ухмыльнулся лишь одним уголком рта, читая её мысли, как будто они были отпечатаны у неё на лбу. Конечно, это осознание, что он спас её и тем самым подписал себе приговор.       Малфой уловил этот диссонанс в ней. Этот разрыв между долгом и чувством, между ненавистью и признательностью. Он видел, как она пытается сшить эти лоскуты воедино и как ткань рвётся у неё в руках.       Либо от рук своих, либо от рук чужих. И где эта черта — не имело значения. Казнь уже была подписана, дата выбита на его внутреннем надгробии.       — Меня казнят на месте, как предателя тайн, как только я явлюсь на порог. Они не будут разбираться, и спрашивать меня сдал я все тайны или нет. Так что не думай, что я боюсь. Смерть — вполне обыденное действие для того, кто принял Тёмную метку.       Но последние слова дались ему с какой-то сухостью в горле. Звучало так, будто он не желал такой участи, но уже подписал себе приговор собственной кровью.       Это был долг, вбитый в него тем самым папашей. Который оставил ему в наследство не только чистую кровь и состояние, но и преданность шизику, наградившему его меткой.       Ах, да, еще и билетом в мгновенную смерть.       — Но ты можешь помочь нам, и я обещаю…       Малфой даже не дослушал её. Его смех разорвал тишину подвала. Резкий, сухой, почти истеричный, будто он вот-вот подавится собственным цинизмом.       — Салазар, Грейнджер!       Он вытер мнимую слезу с уголка глаза, гримаса насмешки исказила его черты.       — Мне не нужна твоя жалкая защита, потому что вы и себя-то защитить не в состоянии. Сколько ваших уже подохло? Не счесть.       Драко знал это слишком хорошо: Орден трещал по швам. Но произнести это вслух значило бы развернуть нож у себя в кишках.       — Тебе внушают это твоя пропаганда.       — Это тебе внушают, что у вас есть шанс победить. Но вы уже проиграли. Тогда какой смысл бороться?       — Потому что так нужно.       — Потому что для тебя это самоубийство! — рявкнул он, подавшись вперёд.       В его голосе не было торжества. Не было привычной ядовитой насмешки. Было что-то другое. Злое, отчаянное, почти дикое. Он всеми доводами пытался переубедить эту дуру. Достучаться. Заставить её спрятаться. Оставить Орден.       Потому что если она не спрячется, не оставит эту войну — её ждёт что-то кошмарное.       И этот кошмар обрушит на неё не он.       Пусть она ратовала о высших моралях и священных обетах, где-то под рёбрами, в самой глубине, пищал тот самый голосок правды: никакой защиты ему не дадут. Никогда. Но попробовать стоило. Ей нужны были знания, запертые в его голове, и оставалось лишь искать ключ. Хоть лом, который вывернет дверь его тайн. Хоть что-то.       — Если мне удастся сбежать, Орден прикончит меня. Если я явлюсь к своим — они пристрелят меня как потенциального предателя. Если передадите в Министерство под защиту там меня тоже устранят. Везде. Меня ждёт смерть того, кто уже заведомо виновен, просто попав сюда.       Он хлопнул ладонью по решётке, не в отчаянии пленника, а с почти деловым удовлетворением, словно забирал выигрышный билет из автомата.       — Поэтому остаётся это место. Единственное, где меня не убьют сразу, Грейнджер. — Он промял губы, измеряя её взглядом, каким покупатель оценивает товар на прилавке. — Место, где я ещё могу дышать. И, скажу честно, местечко оказалось не таким уж плохим. Я не чувствую здесь той… истощающей слабости, что должна быть в заточении. Да и вид… — он медленно провёл пальцем по линии своего подбородка. Его взгляд скользнул по её фигуре с откровенным, почти эстетическим интересом, — вид на тебя скрашивает будни.       Он откинулся назад, развалившись с театральной небрежностью.       — Скучать мне не приходится, как ты сама знаешь. Твои сны раскрашивают моё одиночество куда ярче любой книги или выпивки. Поэтому это скорее… курорт. Последний курорт перед тем, как я отправлюсь прямиком в ад.       — Тогда помоги нам, — голос её сорвался, став тише, но твёрже.       Она забылась, сделав шаг вперёд, в ту зону опасности, где его рука могла молнией просунуться между прутьев и вцепиться в неё. Но подкорка мозга, перегретая рационализмом, шептала. Палочка на поясе, он не посмеет, не успеет. Этот внутренний шёпот позволил ей сделать второй шаг.       Расстояние между ними сократилось физически, а значит, и метафорически. Будто это могло зацементировать хрупкий мост доверия.       — Ты скажешь, что знаешь, и уйдёшь… не просто так. С хоть чем-то чистым за душой. Сделаешь хоть что-то хорошее.       Она чувствовала, что играет в игру мышки с котом, который уже давно поймал её и лишь притворяется, что отпустил. Но всё ещё пищала и вырывалась, пытаясь достучаться до его совести. Смешно. Но разве Гермиона Грейнджер не всегда шла напролом, ломая стены там, где другие искали дверь?       Реакция Малфоя, однако, была предсказуемо ледяной. Его не трогали высокие материи.       — Как трогательно, Грейнджер. Печёшься о спасении моей грешной души? — в его голосе не было привычной иронии, лишь плоское, безжизненное любопытство.       — У каждого она есть, — парировала она, не отводя взгляда. — Просто некоторые отучились её слышать. Но это можно исправить. Если помочь им прислушаться. И я могу помочь тебе услышать ее. Мало кто будет смотреть на тебя с презрением когда узнают что ты сделал.       В горле у неё пересохло так, что каждый глоток отдавался болью. И тут случилось неожиданное: Малфой не засмеялся, не язвил. Он просто слушал. Молча, неподвижно, уставившись куда-то в пространство за её плечом. Неужели взвешивал? Неужели в этой окаменевшей глыбе цинизма что-то дрогнуло.       — Раз так, ладно. Поэтому я дам сведения вам, все, что знаю, ты получишь. А знаю я много.       Он развернулся к ней спиной, возвращаясь к своему столу, и начал медленно, с каким-то странным ритуалом, загибать рукава грязной рубашки.       — Правда? — начало сорвалось с её губ, но она проглотила конец фразы.       На корне языка уже горел привкус горечи, как после испорченного имбиря. Если он снова начнёт с этих условий, с этого бартера её тела на информацию... она выйдет из себя. Осознание того, что между ней и спасением, возможно, сотен жизней стоит лишь эта отвратительная транзакция, поднимало в горле желчь.       — Да, — перебил он её мысли, словно подслушав. — Я дам всё. Отдам, как вы просите. Но с тем же условием, что и вначале. Поэтому подумай хорошенько. Потому что у вас, можно сказать, целый клад полезных сведений прямо под боком. Но, увы... — он развёл руками в фальшивом сожалении. — Взять его вы не можете. Вот досада.       Гермиона не могла описать словами, как жаждала пустить в него что-то тёмное и жгучее.       Молнию, кислоту, чистый огонь, который бы опалил его. Испепелил до пепла, оставив на столе лишь дымящийся силуэт позора. И по каждому мускулу её лица, по сжатым, побелевшим складкам у носа, было ясно, насколько он её довёл.       Она не нашла слов. Ни острых, ни умных, ни даже просто яростных. Только комок невысказанной ярости и отвращения в горле. Она резко развернулась и вылетела из подвала.       Её трясло мелкой дрожью. Землетрясение по высшей шкале, которое шатало не только ноги, а каждый внутренний орган, будто небоскрёбы в эпицентре.